Обещанная тьме

Элия развернулась и бросилась бежать прочь с поляны, не разбирая дороги. Ветки хлестали её по лицу, подол платья цеплялся за колючки, но она видела перед собой только одно — теплый, оранжевый свет из окон своей кухни, который теперь казался ей самой хрупкой вещью в мире.

Она выбежала из густой тени леса, когда золото заката уже начало сменяться густыми пурпурными сумерками. Увидев впереди знакомый силуэт родной фермы, она резко затормозила, едва не поскользнувшись на сухой колее. Сердце в груди грохотало так сильно, что казалось, его стук слышен даже в кузнице Лукаса. Она вцепилась побелевшими пальцами в старые, посеребренные временем доски калитки. Ноги подкашивались, а перед глазами всё еще стояли две фиолетовые бездны.

— Дыши... — приказала она себе, судорожно глотая прохладный вечерний воздух. — Просто дыши.

Элия закрыла глаза и прислонилась лбом к прохладному дереву. Левое плечо, там, где Всадник коснулся её своим вниманием, горело невыносимым, сухим жаром, но внешне всё выглядело обычным. Она чувствовала, как капли холодного пота стекают по позвоночнику, а подол платья, разодранный колючками терновника, предательски дрожит у лодыжек.

— Нельзя... нельзя в таком виде, — прошептала она, пытаясь унять дрожь в руках. — Папа увидит. Марта сразу поймет. Они напуганы и без этого.

Она заставила себя выпрямиться. Тщательно, стараясь не делать резких движений, Элия принялась приводить себя в порядок: Она поправила выбившуюся косу, заново перевязав синюю ленту. Костяной гребень, подарок отца, чудом удержался в волосах, хотя его зубья теперь казались ледяными. Она отряхнула пыль и сухие листья с юбок, стараясь спрятать разорванный край в складках ткани. Элия с силой потерла щеки ладонями, чтобы прогнать мертвенную бледность и вызвать хотя бы подобие естественного румянца.

Звуки фермы теперь казались ей кадрами из другой, бесконечно далекой жизни. Скрип флюгера на крыше амбара, мычание коровы в хлеву, плеск воды в умывальнике — всё это было привычным, но теперь ощущалось как тонкая декорация, за которой скрывается обсидиановый замок и фиолетовое пламя.

Она вспомнила Его слова: «Ложь отца сгорит». Внутри Элии боролись два чувства: жгучее желание броситься к отцу на шею и выплакаться, рассказав о ледяном Всаднике, и новая, горькая решимость. Если они лгали ей, чтобы защитить, то и она будет лгать, чтобы сохранить этот последний островок спокойствия.

— Я просто Элия, — повторила она, как заклинание. — Я была в кузнице. Я устала.

Она дождалась, пока дыхание станет ровным, а пульс перестанет отдаваться в ушах. Сделав последний, самый глубокий вдох, Элия толкнула калитку. Та отозвалась привычным, уютным скрипом. На веранде уже горела масляная лампа, её теплый желтый свет падал на дорожку. Элия медленно пошла к дому, стараясь шагать твердо, несмотря на свинцовую тяжесть в ногах.

— Элия? Это ты, дочка? — голос отца донесся из кухни, и в нем послышалось явное облегчение, смешанное с тенью подозрения.

— Я, папа! — отозвалась она, удивляясь тому, как ровно звучит её голос. — Задержалась у ручья после кузницы, засмотрелась на закат.

Она остановилась на пороге, щурясь от яркого света кухни. Марта замерла с полотенцем в руках, сканируя её взглядом с головы до ног. Элия улыбнулась — вымученно, но искренне — и прошла к столу, надеясь, что запах кузнечной копоти, всё еще шедший от её кожи, перебьет ледяной запах озона, принесенный из леса.

Когда после ужина Элия была у себя в комнате на пороге появился отец. Элия сидела на краю кровати, расчесывая волосы. Костяной гребень с тихим шорохом скользил по прядям, но мысли её были далеко. Когда в дверь негромко постучали, она вздрогнула, едва не выронив подарок отца.

— Можно, дочка? — отец приоткрыл дверь.

В свете свечи, которую он держал, его лицо казалось изрезанным глубокими тенями, старше и тревожнее, чем обычно. Он подошел ближе и присел на край сундука у изножья кровати. Тяжелый запах табака и кожи, всегда даривший Элии чувство безопасности, на этот раз показался ей чужим, словно он пытался заслонить собой тот ледяной аромат озона, что всё еще преследовал её.

— Долго ты сегодня гуляла, — негромко сказал он, внимательно всматриваясь в её лицо. — Марта волновалась. Да и я... места себе не находил.

— Всё хорошо, папа. Просто лес сегодня был... особенным, — Элия отложила гребень и посмотрела прямо в глаза отцу. Решимость, рожденная страхом на поляне, требовала ответов. — Папа, я хотела спросить. Когда я заходила к тебе в кабинет за счетами... я видела у тебя на столе старую карту. Там было созвездие, но оно было обведено странным фиолетовым свечением. Словно бумага светилась сама по себе. Что это за карта?

Кайл замер. Тень от его фигуры на стене задрожала, когда он непроизвольно сжал пальцы на подсвечнике. На мгновение в комнате стало так тихо, что было слышно, как потрескивает фитиль свечи.

— Карта? — он переспросил это так, будто слово было ему незнакомо. — Ах, это... Должно быть, тебе показалось, дочка. Старые чернила иногда бликуют при свете лампы, особенно если масло плохое. Это просто морские пути, по которым я ходил в молодости. Никакой тайны в них нет.

— Но фиолетовый цвет... — Элия подалась вперед, чувствуя, как пульсирует плечо. — Он был точь-в-точь как... как искры в грозу. Почему именно это созвездие?

Кайл резко поднялся. Свет свечи качнулся, на мгновение ослепив её. Улыбка, которую он попытался изобразить, вышла натянутой и безжизненной.

— Тебе нужно меньше слушать сказки Марты, дочка. Воображение — опасная штука, ты устала после кузницы, — он подошел к двери, явно стремясь закончить этот разговор. — Полно об этом. У нас завтра важный день. На рассвете выезжаем в город. У меня накопилось много дел к мукомолам, да и тебе не мешало бы сменить обстановку.

— В город? — удивилась Элия. — Но ведь ты только что вернулся.

—Дела не ждут, дочка.— Лукас присмотрит за фермой. Собирай вещи, только самое необходимое. Выезжаем, как только первый луч коснется флюгера. Он задержался в дверях, его силуэт почти полностью перекрыл свет из коридора. — Спи, радость моя. Завтра всё будет видеться иначе. Городская суета быстро выгонит эти лесные фантазии из твоей головы.

Когда дверь закрылась и послышались его тяжелые шаги, уходящие вниз, Элия осталась сидеть в темноте. Она знала — что он многое ей не договаривает.

Глава 4.

Дорога в город заняла весь следующий день. Повозка мерно поскрипывала, поглощая мили пыльного тракта, а Элия сидела на мешках, глядя, как родные поля сменяются густыми лесами, а затем — первыми каменными строениями предместий. Отец был необычно молчалив, он то и дело оглядывался назад, словно что то проверяя.

Город встретил их оглушительным многоголосьем. После тишины фермы Элии казалось, что она попала в растревоженный улей. Грохот кованых колес по булыжной мостовой — дзынь-бум-крах, выкрики торговцев рыбой, звон колоколов на ратуше и бесконечный гул сотен голосов. Здесь пахло не сеном и росой, а жженым углем, пекарнями, пряными ароматами заморских лавок и пылью. Они остановились на постоялом дворе У старого Ганса.

Остановив повозку во внутреннем дворике постоялого двора, отец спрыгнул на землю и протянул руку Элии, помогая ей спуститься. Его лицо, обычно суровое от деревенских забот, здесь, в тени высоких городских стен, казалось чуть светлее.

— Ну вот мы и на месте, — Кайл похлопал по борту повозки и обернулся к дочери. — Слушай меня, дочка. Мне нужно на зерновую биржу, дела сами себя не сделают, и боюсь, это затянется до самого вечера.

Он вытащил из поясного кошеля несколько медных монет и одну блеснувшую серебрушку, вложив их в ладонь девушки.

— Не теряй день даром, дочка. Сходи на рыночную площадь, посмотри на ленты, может, приглядишь себе новое платье или те безделушки, о которых ты втихомолку вздыхала на ферме. Сегодня город принадлежит тебе. Только будь осторожна и не забредай в портовые переулки. Договорились?

Элия просияла. Радость, чистая и искристая, как утренняя роса, заставила её на мгновение забыть обо всём на свете. Она крепко обняла отца, чувствуя колючую щетину на его щеке и привычный запах домашнего табака.

— Спасибо, папа! Я буду осторожна, обещаю!

— Иди уже, егоза, — усмехнулся он, легонько подтолкнув её в сторону ворот.

Пока отец пропадал на зерновой бирже, Элия бродила по узким улочкам. Город жил своей жизнью. Здесь она была лишь одной из сотен деревенских девчонок. Она старалась раствориться в этой толпе, забить голову ценами на кружева и блеском витрин.

Город поглотил Элию целиком, обрушившись на неё водопадом красок и звуков, которые не оставляли в голове места ни для лесных теней, ни для тревожных шепотов отца. Здесь, среди высоких каменных стен, всё казалось незыблемым и полным кипучей жизни. Элия шла по центральной рыночной площади, и её глаза разбегались. После привычной зелени полей город казался пестрым лоскутным одеялом. Витрины ювелиров сверкали так ярко, что слезились глаза. Маленькие зеркала, выставленные на продажу, ловили солнечных зайчиков и бросали их на мостовую, создавая иллюзию бегущих искр. Из открытых дверей кофейни доносился звонкий звон фарфоровых чашек, а уличный скрипач на углу выводил такую быструю мелодию, что ноги Элии сами собой пускались в пляс. Воздух был густым и сладким. Стоило пройти мимо кондитерской, как в нос ударял запах ванили, корицы и жареного миндаля в сахаре. Чуть дальше — лавка заморских тканей, пахнущая сандалом и незнакомыми благовониями. Элия на мгновение остановилась у лотка с фруктами, завороженно глядя на оранжевые плоды, привезенные с далекого юга — они были похожи на маленькие солнца, которые можно подержать в руках

— Гляди, девица, какой шелк! Прямо из Столицы привезли! — крикнул ей веселый торговец, взмахнув отрезом ткани цвета морской волны.

Ткань закрутилась на ветру, переливаясь на свету, и Элия невольно протянула руку, чтобы коснуться этой невероятной гладкости. Она чувствовала себя частью огромного, слаженного механизма. Ей нравилось толкаться в толпе горожанок в накрахмаленных чепцах, слушать, как спорят из-за цены на кружева почтенные матроны, и наблюдать за жонглерами, которые подбрасывали в небо разноцветные мячики. В этом шумном хаосе не было места холоду. Город уже жил предвкушением Дня Путника.

На каждом шагу Элия видела, как горожане готовятся к торжеству. Группы молодых парней, перекликаясь и смеясь, развешивали между домами длинные веревки, усаженные синими бумажными фонариками. Шуршала бумага под легким бризом с реки. В витринах мастерских появились огромные колокола из синего стекла. Когда по ним легонько ударяли специальным молоточком, по всей улице разливался глубокий, вибрирующий гул: «Бо-о-о-ммм...», возвещающий о том, что праздник уже близко. На набережной разгружали баржи, доверху наполненные васильками и колокольчиками. Запах свежесрезанных цветов смешивался с речной прохладой, создавая атмосферу чистоты и надежды.

Элия купила себе крошечный стеклянный колокольчик на тонкой серебряной нити. Он был таким прозрачным и хрупким, что она боялась его раздавить. Когда она шла по мостовой, он издавал тоненькое, едва слышное тиликанье при каждом её шаге.

— Как красиво, — прошептала она, улыбаясь своему отражению в витрине.

Там стояла обычная, счастливая девушка с горящими глазами, и в этом отражении не было места ничему, кроме радости. Элия остановилась у невысокого каменного парапета, за которым несла свои воды городская река.

Солнце, уже начавшее клониться к закату, рассыпало по воде миллиарды золотых чешуек, и этот живой блеск отразился в гранях её маленького стеклянного колокольчика. Она подняла его повыше, ловя лучик света. «Тили-линь... тили-линь» — пел прозрачный бок колокольчика, откликаясь на её дыхание.

В этот миг Элия почувствовала себя легкой, как та самая пушинка, что пролетала мимо. Вся тяжесть недавних дней, все странные сны и шепотки остались где-то там, за невидимой чертой, отделяющей её тихую ферму от этого праздничного города.

— Ты только послушай, — прошептала она самой себе, и голос её звучал звонко и радостно. — Он поет так же, как смеется Марта, когда я приносила ей первые весенние цветы.

Она приложила прохладное стекло к щеке. Ей не нужно было сейчас ничьих советов, ничьих оберегающих взглядов. Она была просто молодой девушкой в красивом платье, окруженной ароматами свежих вафель и речной свежести.

Мимо пробежала стайка детей с синими бумажными вертушками, которые шуршало на бегу, и один мальчишка, засмотревшись на Элию, споткнулся. Она ловко подхватила его, и он в благодарность протянул ей крошечную веточку лаванды.

— Это вам, госпожа, для аромата! — крикнул он и умчался догонять друзей.

Элия приколола веточку к корсажу. Теперь от неё пахло не только пылью дорог, но и сладким покоем городских садов. Она крутанулась на месте, и её юбки закружились, вскидывая облачко пыли. Никаких тайн.

Только этот миг, этот звук прозрачного стекла и предвкушение танцев на площади. Она снова заглянула в витрину, где среди шелков и кружев виделась её фигура. В глазах Элии было чистое, земное золото, которое бывает у людей, абсолютно довольных своей жизнью. Она подмигнула своему отражению и тихонько рассмеялась.

— Мы будем самыми красивыми, — прошептала она, обращаясь к колокольчику. — Мы вернемся, и я подарю Лукасу этот смех, этот запах лаванды и всё то счастье, что я нашла здесь. Мир был огромен, ярок и совершенно безопасен. Элия чувствовала, что может обнять весь этот город, и он ответит ей теплым звоном сотен таких же стеклянных сердец.

Солнце начало медленно клониться к крышам, окрашивая черепицу в медовые и персиковые тона. Уставшая, но бесконечно довольная, Элия забрела в небольшую пекарню на углу, откуда по всей улице разносился дурманящий аромат ванили и теплого теста. Выйдя оттуда с пышной румяной булочкой, посыпанной крупным сахаром, она отыскала свободный край невысокого каменного парапета у старого фонтана.

Она сидела, с удовольствием отламывая кусочки мягкого, еще горячего мякиша, и наблюдала за вечерней суетой. Прямо перед ней уличный кукольник давал представление: деревянные фигурки рыцарей и принцесс забавно сталкивались лбами под звонкий смех обступившей их детворы. Чуть поодаль старый шарманщик выводил тягучую, но удивительно уютную мелодию, а его маленькая обезьянка в красной шапочке ловко собирала медяки в жестяную кружку.

Элия смотрела, как зажигаются первые масляные лампы в окнах домов, как прохожие кутаются в легкие плащи, обмениваясь короткими шутками, и чувствовала, как внутри разливается тягучее, сладкое тепло. Этот город казался ей огромным механизмом, где каждая деталь была на своем месте, и в этом механизме нашлось место и для неё. Она была счастлива, по-настоящему, без всяких «но».

Вечер в городе опустился не серой тенью, а мягким бархатом, расшитым тысячами огней. Когда отец вернулся на постоялый двор, его лицо светилось редким спокойствием. Он широко улыбнулся, увидев Элию, которая всё еще восторженно перебирала свои скромные покупки.

— Ну что, дочка, дела слажены, зерно пристроено! — пробасил он, весело хлопнув в ладоши. — Мы идем на предпраздничную ярмарку. Говорят, сегодня на Главной площади зажигают первые лазурные фонари!

Элия как в детстве подпрыгнула и хлопнула в ладошка.

Когда они вышли на площадь, Элия невольно прижала руки к груди. Это было похоже на ожившую сказку. Тысячи крошечных масляных ламп в синих стеклянных плафонах тянулись гирляндами от ратуши к домам, создавая над головой подобие ночного неба, упавшего на землю. Отовсюду лилась бодрая дробь барабанов и заливистые трели флейт. Уличные акробаты в блестящих трико выстраивали живые пирамиды, а толпа взрывалась восторженным ах каждый раз, когда над площадью взлетали каскады разноцветных искр от фейерверков. Прилавки ломились от чудес.

Элия видела горы сахарных петушков, блестящих, как янтарь, и засахаренные фиалки в жестяных коробочках. Дети разгрызали миндальное печенье, смеясь и толкая друг друга.

— Папа, смотри! — Элия потянула отца к лавке инструментальных мастеров.

Среди тяжелых молотов и грубых пил на отдельном бархатном лоскуте лежал небольшой предмет, который сразу приковал её взгляд. Это был складной нож, но не простой. Его рукоять была вырезана из темного, мореного дуба и инкрустирована тончайшей серебряной нитью в виде колоска пшеницы. Лезвие из лучшей городской стали хищно и чисто блеснуло под светом фонарей — «вжик!» — когда мастер продемонстрировал его остроту.

— Это для него, — прошептала Элия, сияя от восторга. — Чтобы он мог вырезать свои ивовые свистульки настоящим инструментом.

Она представила лицо Лукаса, когда он увидит этот городской подарок. Представила его сильные руки, сжимающие эту рукоять, и то, как он будет гордо показывать нож отцу в кузнице.

— Хороший выбор, дочка, — одобрил Дамиан, отсчитывая монеты. — Крепкая вещь. Под стать парню.

Элия бережно прижала сверток с ножом к сердцу. В этот миг радость переполняла её так сильно, что казалось, она вот-вот взлетит над мостовой вместе с синими фонариками. Она купила еще и новую шелковую ленту — не просто синюю, а с серебристой каймой, которая шипела, когда она проводила по ней пальцами. Они с отцом долго гуляли среди рядов, ели горячие пышки, посыпанные сахарной пудрой, и смеялись над шутками бродячих комедиантов. Элия ни разу не вспомнила о тревожвых днях что были на днях. Здесь, она была просто счастливой девушкой, которая везет подарок своему любимому другу.

— Завтра домой, папа? — спросила она, когда они возвращались, слушая, как город постепенно затихает, оставляя лишь ласковое дилиньканье стеклянных колокольчиков на ветру.

— Завтра домой, — кивнул Дамиан, и его голос был полон тепла. — К празднику успеем. Будешь танцевать на помосте, как королева.

Вернувшись в комнату Элия засыпала с улыбкой, сжимая в руке подарок для Лукаса. Весь мир казался ей золотым, добрым и полным лазурного света.

***

Рассвет застал их уже в пути. Городские ворота с тяжелым звуком открылись перед повозкой отца, выпуская их на вольный простор тракта. Элия сидела на козлах рядом с отцом, то и дело прижимая ладонь к карману, где в плотной бумаге покоился нож для Лукаса. Её сердце пело в такт бодрому цокоту копыт.

Когда солнце поднялось к зениту, окрашивая дорожную пыль в золото, впереди показалось яркое пятно. Сначала до них донесся ритмичный звук бубнов и звонкий смех, а затем из-за поворота выкатился караван бродячих артистов.

Это было невероятное зрелище: Деревянные домики на колесах были раскрашены во все цвета радуги. На крышах сидели дрессированные обезьянки в крошечных жилетах, которые приветствовали прохожих. Один из артистов, сидя на крыше головного фургона, увлеченно дул в волынку, и её густой, ворчащий звук разносился далеко над полями. Даже бродяги готовились к Дню Путника — к гривам их лошадей были привязаны синие ленты, а на бортах фургонов болтались связки глиняных колокольчиков, которые на каждой кочке издавали веселое «тили-бом!».

— Эгей, почтенный хозяин! — крикнул рослый мужчина в расшитом кафтане, завидев их повозку. — Не в ту ли деревню вы держите путь, где завтра зазвенят лазурные колокольчики?

— В ту самую! — Отец придержал коней, давая каравану пристроиться рядом. — Мой дом там. А вы, стало быть, будете веселить народ на празднике.

— Истинная правда! — отозвалась молодая циркачка, балансирующая на краю фургона. Она подбросила вверх три серебристых шара и поймала их с ловкостью кошки. — У нас есть и танцы, и фокусы, и даже предсказатель, который читает по звездам!

Элия восторженно наблюдала за ними. Эти люди казались ей воплощением той свободы и радости, которую она только что видела в городе. В их компании дорога домой пошла быстрее. Один из шутов, заметив её взгляд, достал из широкого рукава бумажный цветок — ярко-синий, почти настоящий — и с поклоном протянул ей.

— Для самой прекрасной путницы! — воскликнул он, и его бубенцы на колпаке весело дзынькнули.

— Спасибо.—Сказала Элия.

Она смеялась вместе с ними, слушая их байки о далеких странах и чудесах. Всё плохое, всё пугающее окончательно стерлось. Теперь она видела только эту пыльную дорогу, залитую светом, и яркий караван, который вез праздник в её родную деревню.«Завтра, — думала она, поглаживая лепестки бумажного цветка. — Завтра мы будем танцевать под эти самые бубны. Я подарю Лукасу нож, и мы будем самыми счастливыми на всем празднике». Она была так полна этим сияющим полуднем, что даже лес, показавшийся на горизонте, больше не внушал ей страха. Это был просто лес, через который лежал путь к дому, к Марте, и Лукасу.

Дорога к дому казалась Элии бесконечной лентой, свитой из солнечного света и дорожной пыли, но вот, наконец, на горизонте показалась знакомая колокольня, а за ней — крыши родных домов, утопающие в зелени садов. Деревня преобразилась до неузнаваемости: к Дню Путника каждый забор был украшен веточками ивы с привязанными к ним синими лоскутками, а над главной площадью уже высился деревянный помост, обмотанный гирляндами из васильков. Весело пело колесо повозки, и Элия, не в силах усидеть на месте, вытянулась во весь рост, вглядываясь в очертания ворот.

Первым, кого она увидела, был молодой кузнец. У самого въезда в деревню, опершись на старый верстовой столб, стоял Лукас. Завидев повозку, он сорвался с места и побежал навстречу, вздымая облака золотистой пыли. Его лицо, раскрасневшееся и сияющее, было самой прекрасной картиной, которую Элия видела за всё время путешествия.

— Вернулись! — пробасил он, хватаясь за край повозки на ходу. — Дядя Кайл, Эл! Я уж думал, город вас не отпустит.

Отец придержал лошадей, и Элия, не дожидаясь полной остановки, спрыгнула прямо в объятия парня.

—Ух. — выдохнул Лукас, подхватывая её и на мгновение приподнимая над землей.

— Мы здесь, Лукас! — смеялась Элия, чувствуя, как от него пахнет родным теплом и кузнечным горном. — Я привезла тебе подарок! Но это позже, дома. А ты... ты как здесь?

Лукас хитро прищурился и, отпустив её, залез за пазуху своей чистой праздничной рубахи.

— Я времени зря не терял, пока вы там по лавкам ходили, — сказал он, и в его голосе прорезалась гордость. — Пойдем, глянь, что я к празднику для тебя удумал.

Он повел её не к дому, а чуть в сторону, к небольшой иве, стоявшей у самой кромки их поля. На её ветвях, скрытые густой листвой, висели десятки маленьких, искусно выкованных из тонкого металла колокольчиков. В ту же секунду набежал легкий порыв, и дерево отозвалось невероятным звуком. Это не было хрупкое «тили-линь» городского стекла. Это был глубокий, чистый и мелодичный звон, словно сотни крошечных серебряных молоточков заиграли музыку самой земли.

— Я выковал их так, чтобы они пели в один голос, — Лукас поправил один из колокольчиков, и тот мягко коснулся пальца Элии. — Чтобы, когда ты будешь танцевать на площади, ты слышала их звон даже отсюда. Чтобы ты знала — дом всегда зовет тебя обратно.

Элия стояла, завороженная этим звуком. Она достала свой стеклянный колокольчик из города, и когда он соприкоснулся с железным творением Лукаса, возник созвучный, нежный аккорд.

— Это самое чудесное, что я когда-либо слышала, — прошептала она, глядя в его сияющие глаза. — Ты настоящий мастер, Лукас.

Лукас смущенно улыбнулся, и Элия заметила, как на его щеках проступил легкий румянец. Он взял её руку в свою — его ладонь была мозолистой и пахла металлом и углем, но его прикосновение было самым нежным из всех, что она знала.

— Мастерство тут ни при чем, — негромко ответил он, перебирая пальцами её тонкие запястья. — Просто когда я бил молотом по наковальне, я каждый раз представлял твой голос. Думал: «Этот слишком резкий, этот — слишком глухой». Мне хотелось, чтобы дерево пело именно для тебя.

Элия легонько качнула ветку, и ива снова отозвалась хрустальным переливом. Она поднесла свой стеклянный городской колокольчик поближе к свету, разглядывая, как в нем отражаются первые звезды.