Полная версия
Фея на районе
Я-то ладно. А вот что делает в девятом часу вечера на улице ребенок без верхней одежды?
Глава 19
Спешиваюсь, подхожу ближе. Мальчишка мелкий, лет восемь, не больше, тощий и явно продрог – слышно, как зубы стучат. Стоит, пританцовывает, оглядывается по сторонам. Ждет кого-то, что ли.
– Ты чего тут? – спрашиваю.
– Не ваше дело, – отвечает вежливо.
– Да нет, как раз мое, – говорю строго. – Где родители?
Он поднимает на меня глаза, набирает воздуха – и… отворачивается. Молчит.
– Слушай, – смягчаю тон, – детям нельзя одним по ночам на улице. Это опасно.
Мальчишка продолжает молча смотреть куда-то вдаль, где фонари не светят и совсем темно.
– Ты где живешь? Заблудился, наверное? Давай, я тебя домой отведу?
Он по-прежнему молчит и, кажется, всхлипывает.
– Ты же не думаешь, что я тебя одного тут оставлю, правда? И холодно ужасно!
Здесь и правда холодно. Но он сжимает зубы, чтоб не стучали и продолжает игнорировать мое присутствие.
- Не могу смотреть, как ты мерзнешь. Хочешь, я тебе свой шарф дам? – спрашиваю. И снимаю с себя любимый шарф – широкий, полосатый, длинны-длинный. Мама подарила, давно еще, когда я в восьмом училась. До сих пор как новенький. Но только я делаю шаг к мальчишке, как тот отскакивает в сторону. Весь напрягся как пружина, попробуй тронь.
Стою как дура – ну что мне с ним делать? Одно неверное движение – и он сорвется с места, ищи его потом по здешним подворотням…
И тут в дело вступает мой красавец, мой дорогой учитель – распушив хвост, он вальяжно располагается у ног пацана. И несколько раз трется о его жалкие треники своею царственной башкой.
Мальчишка дергает ногой – неосознанно, просто почувствовал что-то и инстинктивно пытается отодвинуть. Но Альбано просто так не отодвинешь. Он включает вибрацию и обнимает кроссовки пациента своими лапищами. Узрев кота, мальчишка преображается. Наклоняется, несколько раз проводит рукой по мягкой шерсти, а потом сгребает профессора в охапку, зарывается носом в мягкую шубу и рыдает в голос. Альбано обнимает его за шею, замирает – греет. И урчит – успокаивает. Гораздо успешнее меня. Все-таки он опытный волшебник, не то, что некоторые.
Теперь можно и мне. Присаживаюсь рядом, укутываю мальчишку шарфом, прямо вместе с котом. И вдруг, сама того не ожидая, говорю:
– Твое желание обязательно сбудется!
Плечи его перестают трястись. Он замирает, поднимает на меня блестящие от слез глаза. И, судорожно всхлипнув, выдыхает:
– Нет. Не сбудется.
– Почему ты так решил? – я даже слегка обижена.
– Потому что она не вернется.
– Кто?
– Мама. Она нас бросила.
Опаньки.
– Почему ты так решил?
– Потому что папа… папа сказал… что она… он сказал, даже лучше без баб, – и снова горькие слезы в три ручья.
– Спорное утверждение, – вздыхаю.
– Мама не баба! – почти кричит он, захлебываясь слезами.
– Нет, конечно. Они, наверное, поссорились сильно?
Кивает.
– Слушай, ну так бывает, наговорили ерунды со зла, может, помирятся еще.
Мотает головой так, что слезы брызжут мне прямо в лицо.
– Почему ты так думаешь?
– О…ни из…за меняааа… И из... за... Пуушиии! – Снова горькие слезы. Альбано, кажется, сейчас захрипит – так пацан сжал его. Но котище терпит и даже лапы с пацанячьей шеи не убрал.
Что ж там произошло? Осторожно кладу ладонь на голову мальчишке, глажу медленно, чтоб не спугнуть...
Ох, какие ж дураки! Нашли из-за чего ругаться! Ну, получил двойку, ну позвонила училка, ну орала, подумаешь! Кто ж виноват, что именно в этот день он встретил любовь всей своей жизни с черными пятнышками по белой спинке! Конечно, он назвал ее Пуша и привел домой – а куда он должен был ее привести? В школу? А дураки, вместо того чтобы решить, как теперь жить вчетвером в любви и согласии, стали выяснять, кто накосячил с его воспитанием. И довыяснялись: мамаша хлопнула дверью с воплем: «Сам его воспитывай!» – а папаша, заявив, что «без баб лучше», велел щенка увести «где взял».
И тогда он ушел из дома. Убежал.
– А Пуша-то где? – спрашиваю.
– Ушлааа!
Он снова рыдает. Альбано нервно дергает кончиком хвоста и укоризненно глядит на меня. А я ну совсем ничего не могу придумать, чтобы утешить малыша!
И тут мне в голову приходит светлая мысль.
– Знаешь, – говорю, - а все-таки она вернется.
Мальчишка перестает рыдать и недоверчиво смотрит на меня.
– В общем, тут такое дело… Я, понимаешь, местная фея. Ты мне, наверное, не поверишь, но это так и есть. И я могу исполнить любое твое желание. Но только одно.
В глазах его сначала мелькает радость, а потом смятение: мама или Пуша? Невозможный же выбор! Но, как только он снова всхлипывает, я поспешно добавляю:
– Для тебя, так и быть, сделаю исключение. Они обе вернутся.
В такое счастье он поверить не может. Опускает голову и всхлипывает так, что хвост Альбано начинает нервно мести мостовую. Что делать? У меня больше ни одной идеи!
И тут из-за тополя, виновато сопя, выходит она – лохматая, пузатая, маленькая-маленькая, глупая-глупая, его любимая Пуша. Которой сначала не повезло родиться дворнягой, потом страшно повезло встретить маленького Хозяина, а теперь опять ужасно не везет.
Начинаю понимать родителей мальчишки: лапы у Пуши такие толстые, что совершенно понятно: вымахает она в приличного размера псину, и где ее держать в тесной двушке, совершенно непонятно.
И все-таки они дураки: потому что в глазах у Пуши светится такая любовь, что эта их двушка в любви потонет. А ее хозяевам сейчас ох как это нужно!
Альбано изворачивается, видит щенка – и, фыркнув, выскальзывает из мальчишечьих рук. Шарф мой падает, а мальчишка тут же вцепляется в свою ненаглядную Пушу и начинает рыдать с новой силой – уже в нее. Пуша скулит и слизывает слезы. Я, сглатывая и стараясь не разреветься за компанию, судорожно роюсь в сумке.
Наконец, нашла. Достаю Пушину копию – смешного тряпичного щенка не больше пяти сантиметров в холке. Правда, не такого лохматого. Вкладываю в ладошку мальчишке – для этого приходится отцепить ее от Пуши, но так надо. Как только ладошка сжимается, быстро говорю:
– Твое желание обязательно сбудется! Одно сбылось и второе сбудется!
Ох, как же мне нужно, чтоб так и было – прямо сейчас! Немедленно!
– Мишка! – раздается вопль из темноты, и на нас налетает мужик, который хватает Мишку в охапку вместе с Пушей и прижимает к себе так, что Пуша издает несвойственный собакам хрюк.
Ясно, папаша нарисовался.
– Господи, как я рад, что ты нашелся! Ты зачем меня так напугал? Пойдем домой, а?
Мишка независимо отстраняется.
– Не пойду.
– Почему? – мужик обескуражен.
– Я тебе не нужен. А ей, – он еще сильнее стискивает Пушу, и та опять хрюкает, – нужен.
Мужик трет лоб. Потом смотрит на Пушу.
– Ну… вообще-то…
Раздается визг тормозов. Рядом с нами останавливается легковушка, из нее выскакивает зареванная дамочка. Не захлопнув дверь, она несется к нам и тоже первым делом вцепляется в Мишку.
– Мальчик мой, родненький! Нашелся!
– Мамаааа, – воет Мишка с явным облегчением и прижимается к ней. Мамаша, стало быть.
Дамочка враждебно смотрит на мужика и намеревается утащить Мишку в машину. Но мужик вцепляется в Мишкино плечико мертвой хваткой.
– Ты ж нас бросила!
– Это я тебя бросила!
Мишка готовится снова реветь, Пуша вдруг издает пронзительный вой.
Так, я фея или не фея? Пора вмешаться.
– Граждане родители! Прекратите немедленно! – тон инспектора по делам несовершеннолетних сейчас самое то. – Вы чуть ребенка не потеряли, вы что, намерены окончательно его потерять?
Стоят, смотрят друг на друга яростно, дышат тяжело. Мишка высвобождается и еще крепче прижимает к себе Пушу.
– У вас прекрасный мальчик. И вы прекрасные. Немедленно прекратите валять дурака и миритесь! Прямо сейчас миритесь, а то я не знаю, что сделаю!
Оба синхронно переводят взгляд на меня. Вид у меня решительный. Еще как сделаю. И мало не покажется. Потом они смотрят на Мишку. Мишка смотрит в пространство и твердо говорит:
– Без Пуши домой не пойду.
Еще секунд тридцать я отчаянно жалею, что мне не выдали волшебной палочки, чтоб ткнуть им обоим прямо в лоб и вставить мозги.
А потом дамочка всхлипывает и говорит тихо-тихо:
– Простите меня, пацаны. Сама не знаю, что со мной.
И тогда мужик, словно очнувшись, подходит к ней, обнимает, а она притягивает к себе Мишку, и они все трое стоят на холодной улице под рыжими фонарями, плачут, и все у них хорошо.
Фух, я тут больше не нужна. Разве что...
Подхожу к мужику, тихонько стучу его пальцем по плечу. Он поворачивает обалделое от счастья лицо, и я говорю ему тем же инспекторским тоном:
– Пушу берите. Не прогадаете.
Он кивает, как во сне, и снова отворачивается к своим.
Подбираю с асфальта мамин шарф. Им теперь и без него тепло. А меня он будет греть даже когда станет совсем старенький. Потому что мамин. Интересно, считается ли он подарком? И если да, можно ли подарки забирать обратно без последствий?
Подумать об этом мне мешает сообщение от Петровой: «Черт побери Ирку и всю ее компашку! Жду в баре на Пароходной, загугли».
– Все в бар! – командую.
И мы все едем в бар.
За спиной слышится счастливый трехголосый смех и радостный визг Пуши. Все-таки она ужасно везучая псина!
Глава 20
В баре на Пароходной уже дым коромыслом – мигают огоньки, орёт электрическая музыка. Всякий раз, когда я сюда вхожу, меня начинает подташнивать и кажется, что вот-вот случится эпилептический припадок. Ну почему нельзя посидеть в какой-нибудь тихой кондитерской? Но Петровой нравится здешний глинтвейн, а мне молочный коктейль, и обе мы ценим возможность наблюдать за местной публикой, наряженной кто во что горазд. В основном тут тусят вчерашние школьники: девочки с волосами всех цветов радуги, мальчики в огромных ботинках и безразмерных штанах, кто с ушками, кто с рожками, у кого крылышки за спиной – чисто из мультиков погулять вышли.
Обычно мы тут никому не интересны – ну зашли две тетки не по адресу (конечно, мы с Петровой для здешних мальков тетки!), местные мультяшки интересуются только собой. Но сегодня что-то пошло не так. В дальнем углу, на уютном диванчике, сидит роскошная и злая Катрин. Полы его роскошного алого пальто покрывают диванчик целиком. Напротив какой-то толстяк – тянется к ней, как одуванчик к солнышку, а Петрова его брезгливо отпихивает длиннющим ногтем. Плохо мое дело. Сейчас она на мне за толстого отыграется. Может уйти, пока не заметила? – мелькает в голове. Но, пока мелькало, Катрин разглядела меня, и яростно машет рукой: иди, мол, сюда, а то хуже будет.
Нагибаюсь, чтобы подхватить Альбано на руки, но он выскальзывает и уверенно направляется в сторону Петровой. Продолжая удерживать толстяка на почтительном расстоянии, Катрин мрачно освобождает для меня часть диванчика. Втискиваюсь за столик. Толстяк мерит меня недовольным взглядом – во мне он видит только препятствие своим планам на вечер.
– Что так долго? – недовольно цедит Петрова.
– Клиент трудный попался, – ёрзаю на диванчике, пытаясь устроиться поудобнее.
– Чего хотел?
– Да как все, – пожимаю плечами. Видно, что подруженьке моей совсем неинтересно, что там у меня произошло, просто смертельно хочется избавиться от навязчивого ухажера. А уж при нем-то я точно не готова рассказывать про Мишку, Пушу и двух дураков.
– Так все-таки, – вклинивается толстяк. По голосу слышно, что он уже изрядно принял. Большая ошибка, Петрова не переносит пьяных. – Где я мог вас видеть?
Катрин сощуривается и пристально смотрит ему прямо в глаза.
– Слышь, мужик, – говорит она интимным тоном, таким интимным, что я б на месте мужика бежала прямо сейчас, – ты б шел отсюда. А то у меня подруга – она фея. Она тебя щас зафеячит куда Макар телят не гонял, и мы с тобой точно никогда не увидимся. Но я переживу, а вот твои родные и близкие… пожалей их, мужик, а? Иди отсюда, ладно? По-хорошему?
Толстяк глумливо ухмыляется.
– Фея? – он переводит глаза-щелочки на меня. – Ну раз фея, давай, устрой нам пару бесплатных коктейлей и пусть твоя подруга меня полюбит, ок? Сможешь наколдовать?
– Я не пью, – свирепеет Петрова, и я чувствую: сейчас будет очередной скандал.
– Понимаете, – мягко, как и следует обращаться к человеку не в себе, говорю я толстяку, – сегодня я, к сожалению, ничем не смогу вам помочь. Согласно инструкции, я не имею права исполнять больше трех желаний в день. Сегодня лимит уже исчерпан.
– Поэтому давай, мужик, – снова включается Петрова, – иди уже сам подобру-поздорову, пока не началось, а?
– А вы зря со мной так, – в голосе толстяка слышится угроза. – Если б вы знали, где я работаю, вы б так не выделывались, девушка!
Ох. Только этого нам не хватало. Где бы он ни работал, этого тона Катрин ему не простит. Думай, Аня, думай! Ты же фея! Вон, она уже зубы сжала и встает, времени на рефлексию нет!
Треснув подругу по коленке (Катрин плюхается обратно на диванчик и возмущенно пялится на меня), я ласково смотрю на толстяка. Медленно расплываюсь в лучезарной улыбке. Молчу. Потому что пока не знаю, что сказать. Как ни странно, это работает. Толстяк слегка отодвигается и теряет апломб. Правда, всего на секунду – но эта секунда оказывается решающей. Как только он обретает душевное равновесие, перед ним чудесным оказывается бокал с ядовито-зеленым напитком.
Толстяк изумленно смотрит на него, потом на Петрову, потом на меня. Он уже готов признать во мне фею, но тут раздается голос официанта:
– Просили передать от вон того столика.
Толстяк оглядывается.
Из противоположного угла ему машут две ярко накрашенные дамочки. Толстяк машет им в ответ и лихо опрокидывает внутрь содержимое бокала. Потом поворачивается к нам, ухмыляется и говорит Петровой:
– Дура вы, девушка. Такого мужика упустили.
Мне он адресует красноречивый взгляд «тоже мне, фея нашлась!», и презрительно фыркает. После чего встает и походкой «моряк-на-палубе» валит наконец в сторону наших неразумных спасительниц, дай бог им здоровьичка и мужиков хороших.
Вот уж повезло так повезло! Теперь, когда все в порядке, можно наконец нормально поговорить.
- Ну, рассказывай про своего прынца, - разрешаю.
– Ты себе не представляешь, какой он! – мечтательно выдыхает она. Но тут какая-то мысль перебегает дорогу прекрасному образу в ее голове.
– Слушай, а как ты это устроила? - спрашивает она ошарашенно.
– Что устроила?
– Ну… коктейль и чтоб этот, – она кивает в сторону, куда ушел толстяк, – отвалил? Прям правда, что ли, нафеячила?
– Нет, конечно.
– Да ладно. Хочешь сказать, совпало?
– Скорей всего.
– Вот уж не надо ляля! Этих баб тут не было, когда ты пришла.
– Может, ты просто не заметила?
– Я – не заметила? – Петрова оскорблена до глубины души. – Их точно не было!
– Ну, значит, пришли сразу за мной.
– Ага, и тут же прицельно угнали этого придурка! О, гляди, они его уже куда-то тащат!
Троица действительно пробиралась к выходу. Толстяк на ходу сунул официанту внушительную купюру и, приобняв обеих дам пониже талий, двинулся вперед к приключениям. Дамы довольно переглядывались и хохотали. Юные здешние завсегдатаи испуганно шарахались и удивленно хлопали им вслед густо накрашенными ресницами.
Сцена для этого места практически невозможная. Может, и правда магия? И тут на стуле, где недавно сидел толстяк, возникает белое пушистое облако. И меня осеняет.
– Это сэнсэй, – киваю на Альбано.
Петрова смотрит на него с нескрываемым восхищением.
– Фигасе! А я думала, все фигня, просто кот. Ну, ученый, мало ли их таких. А оно вон чего.
– Чтоб ты знала, коты очень трудно поддаются дрессировке, так что ученых среди них мало. А Альбано вообще такой один.
Альбано отворачивается и делает вид, что нас не слышит. Но хвост его красноречиво говорит: да, он такой! И доволен, что мы это понимаем.
– Да вижу уж. Слушай, а раз он такой единственный, может, коньячку ему? Хорошего! – спохватывается Петрова, поймав на себе суровый взгляд кота.
– Катька, ты что, какой коньячок! Альбано не пьет, разумеется. Он же кот! Он по сливкам и по мороженому. Будешь пломбир? – спрашиваю кота.
Тот важно кивает, и мы заказываем подошедшему наконец официанту три мороженых, ванильный милкшейк и безалкогольный глинтвейн. Два.
И, пока ждем, Петрова, сияя глазами, тарахтит про своего нового принца. Как уже было сказано, сначала они с принцем поедут на Мальдивы, на недельку всего, вряд ли он сможет больше, а потом поженятся в Париже – если, конечно, удастся вырваться.
– А потом прикупим домик в Италии, где-нибудь на Сардинии, на бережку, и ты будешь ездить к нам в гости.
– Лучше на свадьбу в Париж меня позови, – улыбаюсь я. Петрова заслуживает счастья, пусть так и будет, как она себе намечтала. И тут у меня с языка срывается зачем-то: – А с ним ты уже планы обсудила?
– Ну… вообще-то он мне еще не звонил пока. Но позвонит. А если не позвонит, я сама ему позвоню.
Она не сомневается. Ну и славно, и пусть не сомневается. Пока не сомневается – будет счастлива. А там как пойдет, может, он ей уже и разонравится.
И я сижу в полутьме на узком диванчике, тяну свой молочный коктейль, ковыряю мороженое и думаю, что, в сущности, мы с Петровой очень похожи. У нее финдиректор, у меня Витька. Только я уже поняла, что Витька мне никогда не позвонит. И свадьбы в Париже, да что там в Париже, даже в местном ЗАГСе, у нас с ним не будет. А Петрова пускай еще порадуется.
Глава 21
Всю ночь мне снится Париж и свадьба Петровой. Финдиректор и впрямь ничего, похож на Барбиного Кена, и почему-то в желтых кедах. Это так забавно смотрится – свадебный фрак и желтые кеды. Но ему идет. Счастливая Петрова в кожаных красных штанах и развевающейся фате с вуалью тоже несказанно хороша. Мы идем по набережной вдоль Сены, я придерживаю фату, чтоб не волочилась по мостовой, Петрова то и дело спотыкается – чортовы каблуки! чортовы булыжники! Местные коты приветственно орут, а из окон кидают в нас рис и конфеты. Леденцы. Приходится уворачиваться, потому что бьют они весьма чувствительно. Так чувствительно, что я просыпаюсь.
И тут же получаю по башке леденцом. Леденец старый, липкий в затертом вощёном фантике. Рядом на подушке лежат еще несколько. Откуда?
С полки над диваном раздается торжествующий мявк, и по затылку меня стукает еще один леденчик. Ага, это сэнсею седина в хвост, бес в ребро – вспрыгнул на верхнюю полку стеллажа над кроватью и откопал там неизвестно когда и кем запрятанные конфеты. Если честно, я туда за три года ни разу не заглянула – ну что может лежать под самым потолком, кроме пыли!
Пыль я, правда, тоже никогда там не вытирала – это надо стремянку покупать, а хозяйка моя туда даже клюкой не дотягивается. Все-таки есть плюсы в высоких потолках. Ой!
– Альбано! – ору, потирая ушибленное леденцом плечо, – Прекрати немедленно!
Но Альбано чихать хотел на мои вопли. Чихает – все-таки три года (а, судя по леденцам, гораздо больше) там никто ничего не протирал, и пыли накопилось изрядно – и сбрасывает с полки очередную конфету.
Увернувшись, иду умываться. Сон все равно куда-то подевался.
Пока я готовлю завтрак, кот завершает очистку верхней полки, приводит в порядок шубу, хвост и лапы – и к столу является во всем великолепии. Что с моей постелью, я даже думать не хочу. Вековые залежи пылюки наверняка теперь покоятся на моей подушке. Ну ничего, постираю.
Потом.
А сейчас поем – и поеду гулять. На дворе такое дивное солнце, будто и не ноябрь вовсе, а март, и вот-вот все зазеленеет. Даже то желтое и красное, что еще не облетело.
Альбано уже срубал свои сосиски и сидит в полной боевой готовности у двери, всем своим видом намекая на мою нерасторопность. А у меня, между прочим, выходной. Имею право никуда не торопиться.
И я нарочно не тороплюсь – леденцы-то у него кончились, и швыряться в меня больше нечем! Пусть посидит, поразмышляет. В другой раз, может, передумает будить меня таким бесчеловечным способом!
Но Альбано спокоен – рано или поздно я оденусь, и мы выйдем, он-то знает, у него-то в запасе вечность.
***
Не успеваем мы отъехать от дома, как из-за угла соседнего дома выруливает Лёха.
Лёха – местный малахольный. Сколько тут живу, он все время есть и никогда не меняется. Ноги-спички, взлохмаченная башка – Лёха круглый год без шапки, уши закрыты наглухо огромными наушниками. В прошлом году Лёха был диджей – носился с игрушечным микрофоном и беспрерывно вещал в него всякую пургу, какую обычно вещают диджеи на радио: «Здравствуйте, дорогие друзья, с вами снова я, Лёха Пыманов, и мы начинаем нашу ежедневную передачу «В гостях у песни». Первым номером сегодня слушаем бессмертные «Белые розы», автор Юрий Шатунов». Тут лицо у Лёхи принимало вид совсем идиотский, он на глазах превращался в Юрия Шатунова и, патетически фальшивя, рассказывал миру печальную историю несчастных цветов. Или какую другую – репертуар у Лёхи был обширный. Особенно убедителен он был, когда пел песню про офицеров, у которых сердце под прицелом, и внезапно переключался на завывания про ночную бабочку путану. Иногда он нажимал на микрофоне какую-то кнопку, и микрофон разражался демоническим смехом. Прохожие шарахались, особо нервные хватались за сердце, Лёха ликовал и раскланивался.
Потом Лёха сменил микрофон на руль и переквалифицировался в таксиста. Пролетая мимо меня, он обычно залихватски подмигивал, дергая при этом головой, и сигналил клаксоном (клаксон тоже изображал сам, руль у него был без звуковых эффектов). Иногда, когда нам было по пути и я успевала за ним бежать, мне случалось услышать очередную удивительную историю, которую, по уверениям Лёхи, ему рассказал один пассажир. (Когда-нибудь, может быть, я научусь быстро бегать, запишу за Лёхой этих историй целую книжку, прославлюсь и стану Большим Писателем).
Выступал Лёха исключительно ради искусства – ему не нужны были зрители, слушатели, вообще какие-нибудь люди. Хотя нет, не так – люди ему нравились. Он страшно радовался, если удавалось поймать чей-то взгляд, поздороваться, подмигнуть. А еще с удовольствием заходил в пекаренку напротив нашего дома – там его привечали, угощали пирожком и соком, а Леха жевал и, жуя, рассказывал или пел. Иногда давился, да. Но, в целом, всегда обходилось благополучно.
Там, в пекарне, мы и пересеклись впервые. Я тогда еще не знала, что Леха малахольный. Зашла за хлебом, а он как раз там лопал пирожок. Кивнул мне – привет, мол. Подмигнул заговорщицки. И я ему кивнула. А он вдруг вскочил да как запоет: «Пять минууут, пять минууут!» – и помчался дальше, дожевывая. Мне потом продавщица все объяснила и сказала, что это Лёха.
С тех пор мы с Лёхой дружим. Кажется, он меня даже узнаёт.
Сейчас Лёха тоже направляется в пекарню. Только идет он слишком быстро – почти бежит. А еще все время оглядывается и, что самое странное, в руках у него нет руля. Только я об этом подумала, как из-за того же угла вынырнула компания юнцов. Впереди рыжий здоровяк в ярко-красной кепке, надвинутой на лицо так, что видна только глумливая ухмылка. За ним еще трое. Двигаются быстро, точно - как хищники на охоте. И за кем эта охота, тоже понятно: тот, что в красной кепке, держит в руках знакомый руль.
Лёхе осталось только дорогу перейти – но тут, как назло, на нашей обычно тихой улочке образовался бурный транспортный поток. Бедолага стоял на краешке тротуара, беспомощно оглядывался – а его преследователи неумолимо приближались. И любой из них легко переломил бы Лёху об колено.
Вот они уже совсем рядом. Окружили и, оттеснив от дороги, приперли к стене ближнего дома. Тот, у кого был руль – видимо, вожак – навис над Лёхой и что-то тихо, зло говорил. Леха испуганно озирался и продолжал лопотать.
Мы с Эженом ускорились. Но тут вожак ткнул Леху рулем в живот. Леха ойкнул. Я крикнула:
– Мальчики, отойдите от него!
Мальчики даже не повернулись.
Честно говоря, я растерялась. Боец из меня никакой. Взрослой теткой я тоже не выгляжу. Обычно это плюс, но в данном случае мне не помешала бы дополнительная корпулентность и украшенное жизненным опытом лицо.
Но не вмешаться и оставить им Лёху на растерзание? Нет, так тоже нельзя. И мы с Эженом, разогнавшись, врезаемся прямо в гущу событий (Если честно, я все-таки пыталась затормозить. Но Эжен сделал вид, что тормозов у него нет).
Гуща как-то сразу разваливается – один негодник огреб рулем в живот, второму мы с Эженом отдавили ногу. Вожак успел отскочить – мы оказались точно между ним и Лехой, и встали как вкопанные. Негодяй, однако, быстро пришел в себя, и теперь надвигается на меня, поигрывая рулем.
