Фея на районе

– Это кто у нас тут такой борзый? Ты чо лезешь, шмара? Ты баба его, что ли?

Никогда в жизни еще никто не называл меня шмарой! Я, если честно, даже не знаю, что это значит, знаю только, что это какое-то ужасное оскорбление. И еще я понимаю: он сейчас меня ударит. И надо бы как-то прикрыться от удара – но я словно каменею: ведь за мной, вжавшись в стену, испуганно лопочет Лёха.

– Ты чё себе позволяешь, а? Тебя никто давно, что ли…

Жаль, что уши нельзя зажмурить. А глаза зато можно. Я и зажмурила. И стою, слушаю, как он приближается. Между нами всего два шага. Но время вдруг стало медленное-медленное, и так долго ждать удара. А он вкрадчивым своим голосом, переломавшимся уже баском, швыряет в меня невыносимые слова.

И вдруг – визжит. Тонким прерывистым фальцетом. Открываю глаза. На плечах вожака стоит, выгнув спину и утробно воя, Альбано. Шерсть у него дыбом, когти пронзили ткань куртки, и на ней, кажется, проступает красное.

– Убери! Убери его! – верещит вожак. Соратники его будто приросли к месту и ошарашено пялятся на то, как Альбано разделывает под орех их предводителя.

А Леха вдруг запел:

– Врагу не сдается наш гордый Варяг, пощады никто не желаааа-ет!

Тут и я наконец прихожу в себя – и хохочу, глядя, как предводитель волчком вертится, уворачиваясь от беспощадных когтей, мысленно изумляясь, почему до сих пор не кинулась отрывать кота от бедненького мальчика. Раньше бы точно так и сделала, потому что Альбано не знает жалости, а мне она все-таки знакома. Была.

Пытаясь избавиться от чудовища на плечах, предводитель роняет Лёхин руль. И тот, как живой, катится к Лёхе, тычется ему в ногу. Леха поднимает его, прижимает к себе. По замурзанной его щеке катится мелкая слезинка. Но, глядя на хохочущую меня, он тоже начинает смеяться. Мне всегда казалось, что ему не больше пятнадцати, но теперь я вижу: он мой ровесник. Может, даже немножко старше.

Альбано, наконец, решает, что произвел достаточное впечатление, выключает свою сирену и элегантно спрыгивает с потрепанного предводителя. Тот, всхлипывая и пятясь, поднимает покоцанную кепку и, что-то злобно бормоча, плетется туда, откуда пришел. Остальные паршивцы, замершие с первым звуком боевого клича Альбано, следуют за своим командиром, посекундно оглядываясь.

Альбано, как ни в чем не бывало, забирается в свою корзинку. Лёха прижимает к себе руль и смотрит вдаль. Надо бы что-то сказать. Но я, признаться, совершенно не понимаю, что. Потом, собравшись, все-таки спрашиваю:

– Ты как, Лёш? Тебе помочь?

Лёха отчаянно мотает головой. Я осторожно глажу его по плечу – и меня обжигает отчаянием: никто, никто и никогда меня не полюбит! Я никогда не стану тем, кем хочу, потому что я не такой, не такой, как все, и никому не нужен! Они так и будут гонять меня по улицам – везде, где увидят. А волшебные коты ходят не везде.

– Откуда ты знаешь? - спрашиваю его. Глупый вопрос, ведь он понятия не имеет, о чем я!

Леха, не мигая, глядит вдаль из-под встрепанной челки. Черный, худой, он похож на грача с подбитым крылом. И я совсем ничем не могу ему помочь!

Стоп, как это не могу?

Быстро-быстро шарю в сумке – и вот он! Малюсенький микрофончик, найденный мной возле песочницы еще прошлым летом. Какая-нибудь кукла потеряла, наверное.

Леха слегка раскачивается и крепко обнимает свой руль. До его ладони так просто не дотянешься. Прикасаюсь к руке, он вздрагивает, затравленно смотрит на меня – впервые за все это время.

– Дай ладошку, Лёш.

И случается чудо – он протягивает мне руку. У него очень красивая, хоть и маленькая не по возрасту, кисть, длинные музыкальные пальцы. Только вокруг ногтей траурная каемка. Мне немножко неловко, но я кладу микрофончик ему на ладонь, и сама закрываю ее. Лёха изумленно смотрит на мои руки, сжимающие его кулачок.

– Твое желание обязательно сбудется! – говорю максимально мягко.

Лёха кивает и улыбается. Не глядя, сует подарок в карман. Потом приводит руль в боевую готовность и издает звук заводящегося мотора:

– Садитесь, дамочка, с ветерком довезу!

– Спасибо, у меня свой транспорт, – улыбаюсь я, кивая на Эжена

– Ну тогда счастливой дороги! – и Лёха газует к пекарне.

Я б тоже хлебнула кофейку с тамошними булочками, но сейчас это почему-то кажется мне неделикатным.

Мы с Альбано смотрим, как за Лёхой закрывается в дверь, потом сквозь витрину видим, как он подходит к продавщице, и она с улыбкой протягивает ему его дежурный пирожок и стакан сока. Надо ехать. Но еще какое-то время я веду Эжена в поводу. Почему-то хочется плакать.

На руль опускается кленовый лист – желтый с коричневым ободком. И мне становится немножко легче.

Хорошо, что сегодня солнце.