Обещанная тьме

— Что это, Марта? — Элия почувствовала через ткань что-то твердое и плоское, от чего исходило едва ощутимое тепло. — Ты тоже знаешь, кто я? Почему меня называют Астерией?

Марта горько усмехнулась, и в её взгляде мелькнула тень бесконечной преданности.

— Я знаю тебя как свою дочь, Элия. Но мир знает тебя как начало конца. Не верь его молчанию. Он боится не за себя — он боится, что ты возненавидишь его, когда узнаешь, от чего именно он тебя прятал. Снаружи раздался резкий свист отца — сигнал, что повозка готова. Марта быстро перекрестила Элию и всунула ей в сумку теплый узелок с хлебом и сыром. — Идем! И помни: светлый цвет не гаснет.

Элия выскочила за порог, прижимая сверток к груди. В лицо ударил серый, пахнущий сыростью туман. На заднем дворе уже ждал отец, удерживая под уздцы коней, которые нервно перебирали ногами по сырой земле.

— Марта! Ключи от подвала и сумку с провизией — живо! — скомандовал он, не оборачиваясь. — Элия, в повозку. Немедленно. Если он здесь, значит, лес уже дышит ими.

Отец не дал ей времени на раздумья. Он буквально впихнул Элию в повозку, и она повалилась на жесткие доски, застеленные старой рогожей. Марта, бледная как полотно, запрыгнула следом, прижимая к груди узел с вещами. Отец рывком вскочил на козлы, и в его руках кожаные вожжи натянулись, как струны.

— Но-о, родимые! — его голос сорвался на хрип.

Повозка дернулась так резко, что Элия едва не ударилась затылком о борт. Колеса с чавканьем прорезали глубокую, еще сырую после ночного ливня грязь, выбрасывая её из-под ободов.

Она обернулась. Их уютная ферма, где она знала каждую щель в заборе, стремительно уменьшалась. На мгновение ей почудилось, что в окне её комнаты мелькнула тень, но повозка уже свернула на дорогу, и дом скрылся за поворотом. Слышалось только бешеное дыхание лошадей, лязг сбруи и тяжелый, ритмичный стук колес о камни. Отец гнал коней не жалея, то и дело оглядываясь назад, на пустеющую дорогу.

Дорога, ведущая к лесу, всегда казалась Элии светлой и гостеприимной, но сегодня она словно сузилась. Туман скрывал почти все. Впереди вставал лес — плотная, непроницаемая стена из древних дубов и сосен. Верхушки деревьев не шевелились, хотя в поле дул свежий ветер. Лес ждал их, затаив дыхание. Чем ближе они подъезжали к опушке, тем холоднее становился воздух. Элия почувствовала, как по коже поползли мурашки. Кулон на её шее, спрятанный под одеждой, вдруг стал тяжелым и холодным, как кусок льда. Когда передние копыта лошадей коснулись первой лесной тени, отец на мгновение придержал коней. Он достал из-под сиденья тот самый продолговатый сверток, который Элия заметила раньше, и положил его себе на колени.

— Слушай меня, — не оборачиваясь, бросил он через плечо. — В лесу будет темно, и может показаться, что дорога петляет. Что бы ты ни услышала — голоса, крики, шепот — не смотри по сторонам. Смотри только на мои плечи. Марта, начинай читать молитву.

Лошади захрапели, пятясь назад и не желая входить под своды деревьев. Отцу пришлось применить кнут, и повозка, подпрыгнув на выступающем корне, нырнула в лесную полутьму. Свет солнца мгновенно померк, сменившись зеленоватым сумраком, в котором даже звуки повозки стали звучать глухо и призрачно. Лес принял их в свои объятия резко, словно захлопнулась ловушка.

Как только колеса повозки пересекли невидимую границу между полем и первой полосой тени, звуки мира изменились. Птичий щебет, еще мгновение назад заливавший окрестности, оборвался, оставив место лишь тяжелому, влажному шороху листвы и надрывному скрипу осей. Свет здесь был другим. Туман застревал в густых кронах, превращаясь в тусклые, болезненно-зеленые полосы, который странным образом поднялся от земли. Древние дубы и сосны стояли вдоль дороги, как молчаливые стражи. Их корни, обнаженные вчерашним ливнем, извивались на пути, словно окаменевшие змеи. Повозку то и дело подбрасывало на них, и Элия вцеплялась пальцами в борта так сильно, что занозы впивались в кожу.

Воздух стал плотным и липким. К привычному запаху мокрой хвои примешивался странный, сладковатый аромат гнили и озона, от которого кружилась голова. Марта сидела рядом с Элией, забившись в самый угол. Её губы шевелились в беззвучной молитве, а пальцы лихорадочно перебирали четки из гладкого дерева. Она ни разу не подняла глаз, словно боялась, что лес увидит её страх. Отец на козлах превратился в каменное изваяние. Его спина была напряжена так, что казалось, кости вот-вот прорвут ткань плаща. Он не просто правил лошадьми — он вел их сквозь этот мрак с такой яростью, будто прорубал путь мечом. Животные вели себя странно. Обычно послушные, сейчас они хрипели, их бока покрылись белой мыльной пеной, а глаза дико косили по сторонам. Они чувствовали то, чего еще не видела Элия.

Внезапно ветер, которого не было слышно за стеной деревьев, пронесся по верхушкам. Но это не был обычный шум листвы. Элии показалось, что тысячи голосов зашептали одновременно, перекликаясь в глубине чащи. Элия не выдержала и посмотрела в сторону. В тридцати шагах от дороги, в густом подлеске, она заметила нечто.

Среди папоротников и коряг мелькнули два огонька. На мгновение ей показалось, что дерево, мимо которого они проезжали, имело человеческий силуэт. Но стоило ей моргнуть, как видение исчезло, оставив лишь дрожащую тень. Дорога впереди начала стремительно сужаться. Грязь стала глубже, повозку начало водить из стороны в сторон.

— Держитесь! — крикнул отец, когда колесо провалилось в скрытую под водой рытвину.

В этот момент кулон на шее Элии, скрытый под слоями ткани, внезапно ожил. Он не просто стал теплым — он начал вибрировать, издавая тонкий, почти ультразвуковой гул. В такт этой вибрации туман перед лошадьми начал расступаться, открывая чистый участок пути, которого секунду назад там не было. Отец заметил это свечение, пробивающееся сквозь одежду Элии, и его губы сжались в тонкую линию.

— Не смотри назад, дочка! — рявкнул он, когда она попыталась обернуться на звук ломающихся веток позади. — Что бы ты ни слышала, не оборачивайся!

Но звук становился всё громче. Это не был ветер. Это был ритмичный, тяжелый топот копыт, который не оставлял брызг в грязи, но заставлял саму землю содрогаться. Кто-то или что-то следовало за ними в паре десятков ярдов, умело скрываясь за стволами деревьев.

Лес окончательно сошел с ума. Тишина разорвалась не криком, а леденящим душу шелестом. Из-за стволов деревьев, прямо из густого, липкого тумана, начали отделяться фигуры. Они не шли и не бежали — они скользили, словно клочья дыма, обретающие человеческие очертания. Было невозможно понять: люди это в изодранных плащах или сами тени леса ожили, ведомые волей.

Тени двигались рывками, то исчезая, то появляясь вновь уже на несколько шагов ближе к повозке. Их лица были скрыты глубокими капюшонами, из-под которых не доносилось ни дыхания, ни звука — только мертвое, мерцание там, где должны быть глаза.

— Марта! Хватай вожжи! — проревел отец, перекрывая внезапно поднявшийся гул ветра. — Гони через болота! К старой гати! Это единственный путь, где их тени увязнут в живой воде. Только там они не смогут идти строем!

Марта, дрожа всем телом, перебралась на козлы. Её лицо было белым, как мел, но она вцепилась в кожаные ремни с неожиданной силой.

— А как же ты, Кайл? — вскрикнула она.

— Я их задержу! Не оглядывайтесь! — Отец спрыгнул на землю, и в тот же миг первая тень метнулась к повозке, протягивая костлявые, туманные пальцы к Элии.

Она замерла, не в силах отвести взгляд от отца. В этот момент всё, что она знала о нем — добром торговце зерном с мозолистыми руками и усталой улыбкой — рассыпалось в прах. Он стоял посреди дороги, широко расставив ноги, и его фигура вдруг начала преображаться. Казалось, он стал выше и шире в плечах. Его дорожный плащ больше не выглядел старой ветошью — он засиял изнутри серебристым светом, по нему побежали руны, точь-в-точь как на той карте в кабинете. Меч в его руках загудел. Золотые нити на лезвии вспыхнули так ярко, что тени, ринувшиеся на него, с шипением отпрянули назад, как ошпаренные. Вокруг него закружился вихрь из чистой энергии. Глаза отца, всегда карие и мягкие, теперь светились сталью. В каждом его движении была не крестьянская тяжесть, а отточенная, смертоносная грация великого мастера войны, который столетиями готовился к этому бою. Он не просто защищался. Он был живым барьером между светом и тьмой.

— Уходи, Наследница! — выкрикнул он, и этот голос, полный мощи, заставил деревья пригнуться. — Твой путь только начинается!

Это имя кололо слух, как ледяная крошка. Оно было слишком холодным, слишком величественным для девушки, которая привыкла, что её зовут коротким, как выдох, именем Элия.

"Астерия" пахла сталью и вечностью, а ей хотелось запаха свежего хлеба. Марта с диким криком ударила коней вожжами. Лошади, обезумев от запаха магии и страха, рванули в сторону, прочь от моста, прямиком в зыбкую, туманную пустошь болот. Повозку нещадно трясло, колеса врезались в мох и жижу, разбрызгивая черную воду.

Элия, вцепившись в борт повозки, видела сквозь пелену слез и тумана, как её отец — человек, которого она считала простым фермером и отцом — исчезает в кольце черных теней, превращаясь в сияющую точку посреди наступающего мрака.

Болота встретили их мертвой, удушливой тишиной. Как только колеса повозки съехали с твердой лесной дороги на чавкающий мох, звуки битвы позади — звон стали и яростные выкрики отца — внезапно смолкли, словно их отрезало невидимой стеной.

Впереди расстилалась бескрайняя равнина, покрытая низким, седым туманом, из которого, словно кости утопленников, торчали кривые остовы засохших деревьев. Здесь не было троп, только узкие полоски пожухлой травы, разделявшие бездонные «окна» стоячей черной воды.

Повозка опасно накренилась. Лошади по брюхо увязали в жиже, их дыхание вырывалось из ноздрей густым паром. Колеса больше не крутились, они со стоном резали болотный дерн. Марта, вцепившись в вожжи мертвой хваткой, шептала молитвы так быстро, что они сливались в один сплошной гул. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом серы и старой тины.

Элия чувствовала, как этот туман пытается проникнуть ей в легкие, сковать мысли, заставить её сдаться и просто закрыть глаза. Но они продвигались все дольше. Болото не просто сопротивлялось их продвижению — оно словно пробовало их на вкус, затягивая колеса в свою голодную утробу. Туман стал настолько густым, что Элия едва видела спину Марты, сидевшей в шаге от нее.

Воздух превратился в липкую взвесь из запаха сероводорода и древнего тления. Лошади двигались рывками, их копыта издавали тяжелый, чмокающий звук, вырываясь из трясины. В какой-то момент повозка замерла, накренившись на левый бок. Колесо намертво застряло между невидимыми корнями.

— Проклятое место... — прошептала Марта, и в этот раз ее голос не дрожал, он был полон запредельного, смертного ужаса. Она обернулась к Элии. — Элия, что бы ни случилось. Слышишь? Не отпу..

Ее фраза оборвалась захлебывающимся хрипом. Все произошло за долю секунды. Из неподвижной, черной как смоль воды, прямо за спиной няни, бесшумно взметнулось нечто. Это не была тень и не был человек. Из жижи показалась конечность, напоминающая гигантскую лапу насекомого, покрытую склизкой тиной и острыми, как бритва, хитиновыми наростами.

Тварь действовала с быстротой молнии. Длинные, многосуставчатые пальцы-крючья обвили талию Марты. Няня успела лишь вскрикнуть, прежде чем ее сорвало с козел. Повозка качнулась от резкого рывка. На мгновение из воды показалась плоская, безглазая голова существа, покрытая белесыми наростами. Вместо рта у него была пульсирующая воронка, из которой вырвался зловонный пар.

— Марта! — закричала Элия, бросаясь вперед и хватая няню за руку.

Элия вцепилась в ладонь Марты, чувствуя, как та тянет ее за собой, в ледяную бездну болота. Пальцы няни были холодными и скользкими от болотной воды. Тварь под водой издала низкий, утробный рокот, от которого завибрировали доски повозки. Элия тянула изо всех сил, ее ноги скользили по мокрой рогоже. Она видела, как Марту затягивает под воду — сначала по пояс, потом по грудь. Глаза няни были расширены от боли, но в них не было просьбы о спасении, только безмолвное прощание.

— Нет. — Крикнула она.

Болотная тварь оказалась сильнее. Сильнее человеческих мышц и сильнее отчаянного крика. Последний рывок, и рука Марты выскользнула из пальцев Элии. Черная вода сомкнулась над головой няни с гулким, тяжелым всплеском. По поверхности пошли широкие круги, вынося наверх лишь несколько старых щепок и клочок серой шали.

Тишина вернулась мгновенно, став еще более тяжелой и давящей. Элия осталась стоять на коленях в пустой повозке, глядя в то место, где только что была ее вторая мать. Ее руки, испачканные в черной болотной грязи, дрожали. Она была одна. Посреди гиблого места, без отца, без Марты, с испуганными лошадьми, которые начали медленно погружаться в трясину вместе с повозкой. Тишина, наступившая после исчезновения Марты, была неестественной, оглушающей.

Элия стояла на коленях, глядя на черную воронку воды, в которой скрылась её последняя опора. Но времени на оплакивание не было: повозка вздрогнула и накренилась еще сильнее. Лошади, чувствуя приближение смерти, забились в упряжи, издавая жуткие, хриплые звуки. Элия бросилась к передней части повозки. Она видела, как несчастные животные по грудь ушли в вязкую жижу. Их глаза были полны безумного ужаса, а из ноздрей вылетали кровавые брызги — трясина уже сжимала их легкие.

Она заметалась по повозке, расшвыривая тюки и рогожу. «Нож! Где нож?!» — билось в голове. Она вспомнила, как в спешке засунула подарок отца глубоко в сумку, но сумка осталась на козлах, и именно туда сейчас медленно перетекала болотная вода. Элия нащупала кожаные ремни упряжи. Они намокли, разбухли и натянулись как стальные тросы под тяжестью тонущих коней. Она впилась в них ногтями, пытаясь распутать узлы, рвала зубами грубую кожу, чувствуя вкус горького дегтя и грязи. Ногти ломались, пальцы кровоточили, но мертвая хватка мокрой кожи не поддавалась.

Лошади начали сдаваться. Одна из них, серая кобылица, которую Элия кормила яблоками с ладони с самого детства, в последний раз вскинула голову, глядя на хозяйку с немым упреком, и медленно, с тяжелым вздохом, ушла под воду. Вторая лошадь еще билась, её копыта бессмысленно молотили по воде, поднимая тучи зловонной пены. Тяжесть тонущих животных потянула за собой всю повозку. Передние колеса окончательно скрылись в жиже. Доски под ногами Элии затрещали, вода начала заливаться внутрь, ледяным холодом обжигая лодыжки. Элия поняла, что упряжь не просто держит лошадей — она теперь связывает её саму с этим кладбищем.

Повозка превратилась в якорь, который неумолимо тянул её вслед за Мартой и верными конями в бездонное чрево болота. В тот момент, когда последняя лошадь скрылась из виду, оставив на поверхности лишь цепочку пузырей, Элия застыла. Она стояла на накренившемся борту тонущей повозки, одна среди бескрайней, равнодушной топи. Болото праздновало победу. Оно забрало всё: её дом, её защитников, её прошлое. И в этой абсолютной безнадежности кулон на её шее, который она в пылу борьбы почти забыла, вдруг начал издавать звук.

Это был не просто гул, это был яростный крик.

— Нет... — прошептала она, и её голос эхом разнесся над туманом. — Я не умру здесь. Не так.

Она посмотрела на свои окровавленные руки и на тонущую повозку. Ей нужно было решиться: прыгнуть в неизвестность, на кочки, которые едва виднелись в тумане, или уйти на дно вместе со своим прежним миром. Она не стала раздумывать. Собрав последние силы, Элия оттолкнулась от уходящей под воду древесины и прыгнула. Подошвы скользнули по мокрому, покрытому слизью камню. Она едва не сорвалась в черную воду, но в последний момент удержала равновесие, впившись пальцами в холодную шершавую поверхность. Позади раздался глухой, окончательный всплеск — повозка исчезла.

Впереди, словно кости древнего исполина, из тумана начали проступать другие валуны. Они не составляли ровной тропы, они были раскиданы хаотично, но это была единственная альтернатива смерти.

Элия начала свой путь.

Она перебиралась с одного камня на другой, иногда перепрыгивая через узкие полоски бурлящей грязи, иногда проползая на четвереньках. Её руки были ободраны, дыхание со свистом вырывалось из груди, а одежда насквозь пропиталась болотной вонью. Она шла неведомо куда, ведомая лишь инстинктом самосохранения, сквозь серую стену тумана, который, казалось, стал еще плотнее.

Каждый новый шаг по скользким валунам отзывался в теле Элии тупой, пульсирующей болью, но страх, ставший теперь её единственным топливом, гнал её вперед. Болото, почуявшее свежую кровь и отчаяние, словно ожило, превращаясь из пассивной ловушки в хищника, который затаился и ждет малейшей ошибки.

Туман вокруг Элии стал настолько густым, что она едва видела собственные ладони. Он не просто плыл — он клубился, принимая причудливые, пугающие формы. Ей казалось, что из серого марева на неё смотрят пустые глазницы утопленников, а корявые ветки мертвых деревьев, торчащие из воды, тянутся к её волосам.

Звуки болота сводили с ума. Это не была тишина — это была какофония смерти. Где-то совсем рядом раздавался тяжелый, влажный всплеск, будто что-то огромное перевернулось в черной жиже. Из бездонных «окон» воды с противным свистом вырывался болотный газ, пахнущий тухлыми яйцами и старым железом. Иногда доносился тонкий, похожий на детский плач звук — это ветер терся о полые стебли камыша, но в голове Элии этот звук превращался в предсмертный крик Марты.

Она перепрыгнула на очередной камень, и под её весом он медленно пополз вниз. Элия едва успела вцепиться в пучок жесткой, режущей ладони травы. Прямо под ней, в паре дюймов, черная гладь воды вдруг пошла мелкой рябью, и на поверхность всплыло нечто белесое. Сначала она подумала, что это кусок дерева, но когда «бревно» медленно повернулось, Элия увидела огромный, покрытый бельмом глаз, смотревший на неё из глубины. Это была не рыба и не животное — это был страж болот.

Забившись в узкую расщелину между двумя высокими валунами, Элия прижала колени к подбородку. Её трясло. Грязь на лице засохла коркой, стягивая кожу, а одежда, пропитанная болотной вонью, казалась невыносимо тяжелой.

В этой ледяной месте, окруженная чавканьем трясины, она внезапно вспомнила Лукаса. Еще вчера они стояли у ручья, и он смеялся, пытаясь поймать солнечного зайчика на её щеке. Его руки пахнущие кузницуй и теплым деревом, а не тиной и смертью.

«Лукас...» — прошептала она, и это имя показалось ей заклинанием из другого мира, который сгорел дотла.

Она вспомнила, как он просил её встретиться утром у ручья. Как он смотрел на неё которая любит танцевать босиком и смеяться. Теперь это воспоминание жгло её сильнее. Она осознала, что всё, что она любила — её тихая жизнь, её возможное будущее с Лукасом, её простая человеческая радость — было разрушено правдой, которую от неё скрывали.

«За что?» — билось в голове. За что её отец превратился в чудовище из легенд? Почему Марта должна была захлебнуться в этой грязи? Кровь на её руках, смешанная с болотной жижей, была ответом, который она не хотела принимать.

Внезапно звуки болота смолкли. Наступила та самая «мертвая тишина», от которой закладывает уши. Элия замерла, почти перестав дышать.

В сотне шагов впереди туман внезапно окрасился в тусклый, болезненно-пурпурный цвет. Сквозь пелену она увидела движение. Это было нечто огромное и многоногое, напоминающее гигантского паука, но с человеческими чертами в очертаниях туловища. Оно передвигалось по поверхности воды, не оставляя кругов, его длинные, суставчатые конечности бесшумно вонзались в ил.

Тварь остановилась. Её голова, лишенная шеи, медленно повернулась в сторону валунов, где пряталась Элия. Из невидимых пазух существа вырвалось облако пара, и Элия почувствовала ужас.

Она зажала рот ладонями, чувствуя, как сердце колотится о ребра так сильно, что, казалось, тварь должна услышать этот ритм. Тварь издала звук, похожий на скрежет металла по стеклу, и начала медленно, прощупывая воздух перед собой, двигаться в её сторону.

Элия видела, как длинный, покрытый слизью палец существа коснулся камня в десяти шагах от неё. Трясина под ногами твари довольно заурчала. В этот момент Элия поняла: болото не просто ландшафт, оно — часть этой армии. Оно выдает её местоположение каждым выдохом, каждым движением.

Она начала медленно, дюйм за дюймом, сползать с обратной стороны валуна, стараясь не издать ни звука. Пальцы наткнулись на что-то твердое и гладкое в грязи. Опустив взгляд, она увидела человеческий череп, наполовину вросший в мох. Его челюсть была застыла в беззвучном крике, а в глазницах копошились мелкие, светящиеся черви. Элия закусила губу до крови, чтобы не закричать. Она была на кладбище. На кладбище тех, кто тоже пытался спастись.

Тварь была всё ближе. Элия чувствовала холод, исходящий от неё — холод, который замораживал саму надежду. Она поняла, что если она останется здесь, она станет просто еще одним белым черепом в этой бесконечной черной воде.

Собрав всю свою волю, Элия начала пробираться сквозь густые заросли осоки, которые резали руки как бритвы. Вода под её ногами чавкала, словно болото пыталось окликнуть преследователя: «Она здесь! Иди сюда!»

Каждый шорох казался ей громом. Каждый всплеск — концом. Она шла, не видя пути, а воздух — всё холоднее...

Болото вокруг неё изменилось. Исчезли редкие кривые деревца, уступив место бескрайней глади бездонных «окон» черной воды, разделенных узкими, шаткими полосками кочкарника. Гнилой запах стал настолько сильным, что перехватывало дыхание, а вкус горечи оседал на языке. Элия чувствовала себя песчинкой в огромном, равнодушном механизме тления.

Здесь, в самом сердце топи, тишина стала абсолютной. Не было больше ни всплесков, ни свиста газа, ни обманчивых криков ветра. Эта тишина давила на барабанные перепонки, заставляя слышать оглушительный стук собственного сердца и хриплое, рваное дыхание. В этой пустоте мысли Элии невольно возвращались к отцу. Образ доброго кузнеца с мозолистыми руками никак не вязался с тем сияющим воином на мосту.

«Кто ты на самом деле, папа?» — беззвучно шептали её губы. — «И кто я, раз ради меня нужно было принести такие жертвы?»

Она вспомнила его последние слова: «Твой путь только начинается». Но этот путь казался ей дорогой в никуда. Ад, сквозь который она пробиралась, не имел конца, и надежда, еще вчера казавшаяся такой яркой, теперь тлела слабым угольком, готовым погаснуть от малейшего сквозняка.

Тропа, если её можно было так назвать, становилась всё опаснее. Кочки под ногами Элии качались, грозя перевернуться и сбросить её в маслянистую жижу. Ей приходилось балансировать, хватаясь за жесткие стебли осоки, которые нещадно резали её ладони. Кровь, смешиваясь с грязью, стекала по её пальцам, оставляя невидимый след для тех, кто мог обитать в глубине.

Внезапно туман впереди немного рассеялся, обнажив страшную картину. Прямо на её пути, наполовину погруженные в трясину, лежали остатки старого каравана. Телеге, обитые железом, покосились и сгнили, колеса застряли в иле. Но страшнее всего были всадники. Они застыли в седлах, покрытые слоем тины и мха, словно фантастические изваяния. Их одежда истлела, обнажая белесые кости, а в глазницах черепов, скрытых под ржавыми шлемами, казалось, всё еще жило застывшее отчаяние.

Элия замерла. Путь шел прямо через это кладбище. Ей нужно было пройти мимо этих мертвецов, почти касаясь их плечами. Сердце её бешено заколотилось. Ей казалось, что стоит ей сделать шаг, как костлявые руки потянутся к ней, а ржавые мечи со звоном вырвутся из ножен.

Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, она начала двигаться. Шаг. Еще один. Повозка скрипнула под её весом, заставив её похолодеть. Она прошла мимо первого всадника, стараясь не смотреть в его пустые глазницы. От него веяло таким древним холодом, что её дыхание превратилось в густой пар. Лента в её волосах зацепилась за обломок копья, и Элии пришлось резко дернуть головой, оставив клочок ткани на ржавом металле. Этот короткий треск показался ей громом в этой мертвой тишине.

Преодолев кладбище каравана, Элия почувствовала, что силы окончательно покидают её. Глаза слипались, а реальность начала путаться с галлюцинациями. Ей казалось, что туман вокруг неё закружился в вальсе, и она снова на празднике, и Лукас протягивает ей руку.