Попробуй

Потом так же медленно берет мою вторую ногу и проделывает все тоже самое.

И вот теперь я остаюсь полностью обнаженной. Неожиданно, оказалось, что эти ботфорты ещё давали мне какую-то защиту.

Теперь её нет. Я сглатываю в легкой панике.

Затем он встает, тянет меня за руку и приподнимает выше, и когда я практически становлюсь на пятки, он резко наклоняется и подхватывает меня под колени и поднимает в воздух. Я резко хватаюсь за его плечи.

– Что ты делаешь?

– Несу тебя в постель.

– Я могла бы дойти и сама.

– Я знаю. Но мне хочется тебя отнести.

Так, будто я ничего не вешу, Кевин заносит меня в спальню, и медленно и бережно укладывает на мягкие простыни.

– Так же как мне хочется сделать много всяких других вещей. В том числе – засунуть свою голову тебе между ног.

Да ну что б его! Нельзя говорить это так спокойно.

Кевин склоняется надо мной и ведет ладонью по моим ребрам, оглаживает внешнюю сторону бедер, сгибает мою ногу и продолжает гладить голень.

– Я собираюсь сделать это не потому что так надо, или потому это было правильно, а потому что я умираю, как хочу попробовать тебя на вкус.

Снова судорожный вдох вырывается из моего рта.

– Аманда, секс – это доверие. Оральный секс – это доверие в кубе. Ты доверяла мне, когда опустилась на колени там. Я хочу, чтобы ты доверилась мне снова.

– Но…

– Дорогая, ты хочешь заставить меня умолять? Потому что я могу. Я готов поклониться тебе и умолять, чтобы ты позволила довести тебя до оргазма языком?

– Я не кончу от этого. Мне будет слишком… – я ищу слова, – неловко.

Кевин проводит костяшками пальцев по внутренней стороне моего бедра. Его лицо окрашивает самоуверенная улыбка, которую мне тут же хочется стереть.

– Дай мне шанс. Если тебе покажется, что все плохо, ты просто скажешь мне остановиться.

Его пальцы начинают кружить в непосредственной близости от моего клитора, я чувствую почти невесомые касания, напоминающее перышко. Но от них мои бедра поднимаются в поисках настоящих прикосновений.

Кевин склоняется к моему телу ртом и скользит губами по груди.

Так… я же хотела чертовых экспериментов. Для меня это уже достаточно экспериментально. Наверно, я смогу это пережить.

– Ладно, – еле слышно выдыхаю я, не уверенная, что он вообще услышал это.

Но Кевин тут же на секунду застывает, губы замирают где-то рядом с моим затвердевшим соском, и он издает низкий мурчащий звук, говорящий мне о том, что он все-таки услышал мой ответ.

Но он не спешит.

Его губы скользят по моей груди, а руки круговыми движениями гладят бедра, так будто ему больше никуда не надо. Будто он только не умолял меня о другом. Будто важен именно этот момент, а не то, что будет дальше.

Его язык медленно, невыносимо медленно скользит по моей коже, заставляя гореть и нервничать одновременно.

Он оставляет влажную дорожку вниз к животу, и я чувствую, как у меня внутри все застыло от переизбытка волнения. Его руки сильнее раздвигают мои ноги, и вот… спустя бессчетное количество времени после того, как я сказала свое “ладно”, его голова все-таки ныряет мне между ног.

Паника тут же затапливает меня с головой, и я чисто инстинктивно хватаю рукой подушку и прикрываю ей лицо.

Не знаю зачем, ведь в комнате темно, и его глаза видят вовсе не мои красные щеки.

Но я ничего не могу с собой поделать. Так кажется безопаснее.

Его дыхание обдает мою кожу, а затем… короткое влажное прикосновение к клитору заставляет меня вздрогнуть.

Я замираю. Не дышу.

Мне так чертовски страшно, что сейчас он скажет что-то, что заставит меня почувствовать еще более неловко, чем раньше.

Но он сдавленно хрипит прямо там:

– Черт… ты идеальна…

А потом облизывает меня снова.

И снова.

И снова.

Медленно. Нежно. Так, что по всем моим нервным окончаниям расползается что-то, что я пока не знаю как назвать. Расслабление?

Я сама не замечаю, как легкий стон вырывается у меня из горла и тонет в подушке, которую я все еще держу у лица.

Кевин на секунду отрывается:

– Как ты?

Я мычу что-то нечленораздельное.

– Все в порядке? Потому что у меня тут все чертовски великолепно.

Его дыхание опаляет мою кожу и я, кажется, хнычу, уткнувшись в наволочку.

– Может, ты все-таки уберешь подушку? – с легким смешком спрашивает он, целуя мое колено.

– Нет, пожалуй, я все оставлю как есть.

– Твое дело, – коротко говорит он, и снова возвращается к моему клитору.

Уже не так легко как раньше, а с жадностью он приникает ко мне, и снова заставляет меня застонать.

Охххх.

Мама дорогая.

Он облизывает и посасывает. Вязко, тягуче – совершенным образом пошло. Так, будто бы ему самому это нужно больше, чем мне.

А потом я чувствую, как он скользит пальцами внутрь.

Черт.

Это слишком.

Бедра дрожат. Совершенно бесстыдный стон звучит сквозь подушку. Внутри меня растет напряжение. И вот это уже удивительно, потому что я уверена, что ни разу в жизни не кончала от кунилингуса. Хотя… то, чем занимался мой бывший теперь и назвать этим сложно.

Сейчас же… Черт. Мое тело просто плавится.

Нежные, мягкие прикосновения языка Кевина конрастируют с грубыми движениями его пальцев внутри, и мне хочется закусить подушку. Что я и делаю.

Это пытка.

– Аманда, не знаю, о чем ты там говорила, но я практически уверен, что ты сейчас кончишь. И поверь, я ничего не жду больше.

– Просто… заткнись…

Слова вырываются из меня с трудом, будто мне приходится тянуть их клещами. Он снова возвращается ко мне, и мои бедра дергаются в попытке остановить эту бешеную перегрузку ощущениями. Но он властно кладет мне ладонь на живот, прижимая к кровати.

Я сейчас сгорю, перестану существовать… я… я… я не знаю, что я.

Подушка уже не сдерживает моих стонов, и я, кажется, откидываю ее, желая отдышаться. Хватаю ртом воздух, сжимаю пальцами простынь. Все становится слишком ярким. Слишком реалистичным и нереальным одновременно.

А потом… оргазм накатывает на меня. Всеобъемлющей волной, от которой меня как будто на секунду выключает.

Все тело расслабляется. Я чувствую себя желе, из которого вытащили все кости. Ничего твердого во мне не осталось. Я могла бы впитаться в кровать сейчас.

Мой пульс по ощущениям возвращается к норме из космоса.

Кевин приподнимается и наблюдает за мной. Наши глаза встречаются.

– Что ж, я надеюсь, ты получила от такое же удовольствие, какое испытал я.

– О, замолчи! – я закатываю глаза и пинаю его ногой в ребро, – твоим эго теперь можно будет забивать гвозди?

– Ты кончила всего один раз. Это даже не разминка для моего эго.

– Ты невыносим.

– Зато ты невыносима прелестна, когда кончаешь. Я хочу увидеть это еще раз.

Все во мне снова приходит в тонус, когда Кевин быстро наклоняется ближе и целует меня. На секунду меня обескураживает вкус меня все еще ощущающийся у меня на губах, но он не дает мне подумать об этом, жадно проникая в мой рот и снова распаляя во мне огонь желания.

Мы должны продолжить. Я хочу его. Мне это нужно.

– Я надеюсь, твое непостижимое эго не забыло про презервативы, – шепчу я.

Кевин отрывается от меня.

Опирается коленом на матрас и протягивает руку к тумбочке у кровати.

Я наблюдаю за его действиями как в кино на замедленной скорости.

И у этого кино почему-то включается саундтрек.

Тихий, но знакомый звук доносится до моих ушей.

Что за… ?

Кевин на секунду поворачивается в сторону дверного проема, что дает мне понять, что я не одна это слышу.

– Ты тоже слышишь The Verve? – недоуменно спрашивает он.

Черт…

Я резко вскакиваю с кровати и лечу в сторону входной двери, где я бросила свою сумочку.

Телефон вибрирует и вступление из Bitter Sweet Symphony слышится все громче. Это мелодия стоит только на звонки мамы и папы. Достаточно громкая и узнаваемая, что я всегда услышала их звонки. А они никогда не звонят мне, когда я где-то. Почему сейчас? Что за идеальный тайминг? Почему Вселенная решила, что одного супер неловкого оргазма мне достаточно?

– Ало! – быстро отвечаю я, увидев номер папы, – что случилось?

– Маме плохо.

– Что? Почему? Что произошло?

– У нее подскочило давление.

– Ты вызвал скорую? Нет, ничего страшного. Я дал ей лекарства.

– Я сейчас приеду, – быстро говорю я и кладу трубку.

Поворачиваюсь. Поднимаю платье с пола, где я его кинула. Кевин стоит рядом, уже натянув штаны и обеспокоенно глядя на меня. Раздосадованный вздох вырывается из моей груди. Какого черта мы так растянули все эти предварительные ласки? Было бы не так обидно.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Маме плохо. Я должна ехать, – говорю, застегивая бюстгальтер и натягивая платье назад.

– Давай я поеду с тобой. Вдруг понадобится помощь.

– Не надо, все в порядке, – одеваю назад ботфорты. Наверняка, мама просто переневничала. У мамы нет особых проблем со здоровьем, – если отец решил не вызывать скорую, скорее всего – ничего серьезного.

Но я все равно не могу не поехать и не узнать.

Открываю телефон, вызываю такси.

Поворачиваюсь к Кевину. Перевожу взгляд на его косые мыщцы, частично спрятанные за брюками.

– Очень жаль, что из-за этого ты так и не кончил.

– Не говори ерунды, – он тянется рукой к моей щеке, – точно все в порядке?

– Скорее всего, ничего серьезного. Но я должна приехать домой и узнать.

– Позвони мне.

– Наверное, будет уже поздно.

– Неважно. Я дождусь твоего звонка. Позвони мне.

Кевин подходит к вешалке и бережно помогает надеть мне пальто.

Мне не хочется уходить.

Черт.

Но я должна.

Глава 33: Аманда

– Что случилось? – спрашиваю я, влетев в спальню родителей. Отец встретил меня как всегда на кухне. Как всегда с газетой. Когда я задала этот же вопрос ему, он лишь махнул в сторону спален, что-то пробурчав под нос.

В их спальне темно. Мама сидит в кресле с прикрытыми глазами и с видом глубоко уставшего человека.

– Мам?

Я шагаю внутрь комнаты и включаю торшер.

Ее глаза подрагивают.

– Милая, ты тут?

– Да, я тут, мам. Что случилось?

– Все в порядке, дорогая. Я рада, что ты пришла.

Во мне растет растет раздражение, потому что я не хотела приходить. Сегодня тот самый день, когда мне точно хотелось закончить все свои… дела.

– Ничего не в порядке, мам. Если случилось что-то, что вы позвонили мне посреди ночи. И вместо того, чтобы спать, ты тут сидишь с выражением лица полного страдания. А папа читает по кругу одну и ту же газету, – значит ничего не нормально. Так что расскажи пожалуйста, что случилось?

Она поднимает на меня глаза.

– Ого. Все чаще я ощущаю, что ты не такая уж мягкая, да?

Сейчас мне вообще не хочется быть мягкой. Черт.

Я стараюсь выдохнуть и успокоить свои нервы.

– Мам, – я усаживаюсь рядом на пол, подобрав под себя ноги. Это платье, которое я нацепила на свидание, казалось мне сексуальным. В нем я казалась себе почти что королевой драмы. Не то чтобы оно подходит для задушевных разговоров с мамой.

– Это платье очень необычное, – задумчиво замечает мама, – Куда ты ходила сегодня вечером?

– Я ходила на свидание. Не заговаривай мне зубы, мам. Что случилось у тебя?

Она тяжело вздыхает. Будто я собираюсь ее пытать, честное слово.

– Это Карл, – тихо говорит она.

О. Неужели он рассказал ей о Лоре?

Она тянется к своему телефону, который лежал рядом на маленьком стеклянном столике и показывает мне фотографию.

На ней Мейси – в руках у нее огромный красный шарик. Она держит его не за веревочку, как обычно дети держат шарики, а обнимает двумя руками. Улыбка девочки стремится захватить эту фотографию и передается мне. Я тут же улыбаюсь.

Но мама и близко не радуется этой фотографии.

Лицо мамы выражает вселенскую печаль.

Она следом протягивает мне альбом с нашими десткими фотографиями, открывая его на середине. Оттуда на меня на смотрит фотография меня и Дафни. Мы вдвоем с такими же огромными улыбками как у Мейси пытаемся обнять один воздушный шарик.

– Они так похожи, – тихо, еле слышно, говорит мама. В ее голосе отчетливо слышатся слезы. – Мейси так похожа на нашу Дафни.

– Конечно, она похожа на нее. Она же ее дочь, – говорю я, рассматривая обе фотографии.

На самом деле они не так уж и похожи. Мейси темноволасая, Дафни же была блондинкой, как и я. Их улыбки похожи, да. Но я не вижу здесь того, что видит мама. И главное, я совсем не вижу здесь того из-за чего стоит рыдать.

Но я не моя мама. Не я потеряла ребенка. Не мне приходится смотреть, как ее маленькая почти что копия смотрит с такой же улыбкой. Не мне приходится с этим жить.

– Мам, прошло 5 лет.

Глаза, которые она резко поднимает на меня, блестят какой-то эмоцией. Возможно, я звучу резче чем хотелось бы.

– Мейси была маленькой и не задавала вопросов раньше. Но скоро она станет понимать, что ты не можешь глянуть на нее без слез. Как думаешь, ей будет приятно? Она просто ребенок.

Мама молчит.

– Я понимаю, что ты скучаешь по Дафни. Что папа скучает по Дафни. Мы все скучаем. Но жизнь не закончилась.

– Как ты можешь так говорить?

– Не знаю, мам. Может потому что это правда? Жизнь отстой – но она все еще жизнь. И моя сестра бы не хотела, чтобы из-за глупого стечения обстоятельств, ее родители прекратили нормально жить.

Я встаю с пола и поправляю платье, мама молчит.

Мама всегда молчит. Ничего нового. Но в этот раз она хотя бы смотрит на меня, и что-то в ее взгляде говорит о том, что она меня слышит.

Я могла была быть мягче. В конце концов это мама. Но я просто не могу закрывать на это глаза больше.

– Ложись спать, мам, завтра будет новый день, – говорю я и протягиваю ей руку, – давай я помогу тебе лечь.

Я помогу ей встать. Она молча, перебирается в кровать. Я так же молча укрываю ее любимым одеялом, целую на ночь и когда встаю с кровати слышу:

– Твоя сестра хотела бы жить.

Ну а кто бы не хотел?

– Я знаю, мам. Спокойной ночи, – говорю я и выхожу из комнаты.

Я поднимаюсь в свою комнату и снимаю платье, затем топаю в ванную, которая прилегает к моей спальне. Смываю остатки макияжа, провожу пальцами по губам, смотрю в зеркало. Неужели это я? Девушка в охренительно красивом черном кружевном белье? Девушка, которая напялила весь этот супер “королева-драмы”-наряд, чтобы соблазнить парня и заняться сексом?

Версия той Аманды, что была в отношениях с Сэмом, никогда бы не сделала так.

Вообще версия любой Аманды хрен бы начала прелюдию с минета…

Но с Кевином я явно становлюсь сама не своя.

И почему я думаю об этом после этого ужасно грузного разговора с мамой?

Не должна ли я больше переживать о состоянии родителей? Да.

Но все о чем я могу думать, как мне обидно не получить то, что я хотела, из-за мамы с папой.

Возможно, Рокс была права, и мне нужно чуть больше личного пространства…

Я снимаю свое супер-красивое белье, накидываю пижаму и ныряю в постель, все еще прокручивая весь сегодняшний вечер.

Время два часа ночи.

Телефон вибрирует.

Я беру трубку, не глядя, уже знаю, что это Кевин. Кому еще понадобится звонить мне в это время?

– Ты так и не позвонила.

– Уже поздно, – тихо говорю я.

– И? Я же сказал, что жду твоего звонка. С твоей мамой все в порядке?

– Да, все нормально. Она просто перенервничала.

– Хм… А с тобой все в порядке? – его голос звучит неожиданно заботливо. Неожиданно после всего того, что он говорил мне этим вечером.

– Да… Нет. Не знаю.

– Как-то не похоже на тебя, – недоверчиво произносит он.

– Я не знаю, что тебе сказать, – я вдруг понимаю, что теперь не совсем понимаю как именно с ним общаться.

– Раньше у тебя не было проблем с тем, чтобы рассказывать мне все, что ты считаешь нужным.

– Да, но раньше мы и не…

– Что?

– Сам знаешь.

Он секунду молчит, потом спрашивает:

– То есть ты считаешь, что если мы видели друг друга голыми, то мы больше не можем поговорить?

– Нет. Но…

Я откидываюсь на подушку и потираю виски.

– Но?

– Но вдруг ты не хочешь говорить. Вдруг раньше ты говорил со мной обо всем, что придумывал мой мозг, потому что не мог позволить больше. Вдруг ты хочешь другие разговоры, – практически тараторю я, но все ещё шепотом.

Не знаю почему. В нашем доме нормальная звукоизоляция. Но я давно ни с кем не разговаривала посреди ночи.

– Другие разговоры?

– Ой я не знаю, все эти грязные разговоры, но по телефону…

– Я хочу все разговоры.

– Что?

– Ты слышала. Я хочу все разговоры. Я хочу грязные разговоры. Я хочу тупые разговоры. Я хочу разговоры о всякой ерунде. Я хочу откровенные разговоры, где ты открыто делишься, что тебя тревожит.

Моё сердце, кажется, делает кувырок, когда он это говорит.

– Ммм, а ты серьезно настроен, да?

– Нет, я просто хочу, чтобы ты поняла, что ты все ещё можешь поговорить со мной.

– Ладно. Хорошо, – соглашаюсь я.

– Итак, Аманда, давай начнем сначала. С тобой все в порядке?

– Не совсем. Я должна была посочувствовать маме, но вместо этого я высказала ей то, что ей было неприятно слушать. А теперь вместо того, чтобы переживать о том, каково ей, я думаю только о том, что… – я резко замолкаю, немного смутившись.

– О том, что?

– Ты будешь постоянно переспрашивать?

– Когда ты не договариваешь – да.

Я недовольно хмурюсь.

– А я думаю только о том, что мне досадно, что меня выдернули и не дали нам закончить то, что мы начали.

Кевин молчит. Но я отсюда могу представить, что за самодовольная ухмылка сейчас украсит его лицо.

– Аманда, – голос просто пышет самодовольством, – об этом точно можно не переживать. Мы вроде как никуда не торопимся.

– С чего ты взял? Вдруг я очень тороплюсь. У меня не было секса несколько месяцев.

– Если тебя это утешит – у меня не было его почти год.

– Оу..

– Ага.

– Ну все равно это не рядом со мной. Потому что до моего единственного сексуального контакта пару месяцев назад у меня было 4х летнее воздержание! Я имею право негодовать.

– Абсолютно.

– Но какая же хреновая дочь, если переживаю, из-за своего несостоявшегося секса, в то время как моим родителям плохо?

– Ты не хреновая дочь, Аманда.

– Ты просто мне поддакиваешь. Это вовсе не обязательно, – я перевожу телефон на громкую связь, кладу его рядом с собой и переворачиваюсь на бок, уставившись на цифры, считающие длительность нашего разговора.

– Я тебе не поддакиваю. Я просто говорю, что ты не хреновая дочь. Забота о себе не делает тебя хреновой дочерью.

– Ну не то чтобы унятие собственного возбуждения можно назвать заботой о себе, – саркастически отвечаю я.

– О господи, да дело же не в сексе. Ты просто устала заботиться о них прежде, чем о себе. Ты считаешь, что ты пережила потерю, лучше чем они. И это делает тебя обязанной заботиться о них. Но на самом деле – нет. Аманда, родители они и есть родители. Это они заботятся о детях, а не наоборот!

– Мы заботимся друг о друге, – сдавленно произношу я.

– Но ты не заботишься, а спасаешь. И гнобишь себя за то, что думаешь о себе. Но ты не спасатель и не психотерапевт для своих родителей. Ты просто их дочь, – он делает вдох и затем продолжает, – и ты просто девушка, которая строит свою жизнь.

Между нами повисает молчание.

Я продолжаю смотреть на прибавляющиеся секунды на таймере нашего разговора. Казалось, бы это молчание должно напрягать. Но никто из нас не стремится его нарушить.