Фея на районе

В отчете моего ненаглядного, конечно, полная благодать – билеты не внесены, за гостиницу денег меньше на порядок – кого волнуют какие-то там нулики, а вот закупка расходников, напротив, по отчету дороже, чем по документам – посеял чек.

– И что ж мне теперь делать? – Витька страшно возмущен.

– Ты меня спрашиваешь? Где чек профукал?

– Я знаю? Вроде, все брал. Дома, наверно, валяется.

– Дуй домой, ищи, Антонине все равно пока не до тебя.

– А нельзя без него как-нибудь, а?

– Можно. Но тогда придется доложить из своих.

– Не хотелось бы, – торгуется Витька. Как будто это от меня зависит.

– Ну не докладывай, Антонина из зарплаты вычтет – и всех делов.

– Вот ты зануда!

И почему я сразу чувствую себя виноватой, как будто это я дурацкий чек посеяла? Я вообще к его отчету отношение имею только потому, что Витька – это Витька. А тумаков он будет получать от Антонины лично, мне не достанется. Но это не значит, что я сейчас все брошу и отправлю его самого разбираться со своими бумагами.

Тут раздается звонок – шеф требует срочно соединить его с мэром. Да-да, наш директор частенько общается с высоким начальством. Набираю приемную мэрии, запрашиваю контакт, жду, пока там доложат по форме. Витька стоит, мнется. Чего тебе, глазами спрашиваю. А он на стол ко мне садится, низко-низко наклоняется, в глаза смотрит и говорит, негодяй:

– Анечка, рыбка моя, ну, может, у тебя найдется какой-нибудь чек за нужные числа на требуемую сумму?

Тут наконец раздается: «Соединяю!» – и я перевожу звонок на шефа, а сама Господи, когда Витька так близко, я последний разум теряю. И он, гад, об этом знает. Где вот я ему должна чек взять, тем более, из тверского магазина? Но Витька сидит, зудит в ухо, не занятое трубкой, бедная моя голова кружится, шеф, прежде чем разговаривать, бурчит: «Аня, зайди!» По его тону понятно, что ничего хорошего меня не ждет – и я сую руку в сумку, вываливаю на стол кучу завалявшихся на дне бумажек и говорю Витьке:

– Вот, все, что есть, может, чего и найдешь.

Витька начинает лихорадочно рыться в этой куче, а я отправляюсь к шефу – без всякого энтузиазма: могла бы сидеть препираться с Витькой, а придется выслушивать ор по поводу отсутствия на рабочем месте в законный перерыв.

В кабинете все сидят с выпученными глазами, шеф держится за сердце, тяжело дышит и молча слушает того, с кем я его только что соединила. Лысина по-прежнему багровая. Антонина, заметив меня, шепчет:

– Корвалол есть? Тащи.

Вылетаю из кабинета, несусь к аптечке. Краем глаза замечаю, что бумажки разбросаны вокруг стола, а Витька свалил. В очередной раз мельком удивившись, что ж я все-таки в нем нашла и вообще какого чорта, лечу обратно в кабинет с водой и лекарством.

Шеф уже закончил разговор. Антонина отбирает у меня пузырек и ложку, и, накапав, подносит лекарство директору. Тот послушно глотает, запивает водой и откидывается на спинку кресла, закрыв глаза. Машет всем – свободны. Народ расходится в гробовом молчании. Остается одна Антонина. Меня она тоже знаком выставляет за дверь. Чует мое сердце, грядут перемены.

В приемной пусто. Собираю бумажки, разбросанные Витькой, сажусь проверять почту. Появляется Зиночка-маркетолог.

– Ну как он там? – спрашивает Зиночка шепотом, – Можно мне зайти?

– Лучше не надо, – качаю головой, – Он не в духе.

– Тогда вот, – и Зиночка оставляет мне заявление. Она увольняется.

За ней приходят еще трое из торгового – тоже все с заявлениями. Плохо дело.

Шеф с Антониной еще час сидели, запершись, в кабинете. Наконец главбухша вышла. Процокала каблуками мимо, будто и нет меня, дохнула корвалолом. Следом за ней вышел и шеф – встрепанный как воробей, суровый как идол острова Пасхи. Поглядел сквозь меня и сказал, что появится утром. А если кто его будет спрашивать, отвечать, что в командировке и вернется не раньше следующей недели.

Ближе к концу дня заскочил Витька.

– К Антонине-то заходил? – спрашиваю.

– Конечно! Все копеечка в копеечку, даже не пикнула. Анька, ты золото! – он притягивает меня к себе за шею и звонко целует в щеку. А потом вручает шоколадку. Ту самую, которую я не ем. И я беру. И, кажется, ужасно краснею ушами.

– Чек-то нашел? – спрашиваю, стараясь ритмично дышать.

– Так я наверно у тебя его вчера и оставил, а ты в сумку сунула! Он в той кучке был, почти даже не помятый!

Это что еще за фокус? Сумка моя теперь самобранка? Вчера бутерброд, сегодня чекИнтересно, самозарождаются ли в ней при надобности крупные купюры?

Да нет, это, наверно, когда мы вчера в дверях столкнулись, чек выпал из Витькиной папки и залетел ко мне в сумку – вечно забываю ее закрыть.

– Надо как-нибудь нам с тобой кофейку, что ли попить, а? Не здесь, а на природе где-нибудь.

– На природе? Из термоса, что ли?

– Да нет, балда. В кофейне, конечно, – смеется Витька и машет с порога: – Ну все, пока, увидимся!

«Как-нибудь» – это, разумеется, такой специальный синоним «никогда». Ну и ладно. Не больно-то и хотелось.

Домой возвращаемся поздно – до полуночи почти колесили по улицам. Безрезультатно. Поймала себя на том, что волнуюсь: как же так? Неужели никому сегодня не нужна фея? В общем-то, это даже хорошо – значит, у людей и без волшебства все более или менее в порядке. Что ж я буду навязываться. И вообще, Виталина сказала, что судьба сама должна столкнуть меня с клиентом. Подозреваю, орудия судьбы – это Эжен и Альбано, потому что ведут себя эти двое на маршруте абсолютно бесцеремонно!

Заигралась, в общем. Ну какое волшебство? Кот, конечно, практически говорящий, но коты вообще умные и умеют настоять на своем. Ну а я-то при чем? Я просто делаю свою работу, совсем, кстати, несложную и к тому же приятную. Даже странно, если за нее заплатят.

Ехать сегодня было значительно легче – ноги ни капельки не болели. Все-таки Альбано маг и волшебник, вылечил вчера. И дождя не было. Ветер сдул с деревьев последние листья, дорожки стали золотые и шуршали почти как море. Золотое море – чего ж еще.

Я и размечталась – как мы с Витькой пьем кофе на морском берегу, смотрим на закат, золотящий волны, а потом друг на друга – и он вдруг понимает, как ему со мной повезло.

Как мы попадем на этот морской берег, я не стала думать – как-нибудь попадем. Или не попадем вовсе – какая, в сущности, разница. Главное, что весь вечер прямо сегодня я была с ним там – и никто не сможет сказать мне: не было этого! Даже Витька не сможет – я ж ему ни за что не скажу, что было.

И вдруг раз – родной подъезд! Как будто Эжен сам вырулил. Или Альбано его направил. Хорошо все-таки, когда ты не одна. Пусть даже твои спутники – старый велосипед и мрачный кот.

Спала как убитая, но ближе к утру мне зачем-то приснился Витька. И сказал, чтоб я не выдумывала, ни на какое море он со мной не поедет. А поедет с нормальной чикой с нормальным четвертым размером. Тут из тумана вышла Кристина из продаж на высоченных каблуках и в купальнике. Витька обнял ее за талию, и они удалились в направлении золотого моря – моего золотого моря!!!

Это так меня возмутило, что я моментально нагнала туч на сияющее закатное солнце, рубанула горизонт парочкой роскошных молний и приказала дождю вылить на этих двоих пять-шесть тонн небесной воды. Нечего тут распоряжаться!

Глава 12

Проснулась злющая и ужасно расстроенная. Запустила подушкой в стенку и немножко поревела. Ненавижу, когда мои мечты портят всякие идиотки из продаж! Тут я еще немножко поревела, а потом утешилась – никогда в жизни эта Кристина сама не придумает золотого моря. А я ей больше в мои мечты прорваться не дам. Ну и все, нечего реветь. Вставай, у тебя кот голодный.

Или ты у кота.

Выхожу на кухню заспанная-зареванная – и глаза открываются сами собой. Рот тоже открывается. На столе стоит омлет и дымится чашка кофе. С высокой молочной пенкой. На табуретке сидит Альбано и невозмутимо лакает сливки из своей чашки. С минуту я созерцаю это, не смея поверить. Ну ладно, омлет. Но капучино? Но и омлет! Как он смог, у него же лапки! Из более-менее разумных версий мне приходит в голову только Интернет. Мой кот освоил Интернет, заказал мне завтрак, открыл дверь курьеру и как-то внушил ему мысль, что все это надо сервировать. Искусством внушения он точно владеет. Но откуда у него Интернет?

Или это Старшие все заказали, чтобы внушить мне веру в его чудесные способности, а ему осталось только двери открыть? Ерунда какая-то.

Похоже, кот и правда волшебный.

Но так не бывает!

Но вот капучино.

Пока я стою столбом на пороге кухни, Альбано спокойно лакает свои сливки. Наконец отрывается от блюдца, слизывает капли с усов и сурово смотрит на меня: он что, зря все это готовил?

Нет, это я еще сплю и мне мерещится, надо пойти умыться.

Однако, когда я выхожу из ванной, вполне себе проснувшаяся, натюрморт на кухонном столе остается прежним. Кот, правда, допил свои сливки и стал еще суровее.

– Спасибо, – говорю. – Вообще-то я бы и сама...

Альбано выразительно смотрит на часы. А на часах, между прочим, семь тридцать. Так что сама я бы точно не успела. И капучино, если честно, без машины готовить не умею. Кстати, а его вообще можно приготовить без машины?

Можно, можно, ухмыляется Альбано. Ешь давай, на работу пора.

Перед тем, как выскочить, достаю шкатулку, где хранится всякая фигня – я очень люблю всякую фигню. Мимо какой-нибудь крошечной пластиковой совы на витрине киоска иногда просто не могу пройти. Или, случается, на дороге иногда валяется что-нибудь невыносимо прекрасное – отломившийся от заколки цветочек или башмачок Барби. А один раз я нашла дельфина! Настоящего дельфина, серебряного. Ну, может, не серебряного, просто из какого-то светлого металла. Хвост его скрывала голубая эмалевая волна, и мы сразу заметили друг друга: я шла по подземному переходу, а он вместе с волной лежал там на полу, и ему было ужасно грустно. Конечно, я подождала минут пятнадцать, не пройдет ли мимо, рыская взглядом по полу, дельфинова хозяйка – но нет, никто его не искал. Больше того, никто это чудо даже не заметил! Я еле успела выдернуть его из-под грязного ботинка какого-то разухабистого качка, трепавшегося по телефону.

Дельфин остался у меня. Какое-то время я даже верила, что он принесет мне счастье – дельфин все-таки! – но ничего сверхпрекрасного в моей жизни тогда не случилось, просто шкатулка пополнилась еще одной прекрасной фигнюшечкой.

Иногда, когда за окном шел дождь, или просто было паршивое настроение, я открывала шкатулочку и перебирала свои сокровища, удивляясь собственной глупости: ну зачем мне вот это все? Хотя, честно говоря, прекрасно понимала: у меня бы сердце разорвалось, если бы вот это все просто затоптала вечно спешащая публика. А тут мои душечки в безопасности, лежат себе, тихо рассказывают друг другу свои истории. Которые закончились вот тут, в симпатичной шкатулочке в форме огромного красного яблока.

Ну, то есть раньше я думала, что они закончились. А теперь, наконец, каждая история получит свое продолжение. Которого я тоже, между прочим, не узнаю – это, конечно, обидно. Но что поделать. Такая наша фейская доля: вмешиваться в чужие истории и даже не догадываться, чем это закончится. Хахаха.

В общем, теперь это все найдет себе новых хозяев. И, может быть, даже дельфин. Чем он лучше Витькиного солнышка. Захватываю горсть безделушек, кидаю в сумку, и мы выходим.

Возвращаюсь я вечером, усталая и немного растерянная. Шефа сегодня не было. Антонина орала на всех, кто появлялся у нее на пороге. Мне, правда, повезло – за день я ни разу с ней не пересеклась. Прочий народ разъехался по делам, а кому разъезжаться не положено, затаились в кабинетах. И даже почта будто вымерла. Обычно в день двадцать-тридцать писем с поручениями и мессенджер пищит все время. А тут – тишина, как будто у всех отпуск. Или интернет сломался. Текстов на перевод тоже не прислали.

Так целый день и просидела. Зато высидела себе бриллиантового дракончика. Достойное утешение.

Альбано вот был доволен – на перерыв вышли чуть раньше, вернулись чуть позже, вечером тоже до звонка слиняли. А чего сидеть? В офисе уже никого почти не было – только Антонина и дядя Вася.

Не нравится мне эта история, хоть тресни! Шеф, конечно, глубокий эконом и тонкая натура – проще сказать, жлоб и истерик, но зла я ему не желаю. А уж конторе и подавно – не самая лучшая на планете наша контора, но люди там неплохие. Не то чтобы команда мечты: сделать больше положенного – ни боже мой, кто ушел – того вмиг забыли, есть возможность спихнуть свою работу на коллегу – спихнут. Но в целом народ старается друг друга не подводить, а что еще требуется от приличных сослуживцев?

Впрочем, мне-то чего беспокоиться, у меня есть уже другая работа и, похоже, она мне нравится. Вот сегодня, например, мы с Альбано честно выполнили норму: пристроили три предмета из заветной шкатулочки. И теперь, может быть, злющая старушка с маленькой толстой собачкой дождется наконец визита своего непочтительного, но нежно любимого внука, кассиршу из соседнего супермаркета пригласит на свидание симпатичный покупатель, а у печальной хромоножки наконец перестанут болеть коленки.

Все это, думаю я, можно устроить без всякого волшебства. Бабке просто надо перестать без конца воспитывать парня и научиться просто радоваться его визитам, а хромоножке не повредили бы поход к врачу и физкультура, что ж так мучиться! С кассиршей сложнее – тут зависит от того, хочет ли этой встречи предмет ее мечтаний.

Но все равно мне приятно думать, что все у них получится, и я к этому хоть немножко причастна. Заодно от рабочих проблем отвлеклась – все-таки исполнение чужих желаний требует полной концентрации.

Но вдруг это все профанация? Вдруг я тихо схожу с ума, и Альбано с Эженом, и наши совместные прогулки мне просто мерещатся? Ну не может этого быть, чтобы кот готовил мне завтрак! И не может быть, чтобы эта вот раздача микрослонов действительно была ритуалом исполнения желаний! Мне же не объяснили толком, как это работает. Так может, оно и не работает?

Нет, вернемся к версии эксперимента. С практическими последствиями. Ну правда, если бы ко мне вот так на улице подошел человек и пообещал, что мое заветное желание сбудется, я б, конечно, не поверила. Но это я. А вдруг таких, которые поверят, гораздо больше?

И что? Ну, поверят. Как это может повлиять на реальные события их жизни? Нет, допустим, если девочка мечтает стать балериной, то, получив обещание, что мечта сбудется, она начинает заниматься, и делает успехи, и однажды выходит на сцену Большого. Но это если у нее талант, и повезет с преподавателем, и еще много всяких если А если нет?

И как следить за результатами? Альбано регистрирует клиентов по биометрии, когда я беру их за руку и заглядываю в глаза? Чушь собачья!

Но самое главное – как Альбано удается передавать мне содержимое голов людей, которых я в первый раз в жизни вижу? Нет, я и раньше довольно быстро понимала, что у человека болит, на какую мозоль ему давить не надо и как быстро утешить, если кому-то грустно. Но чтоб с такими подробностями? Наверное, я все-таки сошла с ума.

Ну и подумаешь! Честно сказать, все это мне ужасно нравится! Особенно, конечно, Альбано – не знаю, как Старшие это сделали, но он определенно настоящий волшебный кот. И интеллект у него повыше, чем у некоторых наших университетских профессоров.

Эжена я тоже полюбила. Мама всегда смеялась, когда я разговаривала со стиральной машинкой или с телефоном как с живыми. А с Эженом по-другому и не получается – он же отвечает! Пусть и не словами. И к тому же упрямится. А если кто-то умеет упрямиться, он однозначно живой! А не просто набор деталек.

Кроме того, я впервые в жизни систематически занимаюсь спортом Велопрогулки – это же спорт?

Думая обо всем этом, я готовлю ужин: себе наливаю какао, Альбано сливки. И, конечно, пачку мороженого пополам. Негусто, зато вкусно.

Пока я накрываю стол, мой кот-ученый сидит на подоконнике и пялится на окна соседних домов.

– Кушать подано, профессор! – зову я, и он величественно и изящно стекает на стоящую у окна табуретку и принимается за сливки. Любуясь на него, я ем свое мороженое и думаю, что так или иначе вскоре все разрешится, а хорошее настроение на базаре не купишь, надо наслаждаться им, пока есть.

Когда эта благая мысль посещает мою голову, Альбано поднимает башку от чашки, облизывает усы и одобрительно мыркает.

С тем я и отправляюсь в постель.

Глава 13

Четверг проходит подозрительно спокойно – шефа опять нет. Антонины, что удивительно, тоже – кажется, это впервые с тех пор, как я здесь работаю. Народ слоняется по кабинетам, перешептывается, то и дело заглядывает в приемную поинтересоваться, не появилось ли начальство. Начальство не появляется, дел совершенно никаких – до такой степени, что я успеваю навести идеальный порядок в компе.

На перерыв мы с Альбано выходим минутка в минутку. Колесим по улицам под моросящим редким дождиком, и в пустом скверике встречаем худющего растяпу средних лет в очках и шляпе. Растяпа рыщет взглядом по земле, руки его трясутся, когда он вытаскивает из кармана сигареты и зажигалку – точно что-то потерял. Альбано выпрыгивает из корзинки и приземляется прямо над связкой ключей, слегка прикрытых упавшим на них бурым листом. Только слепой мог не заметить этот ярко-красный брелок! Но растяпа наш, очевидно, еще и видит совсем паршиво. В этот раз, похоже, мы спасем человека без всякого волшебства – если, конечно, не считать того факта, что в нужный момент оказались рядом.

Соскакиваю с Эжена, поднимаю ключи и подхожу к растяпе. Он уже закурил и, когда я спрашиваю: «Простите, это ваши?» – дергается так, что сигарета вылетает из пальцев. Долго смотрит на меня, щурясь и не узнавая – неудивительно, он же меня впервые видит!

– Вы меня не знаете, я просто мимо проезжала, – поясняю.

Растяпа облегченно вздыхает и даже, кажется, собирается улыбнуться.

– Не вы потеряли? – спрашиваю и трясу связкой у него перед носом.

Он снимает очки, кладет их в карман, вглядывается в предмет, который я держу в руке. Потом снова надевает очки и еще раз вглядывается. Боже, как же трудно ему живется, бедолаге! А зрение будет падать и дальше. Надо было воспитывать в себе организованность и аккуратность, мама права! Ведь скоро он останется совсем один...

Ооо, какой тяжелый случай! Мама милая старушка, беспомощный божий одуванчик, упертая как бетонная стена, хрупкая как стеклышко – чуть что не по ней, сразу давление, сердце, скорая. Однажды, года два назад он собрался на свидание – бежала за ним по лестнице, упала, сломала шейку бедра. Пришлось свидание отменять, ехать с мамой в больницу. Потом долго выхаживать ее дома, благо, работа удаленная. Не до свиданий. Та, с кем собирался жизнь прожить, ждала-ждала, плюнула, завела себе другого. Все они такие, стонала мама, только мне ты нужен, сыночек. И слезы текли по морщинкам из прозрачных глаз, глядящих сквозь него...

Третий месяц мама лежит, и он каждый день слушает, как она без него умрет, и как он без нее он и шагу шагнуть не сможет. Дополнительно мама живописует, какие кары небесные ждут его, если он-таки шагнет. Врачи давно говорят, что ей пора ходить, но она не ходит. И он при ней, прикованный как Прометей, с исклеванной бесконечными претензиями печенью

Похоже, для него хтонь, в которой он существует сейчас – единственно возможная реальность! Он ничего не хочет, он на все готов – только бы мама была довольна. Но это невозможно – мама никогда не бывает довольна.

У человека должно быть собственное желание – хотя бы одно! Изо всех сил вслушиваюсь в хаос, гремящий в его голове: скрежет невымытых вовремя сковородок, треск рвущихся страниц с криво написанными буквами («Переписать немедленно!»), мамины чаячьи крики («Не смей! Она тебя погубит! Ты опять курил! Я жизнь на тебя положила!») и слезы («Как я буду без тебя? Умру – и не вспомнишь!»). Мама, мама, замолчи, пожалуйста!

Да, это оно. Единственное, чего он хочет сейчас по-настоящему. Мне становится не по себе. Оглядываюсь на кота. Он уже сидит в корзинке и абсолютно индифферентен. Может быть, зря я так глубоко копнула, и Растяпа всего лишь хотел найти ключи? Альбано поднимает на меня тяжелый взгляд: делай, мол, что должно, и будь что будет.

Лезу в сумку и нащупываю там крохотный ключик. Однажды на Новый год мама вручила мне сладкий подарок в шкатулке, запертой на замочек. И два таких ключика. Но они давно потерялись, еще когда я маленькая была. Этот просто на дороге лежал, а я подобрала – негоже ведь такому хорошенькому, блестящему ключику где попало валяться.

Пока Растяпа протирает запотевшие очки, пытаясь побороть жестокие сомнения в том, что ключи принадлежат ему («Вдруг все-таки не мои? А я точно свои потерял? Карманы, надо снова проверить карманы!»), жестом фокусника цепляю свой ключик к его связке.

Наконец, он произносит, чуть заикаясь:

– Да, кажется, это действительно мои. Вы меня очень выручили! Спасибо!

Вкладываю связку ему в ладонь, пытаясь поймать его взгляд за стеклами очков. Это удается, но с большим трудом. Он сжимает ключи – рука все еще трясется.

– Ваше желание непременно сбудется, – говорю. – Все будет хорошо!

– Вы уверены? – серьезно спрашивает он.

– Абсолютно, – подмигиваю ему и жму на педали. Спиной чувствую, как удивленно он смотрит мне вслед: ключи нашлись, катастрофы не случилось, не может быть! В голове его на секунду прекращается гам, и из маленькой потаенной комнатки, накрепко запертой от мамы, осторожно выглядывает наружу Тишина – у нее глаза и улыбка той, к кому мама так и не отпустила его. Оборачиваюсь, машу ему рукой. Растяпа неуверенно машет мне в ответ – кулаком, в котором крепко зажаты ключи. Я от всей души желаю ему удачи. Жалко, что я не настоящая волшебница!

Едем медленно, в ушах все еще звучат вопли из Растяпиной головы. Брр! У нас с мамой было совсем по-другому. Конечно, она иногда ворчала – как без этого! Но мне было с ней хорошо, спокойно. Когда я уехала учиться, она переживала ужасно. Приезжала в общагу, посмотреть, как я устроилась. Я тогда на нее обиделась: что я, маленькая, что ли? А она соглашалась: да, малыш, конечно, ты взрослая совсем, просто я волнуюсь, прости. Забила холодильник продуктами, повесила шторки, достала из чемодана моего медведя – и общага стала почти как дом.

Когда я приехала домой с красным дипломом и сообщением, что через неделю выхожу на работу мечты – большое издательство, приличная зарплата, командировки в Европу, – она ужасно обрадовалась. Мы весь вечер пили чай с пирожками, и мечтали, как я привезу ей из Парижа настоящего шампанского и духи Шанель. Веселились, хохотали, а потом мама вдруг побледнела и потеряла сознание.

Она пришла в себя на третий день и не узнала меня. Лежала молча, смотрела в потолок. В больнице сказали, что потребуется операция, потом дорогие лекарства, длительный уход. Что на все это нужны деньги – не потом, когда заработаю, а прямо сейчас. И что шансов даже в случае, если они найдутся, не очень много. Но с каждым днем будет становиться все меньше.

Мне тогда было все равно, что будет потом – лишь бы сейчас мама наконец посмотрела на меня как раньше. Лишь бы не надо было прощаться навсегда. Тогда я и продала квартиру Резникову.

Приехал светило из столицы, назначил консилиум, потом пригласил на консультацию, сказал, результат не гарантирован, но сделает что может. Я оплатила операцию, он и правда сделал все, что мог. Уезжая, сказал, что теперь есть шанс. Я изо всех сил надеялась, что мы с мамой этот шанс используем на все сто!

Ничего не получилось.

Хорошо, что в офисе тихо, можно спокойно реветь прямо на рабочем месте. Три года прошло, а я все еще не верю, что мамы больше нет. Живу как придется у старухи Каргиной, работаю непонятно где непонятно зачем Впрочем, понятно. Витька. Он – единственное, что осталось у меня из прошлой, светлой, детской жизни. Пусть даже сам он об этом не догадывается.

Зато теперь у меня есть Альбано, который, в отличие от Витьки, всегда рядом. Сидит прямо на столе, смотрит пристально. Потом вдруг оказывается у меня на коленях, я рассеянно глажу его, а он заводит свою кошачью песню, и мне постепенно становится легче, и я уже могу сквозь слезы разглядеть экран монитора.

Потихоньку прихожу в себя, чищу почтовый ящик – и вдруг в куче спама обнаруживаю письмо из журнала «Мир на ладони». Неожиданно! Отправляла им резюме сто лет назад, еще когда училась. Тогда не ответили, а теперь внезапно порылись в архивах? Интересное кино. Ну-ка, что там?

В качестве тестового задания просят сделать дайждест информации о рождественских ярмарках Парижа. Похоже, конечно, на попытку бесплатно добыть материал – скажут, что не подошло, а сами немножко изменят и опубликуют от чужого имени. Знаем, плавали.