Фея на районе

А сердце у нее какое доброе – не отказала одинокому дураку. И не выпендривалась. Надо будет правда купить сливки и чего-нибудь к чаю, вдруг она и вправду еще раз появится. Жаль, что я ей, кажется, не очень понравился. Ну, может, хоть по работе заглянет, как вчера. Кем она, интересно, работает? Так ведь и не сказала.

Глава 16

Заснула не помню, когда – в четыре утра еще гуляла под Эйфелевой башней. Вы бы знали, какая там роскошная ярмарка! А если на башню залезть, это вообще непередаваемый восторг, я даже описывать не буду, а то сама слюной захлебнусь. Под утро поднималась по витой лестнице – пешком, только пешком! – глядела вниз и думала: как жаль, что я никогда, никогда на самом деле сюда не попаду…

И тут на меня упал шкаф. И запрыгал. Открываю глаза – по спине скачет кот, на часах половина восьмого.

Давно я так быстро не собиралась.

***

Несемся так, что ветер в ушах свистит – холодный такой, мокрый ветер, вообще погодка аховая. Промораживает моментально, как педали ни крути. Даже Альбано, несмотря на всю свою независимость, похоже, слегка продрог – вон как к спине прижался! Стучу зубами, лечу не разбирая дороги. А чего ее разбирать, у меня ж Эжен, сам довезет.

Он и довез. Ветер внезапно прекращает дуть в лицо, горизонт слегка светлеет. Протираю слезящиеся глаза – а вокруг какой-то неизвестный мне дворик.

Но как, Холмс? Элементарно, Аня. Смотреть надо, куда едешь, а не спихивать ответственность на велосипед и кота.

Оглядываюсь внимательнее. Представления не имела, что в нашем городе может быть такой двор – дом построен незавершенным кольцом, вход с запада, и северному ветру сюда путь закрыт. Вот почему тут до сих пор цветут бархатцы и осенняя листва с деревьев не облетела! А выглядит как чудо.

– Который час?

Голос звучит сверху. Поднимаю голову – на перилах одного из балконов третьего этажа сидит кошка. Очень красивая кошка – серебристо-голубая. Кажется, это британка, я не очень разбираюсь в кошках. Но не могла же она спросить меня о времени!

– Милочка! Я вас спрашиваю, который час?

Ах, вот это кто! Справа от кошкиного балкона распахнуто окно, и в него выглядывает старушенция. Всклокоченная, в каком-то невнятного цвета халате. Зато у нее носище – даже мне видно, какой выдающийся! Чистая, в общем, Баба Яга. Ну, ничего, я и сама теперь не просто так себе девочка, я у нас теперь дежурная фея. Так что не будем обращать внимания на издержки воспитания некоторых особ, сделаем скидку на возраст.

Достаю телефон, гляжу на часы – ого! Половина девятого! С учетом того, что я даже не представляю, где мы сейчас, шансы мои успеть на работу приближаются к нулевым.

Поэтому, быстренько сообщив бабке время, делаю попытку изящно развернуть Эжена и рвануть на работу – но лошадка моя артачится. Альбано и вовсе приспичило размять лапы и понюхать цветочки на клумбе. И не только понюхать. Сопротивление, в общем, бесполезно. Да и бабка не унимается:

– Милочка, будьте любезны, ближе подойдите!

Подхожу ближе к балкону. Задираю голову. Старуха выдерживает мхатовскую паузу и выдает:

– Соблаговолите зайти в магазин и купить мне молока. И полбулочки «Бородинского». Я в тридцать шестой. Второй подъезд.

В бархатцы рядом с Альбано падает какой-то предмет. Окно с треском захлопывается.

Я стою, хлопая глазами. В душе зреет протест: с каких это пор я обязана носить молоко каким-то незнакомым бабкам? И тут же краснеют щеки: что мне, трудно, что ли, пожилому человеку молока купить?

Альбано издает нетерпеливый мявк. Подхожу ближе. Мохнатая лапа наставника указует на предмет, только что выброшенный из окна. Это старый тряпичный кошелек с металлической застежкой – знаете, такие шарики, которые цепляются друг за друга? Сто лет таких у живых людей не видела.

Ну, если наставник велит это поднять, выбора у меня нет. Несколько даже бесить начинает это бесконечное «выбора нет» в моей новой жизни. Впрочем, был ли он у меня раньше?

Поднимаю кошелечек, мимоходом замечая, что вообще-то он шелковый, только очень уж засаленный. В кошелечке – пара купюр. Как раз на хлеб и молоко. Озираюсь в поисках магазина. Нет, во дворе ничего такого не просматривается. Надо выезжать наружу. Вот возьму сейчас и свалю со старухиными деньгами!

Но Эжен стоит как приколоченный, и все попытки крутануть педали игнорирует. Альбано тоже делает вид, что никто никуда не едет, и продолжает тыкаться наглой мордой в коричневые бархатцы. Иди, мол, бабушке помоги, чему тебя только в школе учили. Педагоги, тоже мне. Конечно, директорский нагоняй за опоздание и Антонинины вопли ждут меня, а не этих великодушных человеколюбцев!

Но, как было сказано выше, выбора у меня нет. Поэтому, оставив Альбано и Эжена под присмотром бархатцев, я выхожу из круглого дворика и моментально нахожу маленький магазинчик. Название магазинчика написано стилизованным грузинским шрифтом, и для меня оно просто бальзам на сердце! «Не горюй!» – подмигивает мне с вывески толстый усатый дядька, ужасно похожий на толстяков Пиросмани. Собственно, Пиросмани ведь и рисовал вывески, так что, при известном раскладе, это может быть и оригинал. Только вот как он попал сюда, к нам?

Есть ли там молоко? Какая разница! На работу я все равно опоздала, а не зайти в такую прекрасную лавочку – себя не уважать. И я спускаюсь в подвальчик по разбитым каменным ступенькам.

Будете смеяться, молоко там есть! И «Бородинский», и карамельки, и вообще все, что должно быть в нормальном магазине. А еще там есть грецкие орехи, чурчхела, пахлава и толстый веселый дядька, как две капли воды похожий на того, что глядел на меня с вывески. Только усы у него не черные, а седые. Так что он не дядька, а дед.

– Заходи дорогая, как я рад тебя видеть!

Дед, похоже, на самом деле рад. У него что, такой напряг с покупателями, что даже случайная девица за счастье?

– Молока, пожалуйста, и полбулки «Бородинского», – говорю строго.

– Самого лучшего молока тебе дам, и хлеб только что привезли! Свежий, теплый еще! – дед достает из холодильника молоко в бутылке, потом хватает огромный нож и одним движением кромсает надвое темный, почти черный кирпичик.

Я достаю кошелечек Бабы-Яги и протягиваю ему сто рублей:

– Этого хватит?

Дед смотрит на кошелек и обнажает белые зубы – как ему удалось сохранить такой роскошный оскал?

– Андреевна тебя отправила, да? Что сразу не сказала? Подожди тогда. Вот, передай ей, скажи, от Георгия.

И он грузит в пакет с молоком и «Бородинским» чурчхелу. А вторую протягивает мне. Я смотрю на нее и не решаюсь взять. А так хочется! Сквозь красную сладкую оболочку просвечивают орешки – грецкие, миндаль, фундук… Но в моем личном кошельке лишних денег на такую роскошь нет. Мне еще кота неделю до аванса кормить. Ищу глазами ценник – она такая чудесная, что наверняка дорогая.

– Сколько она стоит?

– Обидеть меня хочешь, да? – кустистые брови взлетают вверх. – Так бери!

Ну здрасте. Еще чего не хватало! Знаем мы эти штучки – сначала «так бери», потом «ты что вечером делаешь, пойдем барашка кушать». В его-то возрасте!

– Спасибо, я не ем сладкого, – отвечаю холодно и почему-то краснею.

– Это тебе не какое-то там сладкое, – суровеет дед Георгий. – Это чурчхела! Жена готовит! Кому попало не отдал бы – тебе отдам.

Мне становится неловко. Мотаю головой и беру пакет с покупками. Но дед Георгий уже вылез из-за прилавка и нависает надо мной:

– Зачем, дорогая, людям совсем не доверяешь? Надо доверять. Если человек тебя угостить хочет, подарок хочет сделать, разве плохо? От души угощаю, вижу, хорошая девушка, голодная, вижу. Что я должен, смотреть на это безобразие? Бери, говорю, обижусь! – и всовывает мне в руки несчастную прекрасную чурчхелу. Так, что не взять невозможно.

И я вдруг понимаю: он очень счастливый человек. У него большая семья, три сына и дочка-красавица. Замуж вышла и уехала к мужу в холодный северный город. На самом деле, город наш не такой уж северный, но гор здесь нет, а что за жизнь, когда до гор надо три дня на машине ехать? Но у внуков гимназия, родители в разъездах без конца, значит, бабушка нужна. А он что, один со своими горами будет, пока его Тинатин тут крутится? Летом-то понятно, внуков подмышку – и в родное село. А зимой? Вот и открыл магазинчик, все-таки развлечение. Жизнь его удалась, грех жаловаться, пусть и другим добрым людям счастья перепадет. Или вот хоть чурчхелы.

Я держу в руке чудесную чурчхелу бабушки Тинатин и чувствую, что сейчас заплачу – от радости, что так бывает и от раскаяния, что подумала дурное про такого хорошего человека. И еще понимаю: мне нельзя уходить просто так. Сую руку в сумку и достаю крохотную – сантиметров пять – матрешку. Румяную, в платочке и синем сарафанчике – внутри, я знаю, еще две.

– Возьмите, пожалуйста, – говорю деду, – от меня в подарок вашей Тинатин.

Он растроганно улыбается – и матрешка исчезает в его огромной мозолистой ладони.

– Ваше желание непременно сбудется, – говорю я ему, а он вдруг обнимает меня. Я, как та матрешка, почти исчезаю в его лапищах. И мне там тепло и уютно, даже немножко жаль, что он так быстро меня отпускает.

– Спасибо, дочка! Заходи еще, рад буду!

Кивнув ему – в горле почему-то комок, даже «до свиданья» не сказать – выхожу из магазинчика. Навстречу мне уже спускается какая-то тетка, в полумраке не разглядеть. Мы с трудом протискиваемся друг мимо друга. Поднимаюсь наверх – и слышу снизу:

– Здравствуй, дорогая, как я рад тебя видеть!