Попробуй

– Милый, тебе бы больше отдыхать, – начинает охать мама, – посмотри на себя, весь осунулся и схуднул. Ты хорошо кушаешь? Приезжай, я накормлю тебя фирменной лазаньей.

Мои брови взлетают вверх, я уже хочу начать отпираться, как ее прерывает отец.

– Не выдумывай, Линда, он взрослый парень. С голоду не умирает. К тому же, ты знаешь, что твой сын готовит так же вкусно, как и ты.

Я наблюдаю за тем, как он отец приобнимает мать за плечо и целует в висок. Та поворачивается к мужу и дарит ему теплую улыбку. Мне становится не по себе. Проявления родительских нежных чувств – это не то, к чему я готов. Поэтому я и стараюсь не приезжать к ним лишний раз.

– И все с тобой хорошо, сынок, – отец снова поворачивается ко мне, – ты хорошо выглядишь. Не ровня тому, что было раньше, когда вы только начинали играть.

– Ох, точно, как вспомню, – ахает мать, – эти вечные синяки под глазами, и, боже, какой дрянью вы питались.

Теперь я действительно закатываю глаза.

– Не наговаривай мам, лучше расскажи, как дела у вас? – перевожу я тему.

Мама начинает пространно рассказывать обо всем, что у них произошло. Все мелочи. О том, как они водили старушку Джесс к ветеринару. О том, как она поцапалась в супер-маркете с кассиром.

Мама могла бы сделать карьеру диктором новостей, потому что только она может рассказывать о бытовухе так, будто это поворотный момент в истории человечества.

Потом она переключается на рассказ том, как отец закончил ремонт в кладовой. Она серьезно выбирала самые сочные эпитеты, расписывая о том, какой же он молодец, как будто он достал ей Луну, а не просто переклеил обои и прибил пару полок.

Я слушал в пол уха, ловил себя на мысли, что постоянно отвлекаюсь. Пару дней назад мы с Амандой сдвинули наше общение с этапа “холодно” и “раздраженно” на “тепло”. Это действительно начинало работать. Но вчера я предложил не торопить события и отложить разговоры о песне на следующий раз, чтобы двигаться постепенно. Следующий раз должен был наступить сегодня вечером. Я снова пригласил ее в студию. Я действительно надеялся, что все получится. Мне действительно хотелось ей помочь.

– Эй, Кевин, ты вообще слушаешь меня? – доносится до меня голос матери, когда я понимаю, что я отключился от ее болтовни.

Черт, конечно, она заметила. У нее радар на меня. Я могу сидеть с каменным лицом, но мама все равно заметит, что мои мысли не здесь.

– А, да, конечно, – вру я, улыбаясь и пытаясь убедить ее этой улыбкой, что все впорядке.

Она смеряет меня недовольным взглядом, поджимает губы, делая вид, что собирается отругать за невнимательность. Но мы оба знаем, что она слишком мягкая, чтобы вообще кого-то ругать. Она даже не может наказать собаку, когда та раскапывает все горшки с цветами, раскидывая землю по всей кухне.

– Может, ты все-таки приедешь в гости, сынок? – спрашивает она еще более мягким тоном, чем обычно.

Я улыбаюсь ей. Мне хотелось бы доставлять матери больше удовольствия своим приездом, ибо я действительно любил ее. Как и отца. Но что-то во мне противилось этому постоянно, поэтому я пересиливал себя только на важные даты и праздники, и не минутой больше.

– Может, в следующий раз, – улыбаюсь ей я.

Она долго смотрит на меня. А потом у них что-то звенит и мать тут же вскакивает с дивана.

– Ох, у меня же пирог в духовке, – и я наблюдаю, как она суетливо убегает в сторону кухни. Мы с отцом остаемся вдвоем. Я молчу. Смотрю на него. Сам не замечаю, как немного нахмуриваюсь.

– Зря ты не приезжаешь, сынок, – в конце концов говорит он, – она скучает, – он кивает в сторону кухни, куда убежала мама, – я тоже. Ты же знаешь, мы всегда рады тебе.

– Ага, – коротко бросаю я, – ну знаешь, мне уже действительно пора. У нас репетиция. Так что, наверное, будем прощаться.

– Ну хорошо, береги себя. Не забывай звонить матери. И уж постарайся, отвечай на ее сообщения. Она переживает, когда ты молчишь по три дня.

– Ладно, – киваю я, – пока-пока.

Я смотрю на погасший экран и чувствую облегчение.

После разговора с родителями, я все еще чувствую себя слегка вымотанным, но я снова беру телефон и набираю номер Элис.

Встаю с дивана, и подхожу к окну, слушая гудки. Спустя пару секунд звонкий голос Элис прорезает динамик.

– Кевин, привет!

– Привет.

– Ты что-то хотел? – сразу спрашивает она.

– А что я не могу позвонить просто так и поболтать?

– Нет, для этого ты звонишь моему мужу, – смеется она, – так что тебе нужно?

– Ладно. Ты права. Мне нужно, чтобы ты записала аранжировку песни Аманды, и скинула мне файл, – говорю я быстро свою просьбу.

– Хммм… – вопросительно тянет Элис, – вы решили исключить меня из репетиций? Ты же понимаешь, что мелодия еще сырая.

– Конечно. Никто не исключает тебя. Просто мы пытаемся… наладить контакт. И я хочу чтобы один или два раза мы порепетировали наедине. Ты можешь отвлекать, а я хочу, чтобы она доверяла мне.

– Порепетировали наедине, говоришь? – игриво тянет, и я уже могу представить, какое у нее лицо, – мы точно говорим о репетициях? Или кое-кто пытается приударить за милашкой Амандой?

Ну конечно, что еще она могла сказать.

– Не неси пургу, Элис. Ты меня знаешь, я не смешиваю работу и личную жизнь, – мрачно говорю я.

– Как будто у тебя были случаи, когда нужно было смешать работу и личную жизнь, – смеется подруга, – к тому же, Аманда – это не работа. Ты просто помогаешь ей.

– Слушай, может мы закроем эту тему? – не выдерживаю я.

Элис ведет так себя всю жизнь, сколько мы знакомы. Она все время включает сваху. Раньше она знакомила меня со всеми своими подругами, надеясь, что мы будем тусоваться парами. Этого не сложилось. Теперь вот это. Надо говорить, что ее намеки мешали мне задвинуть в голове мысли, о том, что меня действительно привлекала Аманда. Я уже принял тот факт, что по какой-то необъяснимой причине, я находил ее привлекательной. Но это еще ничего не значило.

– Ладно-ладно, я запишу клавиши. Но ты же знаешь, качество звука при записи на диктофон будет так себе. Это тебе не звукозаписывающая студия.

– Не важно. Пока хватит и такой записи. А потом мы порепетируем вживую. Только Элис… – добавляю я, – постарайся сделать это сегодня.

– Ого. А ты требовательный, – смеется она.

– Получится?

– Да-да, придется отменить свой перерыв и заняться этим. Но все получится.

– Супер, буду ждать от тебя готовый файл, – говорю я, и прощаюсь с Элис.

***

В студии творится вакханалия. Когда сегодня после разговора с родителями, я приехал в студию, мы собрались с ребятами драйвово пошуметь. Тем более, что к нам должен был присоединиться Итан. И после трехчасовой прожарки нашей мелодии, мы были на взводе, на адреналине. Получалось круто. Виолончель Итана действительно звучала вместе с нами. И я был чертовски доволен собой за то что откопал этого парня. Даже Мэтт был доволен.

– Весьма неплохо, да? – говорит он, когда мы доигрываем второй куплет, над которым работали последние пол часа.

– Ага, осталось добить кульминацию.

– Сделаем это в следующий раз, – кивает Мэтт, откручивая крышку от бутылки воды.

Итан кивает, складывая смычок.

– Это то, что вы хотели? – спрашивает он.

– Это то, что ты хотел? – перекидывает Мэтт вопрос Тэду. Тэд изначально был вдохновителем идеи добавить струнных.

– Ага, – быстро кивает он и подходит к Итану, – ты крут, парень. Реально. Ты бы мог стать популярным. Ты играешь один?

– Эмм, нет. Не совсем. У меня есть небольшой коллектив. Мы играем каверы в основном. Девушка солистка.

– Звучит прикольно, – говорит Тэд, – что насчет своего материала? Ты неплохо импровизируешь. Почему нет?

– Есть наработки, – немного смущенно отвечает Итан, – но мы пока ничего не записывали.

– Это вы зря, – пожимает плечами Тэд.

Я, кинув палочки на кресло, иду к холодильнику и достаю оттуда бутылку ледяной воды. Выпиваю. Осматриваясь, вижу, в какой треш за несколько часов мы превратили пространство. Провода разбросанные. Подушки из под кресел валяются на полу. Банки из-под энергетиков, которые раскидал Тэд по всему периметру. Придется прибраться, пока не пришла Аманда.

Ребята еще немного болтают, обсуждают, что мы будем делать с остатком песни. А потом Тэд кивает мне:

– Может, зависнем в баре?

Я хмурюсь.

– Нет, у меня планы.

С чего вдруг такие предложения?

– Ну как хочешь. Потом не говори, что я не предлагал, – пожимает плечами он.

Я тоже пожимаю плечами.

Спустя десять минут и Мэтт и Тэд сваливают, Итан задерживается со мной, пока я хожу по студии, и пытаюсь навести хоть какую-то видимость порядка.

– Классно поиграли, – говорит он, – не думал, что получится так круто.

– Да, звучит интересно, – соглашаюсь я.

– Если честно, я не сразу поверил, что это реальность и меня пригласили играть с The Words. Я думал, вы ребята, в основном зависаете в Лондоне, а не тут.

– Когда как, – пожимаю плечами я, – одно время мы жили в Лондоне. Сейчас вернулись. У нас здесь семьи.

– А где вы записываетесь? Здесь у вас ничего нет.

Он обводит взглядом студию. Действительно. У нас просто репетиционная точка. Не больше, не меньше.

– В основном… в Лондоне. Иногда в местных студиях.

– Но у нас тут всего две студии, – хмурится Итан, – и у них какая-та бешеная загруженность.

– Дааа, – киваю я, – есть такое.

Откровенно говоря, в нашем городке есть проблемы в музыкальной индустрии. У нас много классных молодых коллективов и одиночных музыкантов, но им приходится прям изголяться, чтобы найти себе место для репетиций или записать демо в профессиональной студии. И все, кто ищут какой-то реальной популярности или карьеры, в конце концов уезжают отсюда.

– Ты мог поехать в Лондон, – говорю я, – у тебя реально талант, я думаю, там бы тебя оторвали с руками и ногами.

Итан хмурится.

– Эээ, нет, я вроде как прикипел к своим ребятам.

Я киваю. В этот момент дверь открывается и на пороге возникает Аманда. Ее глаза широко распахнуты, она выглядит запыхавшейся, волосы снова спутаны, похоже ветром.

– Привет, – улыбается она и я замечаю, что я ждал эту улыбку.

Затем ее взгляд путешествует по студии, и она видит Итана.

– О, я не вовремя?

– Нет, – быстро поправляю я, – это Итан. Итан, это Аманда.

– Привет, Аманда.

Она проходит внутрь, вешает свою куртку на крючок и разворачивается к Итану.

– Приятно познакомиться, – говорит она. Ее голос звучит мягко, ее взгляд падает на его виолончель, – а ты значит… играешь на этом?

– Ага, – улыбается он.

– Эмм, да, – вмешиваюсь я, – Итан помогает нам записать струнную партию для новой песни.

– Ух ты, круто, – довольно тянет она и воодушевленно рассматривает его инструмент, – мне нравится. Виолончель звучит сексуально, – заявляет она с таким видом, будто действительно находит только один инструмент возбуждающим.

Я сглатываю. Мысли о ней в таком ключе не рождают ничего невинного. Что за девушка вообще, в один момент, она жутко смущается, а в другой шутит про сексуальность гребаной виолончели.

Аманда поворачивается ко мне:

– Думаю, к вашему репертуару виолончель особенно зайдет, – она как-то необычно поигрывает бровями и улыбается.

– А ты, Аманда, чем занимаешься?

– О, я всего лишь тестировщик приложений, – машет рукой она, и легко откидывает волосы, мне открывается вид на ее шею и ключицы, и я почему-то глупо пялюсь, – но я немного пою, и вот решила попробовать написать песню. Кевин мне помогает, – кивает она.

– Круто, – улыбается ей Итан, и я наблюдаю за тем, как они с довольно заинтересованным выражением лица поглядывают друг на друга. Взгляд Аманды мягко скользит по его лицу, опускается ниже. Ее улыбка мягкая. Губы приоткрыты. И мне вдруг кажется, что сексуальным она находит не только его инструмент. Я резко втягиваю носом воздух, пытаясь развидеть это. Они продолжают болтать. А я лишь думаю о том, как легко у них это получается, и о том, как мне не нравится ее заинтересованный взгляд.

Черт. Это ненормально. Я несколько раз дал ей понять, что она меня не интересует. Она вполне свободна, чтобы флиртовать с кем-то еще. Но эта мысль почему-то просто режет мне мозг на части.

Глава 15: Аманда

Глава 15: Аманда

– Но я немного пою, и решила попробовать написать песню. Кевин мне помогает.

– Круто. Ты написала мелодию? Или?

– Нет-нет, только текст. Я не музыкант. Не умею играть. Но хотела бы научиться, на самом деле.

Итан улыбается мне.

– Что ж, если у тебя появится желание, все получится. В конце концов если твой выбор падет на что-то струнное, ты можешь обратиться ко мне.

– Ммм, – тяну я заинтересованно. Вряд ли бы мне захотелось самой играть на виолончели, но мысль о том, что этот парень учил бы меня чему-то такому почему-то отзывается в теле легким волнением. Он очень приятный парень.

Признаюсь, я была удивлена, когда зашла в студию, и застала здесь не только Кевина. Но в том, как держит себя Итан было что-то цепляющее. А еще у него была очаровательная улыбка. И красивые руки. Но он же виолончелист, черт возьми. У них у всех красивые руки. Полагаю, их раздают в комплекте со смычком.

– Ладно, приятно было поболтать и познакомиться, но мне уже пора, – говорит он, и хватая чехол со своим инструментом, устремляется к выходу.

– Мне тоже, – улыбаюсь я ему вслед, – буду рада пересечься еще.

– Пока! – он машет мне и Кевину, и, когда я поворачиваюсь к Кевину, который был удивительно молчалив последние пять минут, то вижу, что он, странно прищурившись, провожает взглядом Итана.

– Приятный парень, – говорю я, когда дверь за Итаном закрывается, – вы взяли его на совсем?

– Нет, только одно демо, – жестко отвечает Кевин. Затем прокашливается и уже мягче добавляет, – как настроение?

– Настроение? – переспрашиваю я.

– Ага, – отвечает он, – готова попробовать еще раз?

Он кивает на микрофон, который стоит в середине студии.

– Разве мы не ждем Элис?

– Не-а, я попросил Элис записать аранжировку, чтобы мы могли порепетировать вдвоем.

Я сглатываю. Дыхание немного перехватывает.

– Порепетировать вдвоем?

Тереблю ткань на груди своего кардигана, чтобы отвлечься. Почему-то краска снова прилипает к моим щекам.

– Ага, – Кевин подходит ближе, – я решил, так будет лучше. Чтобы мы в конце концов могли сонастроиться друг с другом.

Я снова сглатываю. Сонастроиться друг с другом – это точно из оперы репетиций?

– Доверие… – говорит он своим глубоким голосом, подходит еще ближе. А в этой студии всегда было так… душно? Или у меня что-то с дыханием?

Расстояние между нами быстро сокращается, и мне кажется, что сейчас он скажет что-то еще, что окончательно загонит меня в краску. Но потом Кевин резко улыбается. Самой добродушной улыбкой, на которую он мог быть способен.

– Расслабься. Никакого давления.

Я немного размораживаюсь.

– Честно говоря, расслабление – это не то, что я сейчас чувствую, – говорю я.

Кевин окидывает меня долгим взглядом и затем кивает на кресло неподалеку.

– Присядь. Будешь чай или кофе?

– Ага. Чай.

Он исчезает за дверью, ведущую в еще одну комнату, пока я осматриваюсь. Чего я опять разнервничалась? Вдох-выдох. Расслабься, Аманда. Вы уже прошли этап неловкости и раздражение. Он тут, чтобы помочь тебе.

Когда Кевин возвращается ко мне, держа в руке кружку с чаем, я спокойно улыбаюсь. Отлично, самовнушение работает. Все супер.

Он передает мне кружку, и слишком быстро одергивает руку.

– Итак… – тянет он, отходя от меня и доставая свой мобильник, копается в нем какое-то время, и спустя время колонка, стоявшая неподалеку от меня издает брякающий звук. И еще спустя несколько секунду из нее начинает играть мелодия. Аккомпанемент к моей песне.

– Элис записала только первую часть, тут где-то минута. Я предлагаю сегодня поработать над ней. Ты могла бы рассказать мне что хочешь от этой песни. Какие чувства она должна вызывать, эмоции, – Кевин прокашливается и смотрит на меня.

Я киваю. Возможно, не совсем уверенно. Делаю глоток чая.

– Или если тебе все еще некомфортно, мы можем отложить, и попробовать в другой раз.

– Нет! – резко говорю я, – ну я вроде как хотела закончить ее к определенной дате. Это уже через месяц. Так что я не думаю, что откладывать неизбежное имеет смысл, – заканчиваю я уже не так резко.

Кевин хмурится и садится на стул напротив меня.

– Расскажешь, почему через месяц?

– Ну… – тяну я, понимая, что мы пришли к тому, откуда начали. Я должна поделиться тем, что это песня для меня представляет.

– Я не давлю, – Кевин поднимает руки.

Я смеюсь.

– Ты стал чересчур мягкий. Переигрываешь.

– Просто хочу удостовериться, что у нас все идет нормально.

– У нас все нормально. Я не сахарная, Кевин.

– Хорошо.

– Я хотела закончить эту песню к определенной дате, потому что это песня о моей сестре, – быстро говорю я. Надо уже закончить этот бессмысленный акт отпирания. – И через месяц годовщина ее… – я сглатываю, – смерти.

Лицо Кевина не меняется, когда я вываливаю на него это, и я благодарна ему за это. Он лишь слегка сщуривается.

– Соболезную, – коротко говорит он.

– Только не надо излишней жалости, окей? Это неприятный факт из жизни моей семьи, но он меня не определяет, как человека. Я живу дальше. И эта песня… она не мрачная, и она не про горе. Она про потерю, да. Но я хочу чтобы эта была светлая грусть, ясно? – быстро тараторю я.

Кевин сглатывает:

– Более чем.

Он некоторое время смотрит на меня, пока я продолжаю пить чай, а потом спрашивает:

– Когда это произошло?

– А?

– Ты сказала, что через месяц годовщина. Сколько прошло?

– Пять лет.

Он кивает. А я зачем-то добавляю:

– Мейси, моей племяннице, будет 5 лет в этот день.

Супер, обычно я много болтаю, но не говорю больше чем у меня спрашивают. А тут решила вывалить все сразу.

Кевин поднимает на меня взгляд.

– Твоя племянница? Дочь твоей умершей сестры.

– Ага.

– Черт… – выругивается он, – прости, я не подумал…

– Расслабься, Кевин, – теперь уже я успокаиваю его, – это просто жизнь, у всех случается дерьмо в жизни.

– Черт, обычно дерьмо в жизни что-то в духе “меня не ценят родители” или “меня предала бывшая или бывший” или что-нибудь в этом духе, но никак не это…

– Ну что ж, у всех разное дерьмо. А тебя что предала бывшая? – спрашиваю я, улыбаясь, и пытаясь разрядить обстановку.

– Нет, – отвечает он, – я просто ляпнул это для примера.

– Кевин, – говорю я, – то, что я тебе сказала – это не секрет. Я не скрываю этого. Просто не вываливаю обычно все на малознакомых людей.

– Понимаю, – кивает он, – спасибо, что открылась, – говорит он каким-то странным тоном.

– Ну мы же вроде как решили, что мы друзья, – улыбаюсь я.

После своего откровения мне вдруг становится очень легко с ним. Как будто напряжение исчезает, и тогда я встаю и подхожу к микрофону.

– Ну что? Попробуем?

***

Когда, задержавшись на этой репетиции, я подхожу к дому, я пребываю в воодушевлении. Наконец дело сдвинулось с мертвой точки. Мы с Кевином всего лишь попробовали несколько вариантов ритма для куплетов, нащупав то, что нужно, но я ощущала такой подъем, что мне хотелось петь как Диснеевской принцессе. Как будто посреди января расцветут цветочки на моем пути. В наушниках играла музыка и я заходила во внутренний двор, немного пританцовывая.

Когда я открываю входную дверь, меня встречают два тяжелых взгляда. Родители оба сидят за обеденным столом. Перед матерью ее огромная кружка с чаем. Перед отцом – газета. Если вам кажется, что сейчас уже никто не читает газеты, то вам стоит познакомиться с моим папой. Он проведет получасовую лекцию, и приведет по меньшей мере 15 аргументов в пользу того, чтобы продолжать пользоваться газетами.

Я вытаскиваю наушники, вешаю пальто в шкаф и улыбаюсь родителям.

– Привет.

Родители невнятно кивают. Я подхожу ближе и целую их обоих в щеки. Они оба не особенно тепло реагируют. Что ж, ладно. Видимо, снова плохое настроение накрыло дом.

– Аманда, почему ты так поздно? Уже почти десять вечера, – спрашивает мама, когда я отхожу к кухонной стойке и наливаю себе воды из кувшина.

– Ага, я знаю. Детское время, – пожимаю плечами.

– Мы волновались, – тихо говорит мама.

Я делаю глоток воды.

– Вы могли позвонить и спросить, все ли у меня хорошо.

Серьезно, ни разу не было такого, чтобы я не взяла трубку, когда мне звонит кто-то из родителей. Они просто не звонят.

Отец смотрит на меня, нахмурившись, поверх газеты. Они не спрашивают, что я делала, как у меня дела. Их просто волнует, что я задержалась.

– Ты могла бы выглядеть хоть немного виноватой, – в конце концов говорит отец.

– А чем мне быть виноватой? – недоуменно спрашиваю я, – у меня есть своя жизнь, я ее живу. И я не обязана приходить домой до девяти вечера, я взрослый человек.

– А ведешь себя как ребенок, – мрачно говорит отец.

Я удивленно поднимаю брови. Все воодушевление, с которым я зашла домой, как будто спустило в унитаз.

– Грегори… – мама хватает папу за руку, намереваясь его… что? Что она пытается сделать каждый раз? Успокоить? Но здесь нечего успокаивать. Они оба выглядят как ничего не выражающие роботы.

– Хорошо, я веду себя как ребенок, – соглашаюсь я, понимая, что вести этот спор бессмысленно.

Допиваю воду, ставлю стакан в сушку и двигаюсь в сторону лестницы на второй этаж, где расположена моя комната.

На лестнице слышу за собой тихие шаги.

– Аманда? – зовет мама.

– А? – я разворачиваюсь.

– Милая, мы просто переживаем за тебя. Не надо воспринимать все в штыки.

– Я не воспринимаю, – мягко отвечаю я.

Мама хмурится.

Мне становится неприятно от самой себя. Мои родители застряли в горе, но я продолжаю ждать от них какой-то адекватной реакции на мир, и на меня, и сама обижаюсь, когда не получаю ее. Мой психотерапевт Лаура сказала бы, что я живу в нереалистических ожиданиях.

– Просто раньше ты никогда не задерживалась так допоздна, – говорит мама, – а последнее время…

А последнее время я вдруг решила вылезти из кокона, в котором сидела так долго и начать наконец жить свою жизнь.

– Что последнее время?

Мама стоит, хмурится, теребит рукава своего свитера.

– У тебя появился парень, милая? – спрашивает она мягко, – если да, то просто расскажи. Мы бы хотели знать, познакомиться с ним. Чтобы мы с отцом не переживали.

– Никто у меня не появился, – раздраженно отвечаю я, – я просто занимаюсь кое-чем важным для себя. Да и если бы он появился, мам, я бы не стала вести его сразу знакомиться с вами. Сейчас так никто не делает. Нужно сначала узнать друг друга получше, а потом уже знакомиться с родителями.

– Но мы знали Сэма с самого начала.

– Потому что мы были знакомы с детства, конечно вы знали его.

– Он был хороший мальчик. Я так и не поняла, почему вы расстались.

Может, вы могли бы попробовать снова? Ты знаешь, где он сейчас? – начинает отвлеченно рассуждать мама.

– Нет, не могли, – еще более резко отвечаю я.

Мама поднимает на меня взгляд. Когда она стоит вот так ниже меня на лестнице, и я смотрю на нее сверху вниз, мне вдруг особенно начинает хотеться ее пожалеть.

– Жаль, милая. Ты же знаешь, просто нам было бы легко принять его как часть твоей жизни. Вы ведь так долго были вместе.

Я тяжело вздыхаю:

– Когда-нибудь вам придется принять кого-то другого. Но сейчас до этого еще далеко.

Мама кивает:

– Хорошо, милая. Только постарайся не задерживаться больше. Чтобы мы не волновались. Ты знаешь, как мы тебя любим.

– Я знаю. Я тоже вас люблю, – говорю я и спускаюсь ниже, чтобы обнять маму. Я обхватываю ее плечи и стараюсь действительно почувствовать тепло от этого объятия, но его нет. И от этого я чувствую себя еще более виноватой. Почему, то, что я хочу жить жизнь только отдаляет меня от родителей? Не должно быть наоборот? Разве не должны они через меня тоже становиться более открытыми?

– Ну, я пойду лягу, я немного устала, – говорю я, наконец отстранившись от мамы.