Обещанная тьме

Выбежав на освещенный край поля, где тепло праздничных костров наконец коснулось её лица, прогоняя ледяное оцепенение. Она резко остановилась, заставив себя глубоко выдохнуть. Вдох... выдох... сердце постепенно замедляло свой бешеный ритм, хотя лазурный цветок в её руке всё еще казался тяжелее кузнечного молота. Она быстро оправила юбки, смахнула с плеча крошечные пылинки, и спрятала дрожащие пальцы в складках платья.

Когда она подошла к главному костру, отец уже стоял там, оживленно беседуя со старостой. Он обернулся, и в его глазах на мгновение вспыхнула тень той самой утренней тревоги, но Элия опередила его вопрос. Она нацепила на лицо самую лучезарную улыбку, на которую была способна, и высоко подняла сияющий цветок.

— Смотри, папа! — её голос прозвучал звонко, почти без дрожи. — Я нашла его!

Прямо у старого дуба, как в сказках Марты. Отец подошел к ней, внимательно вглядываясь в её лицо. Его взгляд скользнул по её волосам, по щекам, раскрасневшимся от бега, и задержался на лазурном свечении лепестков.

— Нашла всё-таки, — пробасил он, и Элия почувствовала, как его тяжелая ладонь легла ей на плечо. — Ты вся дрожишь, Звездочка.

—Лес сегодня холодный? — Просто разгорячилась, пока бежала, а потом ветром обдало, — легко соврала она, чувствуя, как ложь горьким привкусом оседает на языке. — Там так тихо, папа. Ни души, только звезды и этот цветок.

Марта подошла сзади, всплеснув руками при виде лазурного сияния. «Ох, красота-то какая!» — восхитилась няня, принимаясь вплетать стебель цветка в косу Элии, прямо рядом с синей лентой.

— Ну теперь держись, — шепнула Марта, поправляя серебристую кайму. — Теперь ты — настоящая Хозяйка Пути. Лукас вон уже глаза проглядел, всё к лесу оборачивался.

Элия чувствовала на себе пристальный взгляд отца. Кайл молчал, но его ноздри чуть заметно подрагивали, словно он пытался уловить в воздухе запах озона или чужака. Но Элия лишь задорно рассмеялась, потянув его за рукав к столам с угощением.

— Пойдем, папа! Я проголодалась так, будто не ела неделю. Городские пышки уже давно выветрились!

— Иди, ешь, — отец наконец улыбнулся, хотя складка между бровей никуда не делась. — Иди к Лукасу, он там у помоста круги нарезает. А я... я присмотрю, чтобы костер не погас.

Элия отошла от отца, чувствуя, как спину обжигает его защитный, подозрительный взгляд. Она знала — он не до конца поверил. Но сейчас, среди этого барабанового и веселого сотен колокольчиков, ей было жизненно важно верить в свою обычную жизнь. Она видела Лукаса, который стоял у края помоста, и его лицо осветилось такой искренней радостью, что ледяной холод Всадника окончательно отступил в самые дальние уголки её памяти.

— Нашла! — выдохнул Лукас, делая шаг ей навстречу. — Элия, ты... ты светишься. Настоящая судьба, как и обещали.

— Настоящая, Лукас, — ответила она, подавая ему руку. — Давай танцевать.

Пока музыка не смолкла. Она вскинула голову, и лазурный цветок в её волосах вспыхнул в такт первому удару смычка по струнам. Тягучие звуки волынки резко оборвались, и над площадью рассыпалась звонкая, заливистая трель скрипки. Это был сигнал к началу Главного Танца. Лукас, который до этого момента не сводил с Элии глаз, решительно шагнул вперед. В свете костров его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах плясали озорные и теплые огоньки. Он отвесил шутливый, но глубокий поклон, прижав руку к сердцу.

— Госпожа Хозяйка Пути, — пробасил он так, что окружающие весело заулюлюкали. — Не откажите простому кузнецу в чести сбить каблуки об этот помост!

Элия со смехом вложила свою ладонь в его широкую ладонь.

— Смотри не подкачай, кузнец! Говорят, городские девчата танцуют быстрее ветра!

Они вылетели в центр круга, и в ту же секунду барабаны ударили мощный, ровный ритм. Танец закружил их мгновенно. Это не был чинный городской вальс — это была неистовая деревенская пляска, полная жизни и силы. Лукас подхватил Элию за талию, и они закружились так быстро, что подол её золотистого платья взлетел, описывая широкую дугу. Шелестела ткань, задевая высокую траву у края помоста. Лукас выбивал ритм коваными сапогами, а Элия звонко смеялась, откидывая голову назад. Лазурный цветок в её волосах пульсировал в такт музыке, оставляя в воздухе едва заметный светящийся след. Вся деревня расступилась, образовав живое кольцо. Люди хлопали в ладоши, выкрикивали их имена и подбадривали:

— Давай, Лукас! — Элия, лети!

Они были идеальной парой: темноволосый, могучий Лукас, чья рубаха натянулась на широких плечах, и тонкая, сияющая Элия, чьи золотистые волосы рассыпались по плечам, переплетаясь с серебристой лентой. В какой-то момент музыка стала еще быстрее — скрипач на помосте буквально терзал струны. Лукас подхватил Элию и на вытянутых руках поднял её высоко вверх.

— Смотри, Эл! Весь мир у твоих ног! — крикнул он, вращая её над головой.

Элия раскинула руки, чувствуя, как ветер свистит в ушах, а искры от костров взлетают рядом с ней, словно крошечные светлячки. В этот миг она забыла обо всём: о Всаднике, о тайнах отца, о холоде леса. Она чувствовала только горячие ладони Лукаса, ритм барабанов и бесконечный восторг полета. Когда музыка достигла своего пика и оборвалась на торжественном, мощном аккорде, Лукас бережно опустил её на землю. Они стояли в самом центре, тяжело дыша, раскрасневшиеся и абсолютно счастливые.

— Ух... — выдохнул Лукас, утирая пот со лба. — Ну и задала ты мне жару, Эл.

Элия стояла, вцепившись в крепкие плечи Лукаса, и чувствовала, как земля под ногами всё еще продолжает кружиться в бешеном ритме скрипок. Волосы растрепались, одна прядь прилипла к влажному лбу, а лазурный цветок в косе чуть сдвинулся набок, но она никогда не чувствовала себя такой живой. Она звонко рассмеялась, глядя в его сияющие глаза, и шутливо толкнула его ладонью в грудь.

— Это я-то задала жару? — выдохнула она, пытаясь поймать сбитое дыхание.— Да ты кружил меня так, будто хотел забросить прямиком на луну! У меня до сих пор коленки дрожат, кузнец.

Лукас восхищенно покачал головой, не выпуская её рук.

— Видал я, как городские барышни в садах вальсируют — медленно, как сонные мухи. А ты... Откуда в тебе это, Эл? Тебя точно в городе учили какому-то тайному танцу, признавайся!

Элия покачала головой, и её смех смешался с радостным гулом толпы вокруг.

— Никто меня не учил, глупый! В городе я только на витрины смотрела да рты разевала. Там всё по линейке, всё по правилам... А здесь... Она на мгновение замолчала, прислушиваясь к тому, как внутри неё всё еще вибрирует эхо барабанов. — Здесь мне просто не нужно было думать. Ноги сами знали, куда ступать, а сердце — когда прыгать. Словно музыка текла у меня по жилам вместо крови. Наверное, это просто наш воздух такой, Лукас. Или твои руки слишком крепко держали, чтобы я могла оступиться. Она поправила свою серебристую ленту, которая теперь вилась на плече, как живая змейка. — Город красивый, да. Но там я была просто тенью среди камней. А здесь, с тобой... я чувствую, что я дома. И никакой учитель танцев не расскажет тебе, как летать, если у тебя нет крыльев.

Лукас улыбнулся — той самой открытой и нежной улыбкой, от которой у Элии всегда становилось сладко на душе. Он притянул её руку к своим губам и быстро, почти невесомо коснулся пальцев.

— Твои крылья сегодня видели все, Эл. И поверь, теперь ни один парень в деревне не уснет спокойно, вспоминая, как ты сияла в этом кругу.

Праздничный шум на мгновение расступился, когда Марта, раскрасневшаяся и сияющая не меньше самой Элии, замахала им широким белым полотенцем. Она стояла у длинного дубового стола, который буквально стонал под тяжестью угощений.

— Эй, танцоры! — прорезал гул голосов её звонкий выкрик. — А ну-ка живо сюда, пока молодые артисты не оставили от окорока одни косточки! На одних прыжках да улыбках до рассвета не протянете!

Лукас, всё еще тяжело дыша, весело подмигнул Элии и потянул её за руку к столу. Запах жареного мяса, приправленного дикими травами и чесноком, был настолько густым, что у Элии закружилась голова. Огромный окорок, покрытый золотистой хрустящей корочкой, выпускал в прохладный вечерний воздух аппетитные завитки пара, шкварчал сок стекая на блюдо.

— Ох, Марта, — выдохнула Элия, присаживаясь на край скамьи. — Я думала, что после такого танца вообще ничего не почувствую, но теперь... кажется, я готова съесть целый луг!

— И правильно, девочка! — Марта с ловкостью заправского повара отрезала щедрый ломоть мяса и положила его на тарелку Элии. — Ешь, заслужила. Вон как у Лукаса глаза горят — того и гляди, со столом вместе проглотит.

Лукас в это время уже вовсю орудовал своим новым городским ножом, отрезая кусок хлеба. Сталь блеснула в свете костра, и парень с гордостью посмотрел на инструмент.

— Гляди, тетя Марта, как режет! — похвастался он. — Словно не хлеб, а масло. Городская сталь — вещь!

— Вижу, вижу, мастер, — рассмеялась Марта, разливая по кружкам прохладный золотистый сидр запел напиток, покрываясь белой пеной. — Ты только пальцы побереги, они тебе завтра в кузнице понадобятся. А ну, берите кружки!

Элия поднесла кружку к губам. Сидр был ледяным, терпким и пах яблоневым садом после дождя.

— За День Путника! — пробасил подошедший Отец, скрестив свою кружку с их. Чистый звук разнесся над столом. — И за то, чтобы каждая тропа всегда вела к доброму порогу. — Хорошо-то как, папа, — Элия сделала глоток, чувствуя, как приятная прохлада смывает усталость танца. — Всё-таки наш праздник — самый лучший. В городе такого сидра не сыщешь, там он какой-то... слишком правильный. А здесь в нем будто само солнце бродило.

— Это всё потому, что здесь его пить веселее, — Лукас откусил добрый кусок мяса и довольно зажмурился. — Эл, ты только посмотри на артистов! Кажется, они сейчас начнут свое главное представление.

Марта подложила Элии еще пару запеченных картофелин, пахнущих дымком.

— Ешьте, ешьте, голубчики. А потом — снова в круг. Пока лазурные колокольчики звенят, спать никому не положено!

Элия улыбнулась, чувствуя, как тепло родного дома и забота Марты окончательно вытесняют тени леса. Она смотрела на Лукаса, на отца, на сияющие огни вокруг и верила, что этот вечер — самая настоящая крепость, которую не разрушить ни одной тьме. Над площадью внезапно прогрохотал мощный удар барабана, и толпа мгновенно притихла, расступаясь перед бродячими артистами.

Главный закликала в ярко-алом кафтане взмахнул рукой, и из темноты, окружавшей костры, вылетели первые светящиеся снаряды. Это были не просто факелы. Это были тонкие, гибкие обручи, обмотанные особой нитью, которая горела холодным, ярко-синим пламенем. Они чертили в воздухе идеальные дуги, переплетаясь и рассыпаясь каскадами искр.

— А теперь! — прокричал артист, чей голос перекрывал даже треск костров. — Нам нужна та, чье сердце сегодня поет в такт лазурным колокольчикам! Та, что нашла цвет самой ночи!

Он указал расшитым рукавом прямо на Элию. Все головы повернулись к ней. Лукас ободряюще сжал её ладонь под столом, а отец, чуть нахмурившись, всё же кивнул — праздник требовал чудес.

— Иди, Эл! — шепнул Лукас. — Покажи им!

Элия поднялась, и вышла в круг под задорный перебор лютни. К ней подбежала гимнастка в сверкающем трико и протянула два обруча. Они не обжигали, от них веяло странным, бодрящим озоном — почти таким же, как в лесу, но без ледяной жути.

— Просто крути их, красавица, — шепнула артистка. — Огонь сам знает, куда лететь.

Элия взмахнула руками, и обручи послушно взмыли вверх. Она начала вращаться, и синие кольца пламени заплясали вокруг неё, создавая светящуюся сферу. Воздух загудел. Элия чувствовала себя центром маленькой, прирученной бури. Толпа восторженно ахнула. Под удары бубнов Элия подбрасывала обручи и ловила их, пританцовывая. Её лазурный цветок в волосах резонировал с пламенем, вспыхивая ярче с каждым её движением.

Лукас вскочил с места, хлопая громче всех. Его глаза сияли гордостью. Марта прижала руки к щекам, шепча молитвы удачи, а Кайл невольно подался вперед, завороженный тем, как ловко его дочь управляется со стихией. В какой-то момент артисты подбросили вверх еще пять обручей, и все они, словно притянутые магнитом, начали вращаться вокруг Элии. Она стояла в самом центре синего огненного вихря, смеясь и раскинув руки.

— Глядите! Она сама как огонь! — закричал кто-то из толпы.

Элия поймала последние обручи и эффектно опустила их на землю, гася пламя одним резким движением. Наступила секундная тишина, а затем площадь буквально взорвалась криками и свистом.

— Ну ты даешь, Эл! — Лукас подбежал к ней, когда она, запыхавшаяся и сияющая, вышла из круга. — Ты точно не из их каравана сбежала? Это было... невероятно!

Элия обернулась к артистам, которые отвешивали ей поклоны. Глубокая полночь опустилась на деревню, но праздник не угас — он просто переродился, став тише, таинственнее и теплее. Небо превратилось в густой черный бархат, на котором Орион сиял так ярко, будто звезды умылись в ночной росе. Главные костры на площади прогорели, превратившись в горы малиновых, дышащих жаром углей. Выбрасывая ввысь одинокую золотую искру.

Деревня погрузилась в мягкий оранжевый полумрак, в котором силуэты людей казались призрачными и мягкими. Веселые скрипки смолкли, уступив место низкой, баюкающей мелодии лютни. Издалека, со стороны реки, доносился прерывистый шепот воды. А над всей площадью плыл едва уловимый, хрустальный перезвон: это тысячи лазурных колокольчиков откликались на легкое дыхание ночного бриза. К аромату жареного мяса и яблок добавился запах ночного леса — мокрой хвои, папоротника и остывающей земли.

Элия и Лукас сидели на краю помоста, свесив ноги. Усталость после бешеного танца и огненного шоу навалилась приятной тяжестью. Элия прислонилась головой к плечу парня, чувствуя, как его рука осторожно и собственнически обнимает её за талию.

— Тишина-то какая, Эл, — прошептал Лукас, и его голос в этой полночной мгле звучал непривычно глубоко. — Кажется, если прислушаться, можно услышать, как звезды шепчутся.

— Они не шепчутся, Лукас, — Элия полузакрыла глаза, глядя на тлеющие угли.— Они поют. Просто днем их песня слишком тихая для нас.

Отец и Марта сидели чуть поодаль, у остатков своего стола. Отец курил трубку, и красная точка табака мерцала в темноте, как глаз маленького зверя. Он молчал, но его взгляд то и дело возвращался к дочери. В эту полночь он выглядел не как грозный кузнец, а как человек, который хранит слишком тяжелую ношу и наконец позволил себе минуту отдыха.

Вдруг со стороны леса потянуло странным холодом — тонким, колючим сквозняком. Лазурный цветок в волосах Элии, который за вечер немного поник, внезапно расправил лепестки и вспыхнул ровным, пульсирующим светом.

— Полночь Путника, — тихо произнесла Марта, перекрестившись. — Время, когда старые дороги закрываются, а новые только намечаются в пыли. Элии на мгновение показалось, что в тени заброшенной мельницы промелькнул длинный черный плащ, но она лишь крепче прижалась к Лукасу.

— Не бойся, — шепнул он, почувствовав её легкую дрожь. — Я здесь. И колокольчики звонят по-доброму.

Площадь постепенно пустела. Последние гуляки тихими группами расходились по домам, и только редкий смех вдалеке нарушал воцарившуюся гармонию. Угли главного костра подернулись серым бархатистым пеплом, сквозь который всё еще проглядывало мягкое рубиновое свечение.

Лукас поднялся первым и протянул Элии руку, помогая ей встать с деревянного помоста. Его ладонь была горячей и надежной.

— Ну что, Эл, — негромко проговорил он, и его голос в ночной тишине показался Элии удивительно бархатистым. — Пора и честь знать. Марта вон уже зевает, прикрываясь фартуком, да и дядя Кайл подозрительно часто поглядывает на свою трубку.

Они пошли по знакомой тропинке, ведущей к ферме. Деревня спала. Воздух стал неподвижным и густым, наполненным ароматом прибитой росой пыли и ночных цветов. Где-то в зарослях малины сонно ворохнулась птица, а из высокой травы доносилось монотонное, убаюкивающее последнего сверчка. Луна, огромная и серебряная, заливала дорогу призрачным светом, превращая обычные кусты калины в фантастические застывшие изваяния.

Элия шла рядом с Лукасом, чувствуя, как приятная усталость разливается по телу. Лазурный цветок в её волосах теперь светился совсем слабо, как затухающая свеча.

— Знаешь, — тихо сказала она, нарушая тишину. — Мне на мгновение показалось, что этот вечер никогда не закончится. Словно мы так и будем кружиться в танце, пока не станем частью этих звезд.

Лукас улыбнулся и чуть крепче сжал её пальцы.

— Если бы я мог, я бы остановил время прямо сейчас. Чтобы ты всегда так улыбалась, Эл. Без этого странного взгляда в сторону леса, который у тебя иногда бывает.

Они остановились у старой калитки, той самой, где еще вчера Элия пыталась отдышаться после встречи в лесу. Но сегодня здесь было спокойно. Пахло сухими травами, которые Марта развесила на веранде, и теплым деревом.

— Ну, вот мы и пришли, — Элия обернулась к нему.

Серебристая кайма её ленты блеснула в лунном свете. — Завтра... — Лукас замялся, переминаясь с ноги на ногу.

— Завтра на рассвете, когда туман еще будет лежать над ручьем, придешь? Я хочу показать тебе то место у старой ивы. Там сейчас рыбы столько, что, кажется, её можно руками ловить. Да и просто... посидим в тишине, пока деревня не проснулась.

Элия кивнула, чувствуя, как сердце радостно екнуло.

— Приду. Как только первый луч коснется флюгера на амбаре, я буду там.

— Договорились, — Лукас нехотя отпустил её руку. — Спи крепко, Эл. Пусть тебе снятся только хорошие сны, слышишь?

— Слышу, Лукас. Доброй ночи.

***

— Элия... Дочка, просыпайся. Живо.

Голос отца звучал непривычно — в нем не было утренней доброты, только сухая, сжатая, как пружина, тревога. Элия с трудом разлепила веки. В комнате царил серый, неуютный полумрак предрассветного часа. Воздух казался колючим и холодным.

Элия приподнялась на локтях, щурясь от слабого света масляной лампы, которую отец держал в руке. Его лицо в дрожащем пламени казалось высеченным из серого гранита.

— Папа? Что случилось? Еще ведь совсем темно...

— Собирайся, — коротко бросил Отец, игнорируя её вопрос. Он уже был в дорожном плаще, а за его спиной виднелся плотно набитый вещевой мешок. — Бери только самое необходимое. Смену белья, крепкие сапоги. Быстрее, Элия!

Элия вскочила с кровати, её босые ноги коснулись ледяных половиц. Страх, который она так старательно прятала вчера за танцами и смехом, ледяной волной ударил в грудь.

— Куда мы едем? А как же рассвет у ручья? Я обещала Лукасу...

Отец резко обернулся, и его глаза вспыхнули недобрым огнем.

— Забудь про ручей! Твое вчерашнее выступление с огнем... этот цветок... Праздник привлек ненужные глаза, Элия. Те, кто искал Искру годами, теперь знают, где её искать. Они уже в лесу. Я чувствую их запах — запах старой стали и смерти. Он подошел к окну и на мгновение приоткрыл ставню. Снаружи, в сером тумане, который окутывал деревню, стояла противоестественная тишина. Не пели птицы, не лаяли собаки. Только где-то вдалеке, со стороны тракта, послышался приглушенный, металлический лязг, от которого у Элии перехватило дыхание. — Мы уезжаем сейчас, через задние ворота, — прошептал Отец, прижимая палец к губам. — Марта соберает еду в дорогу. Мы двинемся к горам, там есть тропы, о которых многие не знают.

Элия замерла посреди комнаты, сжимая в кулаке край холодного одеяла. Страх внутри неё внезапно столкнулся с обжигающей волной протеста. Вчерашний смех, тепло рук Лукаса и золотой блеск ярмарки всё еще жили в ней, и она не собиралась отдавать их без боя.

— Нет! — выдохнула она, и её голос, хоть и тихий, прозвучал резко, как щелчок хлыста. — Я никуда не поеду, пока ты не объяснишь, что происходит!

Отец даже не обернулся, продолжая лихорадочно затягивать ремни на мешке. Его пальцы двигались с пугающей быстротой, кожа терлась о металл пряжек.

— Папа! Посмотри на меня! — Элия подскочила к нему и вцепилась в рукав его тяжелого плаща. — Что ты от меня скрываешь? Почему на окне те же звезды, что были на твоей карте? И кто... кто такая Астерия?! Ты назвал меня так внизу, я слышала!

Отец замер. Его плечи под плащом напряглись, став неестественно широкими в тусклом свете лампы. Элия ждала крика, оправданий, хотя бы гневного окрика, но ответом ей была лишь гулкая, давящая тишина. Снаружи, в тумане, снова раздался тот же звук, словно чей-то тяжелый меч лениво скользнул по камню.

— Кто я, папа? — голос Элии сорвался на шепот, полный отчаяния. — Я не просто дочь кузнеца, правда? Те люди в лесу... Всадник... Он не пытался меня убить. Он смотрел на меня так, будто... будто знал меня вечность. Скажи мне правду!

Отец медленно повернул голову. Его глаза, обычно теплые и смешливые, теперь были похожи на два глубоких колодца, на дне которых плескалась такая невыносимая скорбь, что Элия невольно отшатнулась. Он разжал губы, словно хотел что-то сказать, но в последний момент челюсть его плотно сомкнулась, превратив рот в суровую, прямую линию. Он не ответил. Ни одного слова. Ни кивка, ни жеста. Отец просто отвел взгляд и резким движением забросил мешок на плечо.

— Собирайся, — повторил он, и в этом сухом приказе было больше холода, чем в инее на стекле.

— Ты молчишь... опять молчишь. Уходишь от ответа! — Элия замахнулась рукой, словно хотела ударить по этой стене его молчания, но замерла. — Ты думаешь, если мы убежим в горы, тайна останется здесь? Она во мне, папа! Она жжет меня изнутри!

Отец шагнул к двери, его тяжелые сапоги глухо отозвались на половицах. Он остановился в дверном проеме, его огромная тень перекрыла выход, лишая Элию последней надежды на объяснение. Он лишь крепче сжал подсвечник, так что костяшки пальцев побелели.

— Если ты хочешь дожить до следующего заката, ты возьмешь вещи и спустишься вниз через минуту, — произнес он, не оборачиваясь. — Большего я тебе не должен.

Элия осталась одна в холодной комнате. Она посмотрела на свои ладони, которые всё еще помнили жар вчерашних огненных обручей. Отец превратился в незнакомца. Её жизнь превратилась в пепел, такой же серый и безжизненный. Она поняла: правда не будет подарена ей — её придется вырывать у этого мира силой. Элия лихорадочно начала бросать вещи в сумку, едва видя их из-за застилавших глаза слез. Пальцы наткнулись на холодный стеклянный колокольчик из города — он отозвался коротким, жалобным звоном, который сейчас прозвучал как стон. Она засунула его в самый центр свернутой одежды, словно пытаясь защитить последний осколок своего счастья. Она бросила прощальный взгляд на комнату. Еще вчера здесь пахло праздничными цветами, а сегодня — только гарью и страхом.

Когда Элия спустилась вниз, кухня встретила её непривычным, пугающим полумраком. Очаг, который обычно весело потрескивал, был залит водой, и от него тянуло сыростью. У стола, сгорбившись, сидела Марта. Она больше не была той шумной и веселой хозяйкой, что вчера заставляла всех есть пироги. В тусклом свете одинокой свечи её лицо казалось старым и осунувшимся.

— Марта... — Элия шагнула к ней, ища хоть какой-то поддержки.

Няня резко подняла голову. Её глаза были красными от слез, но рука, которой она вцепилась в край стола, не дрожала. Она быстро оглянулась на дверь, за которой слышались тяжелые шаги отца в амбаре, он выкатывал легкую дорожную повозку.

— Слушай меня, дитя, — прошептала Марта, хватая Элию за запястье. Её ладонь была горячей и сухой. — Времени нет. Твой отец... он делает то, что должен, чтобы ты дышала. Но молчание — плохой щит, когда враг уже на пороге. Марта полезла под свой широкий передник и достала небольшой сверток, обернутый в промасленную темную ткань. Она вложила его в руки Элии, накрыв сверху своей ладонью. — Возьми это. Не открывай при нем. Спрячь так глубоко, чтобы даже холод гор не добрался. Когда наступит час самой долгой тени, ты поймешь, что с этим делать.