Фея на районе

И я проснулся. И впервые мне тут паршиво и одиноко. Раньше как-то не замечал. Встанешь, оденешься – и на работу. Придешь, перекусишь – спать. Все как положено. А теперь вот… Ну правда, когда она тут была, и кот на окне сидел, было гораздо уютнее.

Надо будет правда купить сливки и чего-нибудь к чаю, вдруг она и вправду еще раз появится. Жаль, что я ей, кажется, не очень понравился. Ну, может, хоть по работе заглянет, как вчера. Кем она, интересно, работает? Так ведь и не сказала.

Глава 16

Заснула не помню, когда – в четыре утра еще гуляла под Эйфелевой башней. Вы бы знали, какая там роскошная ярмарка! А если на башню залезть, это вообще непередаваемый восторг, я даже описывать не буду, а то сама слюной захлебнусь. Под утро поднималась по витой лестнице – пешком, только пешком! – глядела вниз и думала: как жаль, что я никогда, никогда на самом деле сюда не попаду…

И тут на меня упал шкаф. И запрыгал. Открываю глаза – по спине скачет кот, на часах половина восьмого.

Давно я так быстро не собиралась.

***

Несемся так, что ветер в ушах свистит – холодный такой, мокрый ветер, вообще погодка аховая. Промораживает моментально, как педали ни крути. Даже Альбано, несмотря на всю свою независимость, похоже, слегка продрог – вон как к спине прижался! Стучу зубами, лечу не разбирая дороги. А чего ее разбирать, у меня ж Эжен, сам довезет.

Он и довез. Ветер внезапно прекращает дуть в лицо, горизонт слегка светлеет. Протираю слезящиеся глаза – а вокруг какой-то неизвестный мне дворик.

Но как, Холмс? Элементарно, Аня. Смотреть надо, куда едешь, а не спихивать ответственность на велосипед и кота.

Оглядываюсь внимательнее. Представления не имела, что в нашем городе может быть такой двор – дом построен незавершенным кольцом, вход с запада, и северному ветру сюда путь закрыт. Вот почему тут до сих пор цветут бархатцы и осенняя листва с деревьев не облетела! А выглядит как чудо.

– Который час?

Голос звучит сверху. Поднимаю голову – на перилах одного из балконов третьего этажа сидит кошка. Очень красивая кошка – серебристо-голубая. Кажется, это британка, я не очень разбираюсь в кошках. Но не могла же она спросить меня о времени!

– Милочка! Я вас спрашиваю, который час?

Ах, вот это кто! Справа от кошкиного балкона распахнуто окно, и в него выглядывает старушенция. Всклокоченная, в каком-то невнятного цвета халате. Зато у нее носище – даже мне видно, какой выдающийся! Чистая, в общем, Баба Яга. Ну, ничего, я и сама теперь не просто так себе девочка, я у нас теперь дежурная фея. Так что не будем обращать внимания на издержки воспитания некоторых особ, сделаем скидку на возраст.

Достаю телефон, гляжу на часы – ого! Половина девятого! С учетом того, что я даже не представляю, где мы сейчас, шансы мои успеть на работу приближаются к нулевым.

Поэтому, быстренько сообщив бабке время, делаю попытку изящно развернуть Эжена и рвануть на работу. Но лошадка моя артачится. Альбано и вовсе приспичило размять лапы и понюхать цветочки на клумбе. И не только понюхать. Сопротивление, в общем, бесполезно. Да и бабка не унимается:

– Милочка, будьте любезны, ближе подойдите!

Подхожу ближе к балкону. Задираю голову. Старуха выдерживает мхатовскую паузу и выдает:

– Соблаговолите зайти в магазин и купить мне молока. И полбулочки «Бородинского». Я в тридцать шестой. Второй подъезд.

В бархатцы рядом с Альбано падает какой-то предмет. Окно с треском захлопывается.

Я стою и от возмущения пошевелиться не могу. С каких это пор я обязана носить молоко каким-то незнакомым бабкам? И тут же краснеют щеки: что мне, трудно, что ли, пожилому человеку молока купить?

Альбано издает нетерпеливый мявк. Подхожу ближе. Мохнатая лапа наставника указует на предмет, только что выброшенный из окна. Это старый тряпичный кошелек с металлической застежкой – знаете, такие шарики, которые цепляются друг за друга? Сто лет таких у живых людей не видела.

Ну, если наставник велит это поднять, выбора у меня нет. Несколько даже бесить начинает это бесконечное «выбора нет» в моей новой жизни. Впрочем, был ли он у меня раньше?

Поднимаю кошелечек, мимоходом замечая, что вообще-то он шелковый, только очень уж засаленный. В кошелечке – пара купюр. Как раз на хлеб и молоко. Озираюсь в поисках магазина. Нет, во дворе ничего такого не просматривается. Надо выезжать наружу. Вот возьму сейчас и свалю со старухиными деньгами!

Но Эжен стоит как приколоченный, и все попытки крутануть педали игнорирует. Альбано тоже ведет себя так, будто никто никуда не торопится, и продолжает тыкаться наглой мордой в рыжие бархатцы. Иди, мол, бабушке помоги, чему тебя только в школе учили. Педагоги, тоже мне. Конечно, директорский нагоняй за опоздание и Антонинины вопли ждут меня, а не этих великодушных человеколюбцев!

Но, как было сказано выше, выбора у меня нет. Поэтому, оставив Альбано и Эжена под присмотром бархатцев, я выхожу из круглого дворика и моментально нахожу маленький магазинчик. Название магазинчика написано стилизованным грузинским шрифтом, и для меня оно просто бальзам на сердце! «Не горюй!» – подмигивает мне с вывески толстый усатый дядька, ужасно похожий на толстяков Пиросмани. Собственно, Пиросмани ведь и рисовал вывески, так что, при известном раскладе, это может быть и оригинал. Только вот как он попал сюда, к нам?

Есть ли там молоко? Какая разница! На работу я все равно опоздала, а не зайти в такую прекрасную лавочку – себя не уважать. И я спускаюсь в подвальчик по разбитым каменным ступенькам.

Будете смеяться, молоко там есть! И «Бородинский», и карамельки, и вообще все, что должно быть в нормальном магазине. А еще там есть грецкие орехи, чурчхела, пахлава и толстый веселый дядька, как две капли воды похожий на того, что глядел на меня с вывески. Только усы у него не черные, а седые. Так что он не дядька, а дед.

– Заходи дорогая, как я рад тебя видеть!

Дед, похоже, на самом деле рад. У него что, такой напряг с покупателями, что даже случайная девица за счастье?

– Молока, пожалуйста, и полбулки «Бородинского», – говорю строго.

– Самого лучшего молока тебе дам, и хлеб только что привезли! Свежий, теплый еще! – дед достает из холодильника молоко в бутылке, потом хватает огромный нож и одним движением кромсает надвое темный, почти черный кирпичик.

Я достаю кошелечек Бабы-Яги и протягиваю ему сто рублей:

– Этого хватит?

Дед смотрит на кошелек и обнажает белые зубы – как ему удалось сохранить такой роскошный оскал?

– Андреевна тебя отправила, да? Что сразу не сказала? Подожди тогда. Вот, передай ей, скажи, от Георгия.

И он грузит в пакет с молоком и «Бородинским» чурчхелу. А вторую протягивает мне. Я смотрю на нее и не решаюсь взять. А так хочется! Сквозь красную сладкую оболочку просвечивают орешки – грецкие, миндаль, фундук… Но в моем личном кошельке лишних денег на такую роскошь нет. Мне еще кота неделю до аванса кормить. Ищу глазами ценник – она такая чудесная, что наверняка дорогая.

– Сколько это стоит?

– Обидеть меня хочешь, да? – кустистые брови взлетают вверх. – Так бери!

Ну здрасте. Еще чего не хватало! Знаем мы эти штучки – сначала «так бери», потом «ты что вечером делаешь, пойдем барашка кушать». В его-то возрасте!

– Спасибо, я не ем сладкого, – отвечаю холодно и почему-то краснею.

– Это тебе не какое-то там сладкое, – суровеет дед Георгий. – Это чурчхела! Жена готовит! Кому попало не отдал бы – тебе отдам.

Мне становится неловко. Мотаю головой и беру пакет с покупками. Но дед Георгий уже вылез из-за прилавка и нависает надо мной:

– Зачем, дорогая, людям совсем не доверяешь? Надо доверять. Если человек тебя угостить хочет, подарок хочет сделать, разве плохо? От души угощаю, вижу, хорошая девушка, голодная, вижу. Что я должен, смотреть на это безобразие? Бери, говорю, обижусь! – и всовывает мне в руки несчастную прекрасную чурчхелу. Так, что не взять невозможно.

И я вдруг понимаю: он очень счастливый человек. У него большая семья, три сына и дочка-красавица. Замуж вышла и уехала к мужу в холодный северный город. На самом деле, город наш не такой уж северный, но гор здесь нет, а что за жизнь, когда до гор надо три дня на машине ехать? Но у внуков гимназия, родители в разъездах без конца, значит, бабушка нужна. А он что, один со своими горами будет, пока его Тинатин тут крутится? Летом-то понятно, внуков подмышку – и в родное село. А зимой? Вот и открыл магазинчик, все-таки развлечение. Жизнь его удалась, грех жаловаться, пусть и другим добрым людям счастья перепадет. Или вот хоть чурчхелы.

Я держу в руке чудесную чурчхелу бабушки Тинатин и чувствую, что сейчас заплачу – от радости, что так бывает и от раскаяния, что подумала дурное про такого хорошего человека. И еще понимаю: мне нельзя уходить просто так. Сую руку в сумку и достаю крохотную – сантиметров пять – матрешку. Румяную, в платочке и синем сарафанчике – внутри, я знаю, еще две.

– Возьмите, пожалуйста, – говорю деду, – от меня в подарок вашей Тинатин.

Он растроганно улыбается – и матрешка исчезает в его огромной мозолистой ладони.

– Ваше желание непременно сбудется, – говорю я ему, а он вдруг обнимает меня. Я, как та матрешка, почти исчезаю в его лапищах. И мне там тепло и уютно, даже немножко жаль, что он так быстро меня отпускает.

– Спасибо, дочка! Заходи еще, рад буду!

Кивнув ему – в горле почему-то комок, даже «до свиданья» не сказать – выхожу из магазинчика. Навстречу мне уже спускается какая-то тетка, в полумраке не разглядеть. Мы с трудом протискиваемся друг мимо друга. Поднимаюсь наверх – и слышу снизу:

– Здравствуй, дорогая, как я рад тебя видеть!

Глава 17

В круглом дворе, куда я возвращаюсь с молоком и хлебом, картина та же. Только Альбано сидит уже прямо в центре клумбы, смотрит вверх и воет. Если собраться с силами и не затыкать уши хотя бы полминутки, становится понятно, что это серенада. Посвящается она серебристой красавице, по-прежнему сидящей на подоконнике и делающей вид, что ничего не происходит. Вот, значит, почему я должна страдать – из-за чужой любви. Впрочем, моему пушистому ментору, похоже, ничего не светит, впору ему посочувствовать. Но я не буду, обойдется. Я пойду Яге Андреевне продукты отдам.

Поднимаюсь в тридцать шестую. Звонка там нет, на мой стук реакции никакой. Но не оставлять же пакет перед дверью, мало ли, что может случиться, а я потом отвечай. Стучу сильнее – и дверь вдруг открывается сама – медленно так, со зловещим скрипом. Прямо как в плохих ужастиках.

– Я продукты принесла, возьмите, пожалуйста, – говорю негромко.

Ноль реакции. Дверь продолжает открываться – и наконец с легким стуком приникает к стенке. Вхожу в полумрак прихожей. Положение идиотическое.

– Простите, – говорю в пустоту еще раз, – я продукты принесла.

И опять тишина. Может, ей плохо стало? Может, надо посмотреть? А может, это ловушка для таких дур, как я? Заносишь продукты старушке – а тебя бац – и сцапал ее внучок-уголовник…

Ненене, поставлю продукты – и пойду.

Ага. Как бы не так. Как только пакет принимает устойчивое положение на тумбочке, где-то в глубине квартиры хлопает дверь и раздается зычный старухин голос:

– Идите сюда, милочка.

Я сегодня на работу попаду?

Снимаю ботинки, подхватываю покупки, вхожу на кухню. А там кофейный аромат!

– Молока принесли? Отлично, сейчас кофе пить будем.

И старуха колдует над туркой, подсыпая туда что-то то из одной, то из другой баночки. Баночек этих уйма у нее, все маленькие, кругленькие, шоколадного цвета. Когда у меня будет собственная кухня, обязательно заведу себе такие же... Ой, я же опаздываю!

– Спасибо, – вежливо вру, – я не пью кофе по утрам.

Бабка замирает и медленно поворачивает голову – кажется, сейчас заскрипит в той же тональности, что и ее дверь.

– Вы, милочка, можете не пить кофе по утрам где угодно, но раз вас занесло сюда, вы его выпьете. Это не обсуждается.. А еще я угощу вас мадленками. Вы умеете печь мадленки?

Растерянно кручу головой. Разумеется, я не умею. Но откуда она знает про мадленки??? И вообще, что она там подсыпала в кофе?

– Корица и кориандр, если вам угодно знать. Ну и так, по мелочи. И перестаньте паниковать, работа ваша никуда не денется. Садитесь!

Сухой крючковатый палец старухи (ого, какой затейливый маникюр!) указует на изящный венский стул. На его круглом сидении лежит гобеленовая подушечка. Такая хорошенькая, даже неловко садиться на нее. Но я послушно сажусь – как под гипнозом.

Из окна доносятся рулады Альбано. Значит, если что, сейчас он мне не помощник. Буду погибать молодой, зато напьюсь перед смертью волшебного напитка – судя по запаху, это лучший кофе, который я пробовала в своей недолгой жизни. С другой стороны, дед Георгий бабку знает и, очевидно, до сегодняшнего дня она никого еще не съела, с чего бы ей начинать с меня? Рассматриваю ее украдкой – как прямо спину держит, даже завидно! А нос у нее вовсе не длинный, как мне показалось снизу, вполне себе благородный римский нос.

– С молоком? – спрашивает хозяйка, разливая в две кружевные фарфоровые чашки дымящийся напиток. И, не дожидаясь ответа, щедро льет молоко в обе. Одну придвигает мне, потом извлекает откуда-то блюдце с печеньем, режет аккуратными колечками чурчхелу и садится напротив. Делает глоток из своей чашки, смакует – вышло, мол, что надо! – и смотрит на меня испытующе.

– Ну, что ж вы не пьете?

Я поспешно подношу чашку ко рту. Кофе действительно божественный.

– Спасибо, очень вкусно!

– Печенье ешьте, вам нужно! – командует старуха, и я послушно беру мадленку. Потом еще одну. Вкусно. Но, пока не попробовала, казалось вкуснее.

Кофе мы допиваем в полной тишине. Когда на дне остается последний глоток, старуха решительно отбирает у меня чашку и опрокидывает ее на блюдце. Потом смотрит, что там осталось в чашке, фыркает:

– Так я и думала! Новенькая?

Я растерянно молчу. В смысле, новенькая?

– Дежуришь давно? – уточняет. Ах, вот она что имеет в виду! Но откуда ей известно, что я…

– Хоть бы предупредили, – ворчит старуха. Ей, кажется, все теперь понятно. Не то что мне. Лихим жестом она закидывает в рот мадленку и, жуя, сообщает: – Раз тебя сюда занесло, значит, Альбано тобой доволен. Поздравляю.

– Спасибо, конечно, но… да, согласна с вами, предупреждать надо! – я внезапно наглею.

– Ладно, не бухти, – примиряющее говорит старуха. – Марья Андревна я, будем знакомы, коллега.

– Из того же НИИ? – спрашиваю ехидно.

– Из того же, из того же. А как тебя звать-величать?

– Анна. Хотя, если вы про мадленки знаете, могли б и про имя догадаться.

– Про имя ты не думаешь. Ты думаешь про себя «я», – деловито отвечает Марья Андревна. – И, кстати, вообще много якаешь. А мадленки случайно совпали. Плохо ли? В общем, если какие проблемы – в работе или экзистенциально-бытовые – милости прошу ко мне.

– Но Алексей Сергеич мне про вас ничего не…

– Сергеич твой гений и растяпа. И вся их банда такая. Олухи. А я работу твою знаю наизусть. Это они тебя мне на замену наняли. Всю жизнь в должности дежурной феи. Лошадка у меня, правда, попроще была. Ну, времена другие, что уж. Как назвала-то?

- Эженом, - отвечаю.

Марья Андреевна хмыкает:

- Ишь ты! А я свой Кузнечиком звала. Зеленый был, модели Уралец, знаешь?

Я не знаю, конечно.

- Ну и ладно, - Марья Андреевна смотрит в окно. Оттуда несется очередной вопль Альбано. - Мастера твоего котенком помню. Как был обалдуй, так и остался. Ладно, засиделись мы. Дела у меня. Давай подарок – формально тебя сюда судьба привела, и встретились мы случайно.

Вот это поворот! Подарок. Что я должна подарить старшей коллеге? А подарю-ка я ей лак! Синий, с перламутром, Петрова всучила еще до того, как свозила меня на встречу со старшими. Настаивала, чтоб я ногти красила. Она периодически меня улучшает – то крем, то духи, то вот лак. Крем я на руки пускаю – они сохнут все время, потому что я перчатки ненавижу, духи нюхаю под настроение. А вот про лак забыла, так он в сумке и валялся.

– Ваше желание непременно сбудется, – старательно повторяю формулу и вкладываю в ладонь Марьи Андреевны пузырек с крышечкой-ракушкой, совершенно случайно похожей на мадленку.

Она рассматривает подарок одобрительно, откручивает крышечку, глядит, как лак поблескивает на свету.

– Молодец, – хвалит меня, – считай, пятерку на экзамене получила. Ну все, иди. А ловеласу хвостатому передай, что Изольда не про него, пусть и думать забудет.

Изольда, надо же!

Благодарю за кофе, поднимаюсь и выхожу.

– Стоять!

Замираю. Марья Андреевна сует мне в руку пакет, в котором уже нет молока и хлеба, зато лежат две чурчхелы - одна целая, другая колечками.

– Чурчхелу возьми, забыла. И мою тоже, тебе полезно, а мне сладкого нельзя, фигуру надо поддерживать.

Сладкого нельзя, а три мадленки у меня на глазах слупила, не вздрогнула. Хотя, по сравнению с чурчхелой, они, конечно, совсем-совсем диетические.

Глава 18

Когда я выхожу во двор, моя команда уже в полной готовности: Альбано как ни в чем не бывало сидит в корзинке, Эжен только что копытом не бьет.

Изольды на окне не наблюдается.

– Марья Андреевна передавала, фиг тебе, а не Изольда, – не без злорадства сообщаю коту.

Альбано фыркает: много она понимает! Ехай давай, на работу опоздаешь. Напугал, тоже мне. Да я уже так опоздала, что можно вообще не ходить!

В контору мы прибываем к одиннадцати часам. Так поздно я еще ни разу не заявлялась за всю мою недлинную офисную жизнь. Даже представить себе не могу, как будет орать Антонина, это я еще молчу про директора. Поднимаюсь на крыльцо и думаю: ну ее, поеду я правда домой, потом навру, что заболела – могу я заболеть, в конце концов?

– О, явилась не запылилась! – на крыльцо выплывает дядя Вася. – Вы чего, сговорились все? Ни начальства, ни продажников, а телефоны разрываются! Я вам не Змей Горыныч, у меня голова одна, я на три звонка сразу отвечать не умею!

– Спасибо, дядечка Васечка, что подменили! С меня шоколадка! – заискивающе верещу я, протискиваясь мимо охранника в офис.

– Не шоколадка, а коньяк. И не с тебя, а с продажников. А ты мне лучше кофейку завари как ты умеешь! – дядя Вася широко улыбается. И я несусь сначала к телефону, а потом на кухню – пулей, как я умею.

Варить коньяк… ой, то есть кофе дяде Васе приходится на полной скорости, параллельно отвечая на звонок.

Звонили и правда без перерыва. Сначала из налоговой: спрашивали директора, а когда выяснилось, что его нет, потребовали главбуха. А где я им возьму главбуха? Сразу следом - звонок из ОБЭП (что это?). Потом какой-то сиплый бас велел: «Девочка, Мартына покличь», и я не сразу сообразила, что это он директора хочет слышать. Переспросила, а бас так рявкнул, что я трубку выронила. А когда подняла и сообщила, что никаких Мартынов у нас тут нет, раздался рык и обещание, что, если я Мартына немедленно не найду, собеседник приедет лично и вырвет мне ноги. От неожиданности я бросила трубку, вырубила телефон и немножко поплакала. Вытерла глаза – и обнаружила на столе белого кота, глядящего на меня с выражением: «Я же говорил, бросай свою шарашкину контору!».

Потом, когда телефон снова заработал, директора требовали неизвестная дама (раздраженное контральто), еще одна дама (саркастическое меццо) и напоследок жена (истерический визг).

Кончилось тем, что я сорвалась на безвинного продавца воды. Но он сам виноват! Сказано ж было, три раза сказано: спасибо, не надо! Нет, давай ныть в трубку: "Может, все-таки возьмете"? Ну и огреб.

И только после этого телефоны, как по волшебству, замолчали. А я принялась за перевод. Сначала голова звенела так, что даже Париж был не в радость. Потом втянулась, и снова замелькали перед глазами рождественские огоньки. Так быстро замелькали, что к вечеру работа была закончена. А ведь обычно такой объем я перевожу не меньше трех дней. Неужели я теперь правда умею творить чудеса? Или просто текст легкий?

Так или иначе, только закончив и отправив перевод заказчику, я вдруг осознала, что ужасно хочу есть! Вот если прямо сейчас что-нибудь не проглочу, шагу шагнуть не смогу! И тут – ура! – в сумке обнаружилась чурчхела деда Георгия – то, что надо.

Впившись зубами в орехово-виноградный восторг, тащусь к кухне. И только прикончив огромную суповую чашку черного кофе и чурчхелу (всю! без остаточка! чуть веревочку, на которую она нанизана была, не проглотила!), наконец осознаю: а ведь мы с дядей Васей в офисе до сих пор одни. Ни продажников, ни рекламщиков, ни директора.

И главное – куда девалась Антонина? Ни разу за все время моей работы в этом грешном заведении она не опоздала к началу рабочего дня ни на минуту. Ни разу не брала больничного. И даже в отпуск никогда не ходила. Представить офис без нее было в принципе невозможно – и вот… Впрочем, эту загадку я все равно не разгадаю.

Вернувшись на рабочее место, обнаруживаю на своем столе Альбано. Лежит, зануда меховая, смотрит укоризненно. Ну конечно, на часах восемь. Но ведь завтра-то суббота! Можем хоть до утра по улицам кататься. Интересно, кстати, феям полагаются выходные?

Закрываю комп, собираю вещи, одеваюсь. Кот продолжает лежать на столе, на меня не смотрит. Ну и подумаешь, зато не мешает. Одеваюсь, стоя на пороге, тяну руку к выключателю.

– Господин профессор, вы как, домой идете?

Даже не фыркнул. Как будто меня тут вообще нет! Ну и ладно, пусть остается.

– Доброй ночи, профессор, – продолжаю ехидничать, – до понедельника!

Выключаю свет.

Лежит где лежал.

Да что такое-то? Включаю свет, говорю примирительно:

– Слушай, ну ладно, чего ты? Ну попозже выйдем, что такого? Хочешь, будем до полуночи кататься, пока не встретим кого-нибудь?

Не кот, а натуральный сфинкс. Замер, не шевелится. Задумываюсь, а не взять ли мне его непочтительно поперек пуза и не унести ли бесцеремонно под мышкой? Сойдет ли мне с рук этот фокус? И тут мой почтенный наставник с места выпрыгивает в полутораметровую свечку и сигает под стол. А на столе вибрирует мобильник, который я поставила на беззвучный режим и вообще про него забыла.

– Ты почему не дома? – несется из трубки суровый голос Петровой.

Почему-почему. А почему я должна быть дома? Я свободная женщина с двумя работами и подработкой, что мне делать дома в пятницу вечером? Но это разве аргумент для Петровой?

– Восемь вечера, где тебя носит? Я тут час уже под дверью караулю! Хотела сюрприз сделать – и здрасьте.

Дождавшись, когда она проорется, спокойно отвечаю:

– Выхожу с работы.

– Сиди там! – рявкает злющая Петрова. – Я щас приеду!

– Не могу, – чеканю я.

Петрова ошарашенно молчит целых пять секунд.

– В смысле – ты не можешь?

Она правда удивлена – обычно я всегда могу. Или не успеваю отказаться.

– Ты ж сама меня на вторую работу пристроила, – ехидничаю, пока она не очнулась. – Теперь я обязана три раза в день совершать объезд территории. А я и так сегодня один сеанс пропустила.

– Офигеть, – говорит Петрова. Молчит еще секунду и выдает: – Все равно сиди. С тобой поеду дежурить.

Придется ждать – не кидать же подругу. Но я, кажется, научилась с ней спорить – это что-то новенькое!

Спустя полчаса выезжаем кортежем – мы с Альбано на Эжене рулим по тротуару, Петрова на своем внедорожнике плетется вдоль обочины. Окно открыто, и мы трындим за жизнь. Вернее, Петрова трындит – у нее сенсационные новости: намечается новый роман. Насколько можно судить, новый претендент на роль сердечного друга – высокий брюнет атлетического сложения и финансовый директор какой-то партнерской компании. Кандидат наук. Ничего такой кандидат, в общем. Они с Петровой уже полгода знакомы шапочно, на днях случайно встретились на конференции и разговорились. А потом он попросил ее контакты и сказал, что позвонит, как только вернется из командировки в Бонн. Петрова уже планирует совместную поездку на Мальдивы, а потом…

…Что потом, я узнать не успеваю – Эжен вдруг резко сворачивает в подворотню, куда Петрова при всем желании пробраться не может – въезд перекрыт шлагбаумом. В знак протеста я перестаю крутить педали – и они крутятся сами, без малейшего моего усилия. Тормозить, как вы понимаете, тоже бесполезно. Под истерический клаксон петровской тачки мы скрываемся во внутреннем дворе. Тут же начинает трезвонить телефон. Достаю и, не слушая оскорбленных воплей, говорю в трубку:

– Прости, дорогая, это не я, это кот и велосипед. Спроси Ираиду, она объяснит. Как дежурство закончу, позвоню с подробностями.

В трубке наступает тишина. С удовольствием бы ее послушала, но Эжен еще раз поворачивает – и мы выруливаем из двора на параллельную улицу. Велик совершенно самостоятельно тормозит – плавно, чтоб я не слетела. Заботливый какой! Прям зло берет. Ну что я, с подругой потрещать права не имею? Я пашу как проклятая! Я…