Кадота: Контроллеры реальности

Но сейчас Эрих Петро стоял прямо передо мной. Живой, невредимый и все такой же опасный.

— Господин Петро, — произнесла я, заставляя себя не отводить взгляд от его тяжелого лица. — Какая поразительная встреча. Мы ведь уже имели удовольствие общаться. В технополисе.

Эрих Петро грузно опустился обратно в кресло. Выражение его лица не дрогнуло, но я отчетливо заметила, как его пухлые пальцы с короткими ногтями сжали деревянный подлокотник кресла.

— Неужели? Память порой играет с нами в странные игры, мисс Калиш.

— Мы находились с вами в одном секторе центра адаптации в тот самый момент, когда прогремел первый взрыв, — я намеренно сделала паузу, следя за ним. — Здание складывалось как карточный домик. Это было кошмаром.

Петро тоже пристально изучал меня на протяжении нескольких секунд. Затем в его груди зародился низкий смешок.

— У вас феноменальная память для вашего возраста, мисс Калиш, — он небрежным жестом одернул полы дорогого пиджака. — Что же касается моего чудесного спасения Скажем так, фортуна оказалась на моей стороне. В момент обрушения я находился в непосредственной близости от бронированного пожарного выхода. Пара ушибов и обширные гематомы — сущие пустяки, с которыми современная медицина справляется за пару дней.

— Рада слышать. А как же остальные? Что стало с Арто Фишером?

— Фишер, к глубокому сожалению, не успел покинуть опасную зону. Кончина была мгновенной.

Я выждала короткую паузу, удерживая его взгляд.

— Примите мои искренние соболезнования.

Он едва заметно наклонил голову, и его маленькие глазки опасно сузились.

— Но ведь Вас интересует не столько мое самочувствие, сколько подробности того, что происходило в те минуты, не так ли?

Я предпочла промолчать. Дедушка переводил хмурый взгляд с меня на Петро. Я до сих пор не посвящала его в детали того взрыва, равно как и в подробности проявления своей аномалии или связях с подпольной антиправительственной организацией.

Не дождавшись ответа, Петро шумно выдохнул через нос — этот звук отдаленно напоминал усмешку.

— О, те финальные часы Края Поверьте моему опыту, большую часть того, что рассказывали выжившие, можно смело списывать на последствия тяжелейшего шока. Токсичные продукты горения, химикаты, попавшие в систему кондиционирования, паника — к моменту эвакуации добрая половина сотрудников пребывала в состоянии острого галлюцинаторного бреда. — Он поскреб массивный подбородок толстым пальцем. — Помнится, один из моих личных референтов с пеной у рта доказывал мне, будто видел в самом эпицентре взрыва девушку, которая одним лишь взглядом отдавала приказы элитным штурмовикам безопасности. И те подчинялись ей словно марионетки, полностью лишенные воли. Представляете? Абсолютная, несусветная дичь, рожденная затуманенным разумом.

Он коротко, пренебрежительно хохотнул.

— Да, действительно. Дичь какая-то, — эхом отозвалась я, удерживая безразличие на лице.

— Разумеется, — его глаза вновь встретились с моими, и на какую-то долю секунды в их глубине вспыхнуло отчетливое понимание. Он знал, кто я. Он помнил все. Но тут же эта вспышка угасла, сменившись привычной мутной безразличностью. — Человеческое сознание способно конструировать любые иллюзии, когда сталкивается со смертельной угрозой. Я бы не стал придавать этим бредням никакого значения.

— Разумеется, — согласилась я.

Дедушка демонстративно прочистил горло, прерывая наш разговор.

— Даряна, у нас с коллегами остались некоторые незавершенные вопросы. Будь добра, подожди меня в гостиной. Вон та дверь, в глубине. Я присоединюсь к тебе, как только мы закончим.

Он едва заметно повел подбородком в сторону узкой створки, наполовину скрытой массивным дубовым шкафом. Я молча кивнула, стараясь не смотреть на Петро, в чьих заплывших глазках все еще сияло торжествующее, сытое знание.

Дверь в гостиную отворилась с едва слышным вздохом и впустила меня в небольшое, наглухо отрезанное от других комнат пространство.

Это была темная гостиная со слишком низкими, обволакивающими креслами, тяжелым бархатным диваном и глубоким камином, в темном чреве которого застыла зола. Окна здесь были занавешены плотными шторами цвета вишни.

Стоило мне переступить порог, как замок за моей спиной мягко защелкнулся, оставляя меня в полумраке.

Какое-то время я просто стояла посреди комнаты, прислушиваясь к тишине. Тревога уже поселилась в груди. Эрих точно что-то помнил. Помнил и собирался использовать это против меня?

Шаг за шагом, стараясь не шуметь, я приблизилась к деревянной панели двери и осторожно прижалась ухом к поверхности. Звукоизоляция в цитадели Совета была безупречной, когда речь шла о чужих, но тут старое дерево отлично пропускало голоса извне.

— ..недопустимо обсуждать подобные вещи в ее присутствии, — долетел до меня приглушенный голос деда.

— Она ведь ваша внучка, господин председатель, — отозвался Курагин, в его гладких интонациях проскользнула змеиная лесть. — Полагаю, кровные узы дают ей определенный кредит доверия. Нет?

— Моя внучка — это прежде всего сложность. Сложность, которую я намерен на данном этапе тщательно и единолично контролировать. Мы слишком мало знакомы, чтобы я позволял себе роскошь слепого доверия. В нашем положении осторожность — единственный залог дальнейшего доверия.

Наступила пауза. Затем раздался утробный рокот Эриха Петро:

— Возвращаясь к трансляции в 3:33. Вы абсолютно уверены, что этот временной маркер сработает без осечек?

— Я опираюсь на сухие цифры аналитики, Эрих. Именно в этот час человеческий страх, подстегнутый нашими излучателями, достигает своего абсолютного пика. То, что мы предложим им в этот момент, не имеет значения с точки зрения искусства. Это может быть зрелище, суррогат драмы, отвлекающий маневр, любая вымышленная история, за которую измученный разум ухватится как за спасительный круг. Главное — не дать им сорваться в неуправляемый штопор внутреннего психоза. Мы даем им картинку, на которую они будут смотреть, не моргая. Они перестанут думать. Перестанут задавать лишние вопросы. Они будут просто сидеть в своих темных жилищах и позволять нашей программе по капле заливать их сознание нужными нам установками. Так надо, господа. Никому от этого хуже не станет. Наоборот.

— А какова будет концепция самого контента? — подал голос Курагин.

Тон дедушки стал еще более отстраненным:

— Дьявольский час требует соответствующего наполнения, господа. Нам нужно то, что с первой секунды затягивает зрителя и держит до финальных титров. Гибкая структура, которую можно в любой момент перезапустить, переосмыслить и переработать под новые нужды.

— Вопрос лишь в том, какую именно форму обретет этот продукт, — задумчиво протянул Петро. — Интерактивное игровое шоу? Жесткая социальная драма? Или, может, документальная хроника зачисток во внешних кругах?

— Начните с самой природы этого ночного ужаса, — напутствовал их голос дедушки. — Выстройте всю медийную архитектуру вокруг ощущения неизбежности, чтобы сама трансляция казалась такой же неотвратимой, как подступающий к сердцу страх. Человек должен просыпаться в три тридцать три от собственного крика и обнаруживать, что экран его терминала уже светится в темноте. Что он уже показывает ему ровно то, что успокоит и перенаправит его внимание.

— А что насчет финансирования? — спросил Курагин.

— Этот вопрос уже закрыт. Средства обеспечены в полном объеме.

Я медленно отпрянула от двери, чувствуя, как холодеет лицо. Они строили что-то новое, гораздо более страшное, чем прежняя «Кадота». Это была изощренная, уже просчитанная ловушка, расставленная для миллионов людей в моменты их наивысшей уязвимости, когда они, обливаясь холодным потом, задыхались от паники в своих постелях от неизвестно чего. И эта бездушная машина контроля цинично именовала себя «развлечением».

Я подошла к окну и осторожно отодвинула тяжелую вишневую штору. Далеко внизу, под слоем столетнего смога, лежал Ведасград — чудовищный ступенчатый амфитеатр, где круги нищеты и роскоши были разделены глухими бетонными стенами, отгораживающими сытых от больных, а выживших — от тех, кого система уже списала в утиль. И хозяева этой башни искренне верили, что находятся в абсолютной безопасности на своих высотах.

Прошло еще около десяти минут, прежде чем за дверью послышались финальные аккорды их встречи: прощальный говор, шаркающие шаги, и мягкий, глухой щелчок двери. Наступила тишина.

Затем до меня донесся характерный скрип дедушкиного кожаного кресла, и размеренный, тяжелый стук туфель по паркету. Дверь в гостиную плавно отворилась, и дедушка застыл на пороге, его силуэт четко обрисовался на фоне багрового света настольной лампы.

— Даряна, выходи, — негромко позвал он. — Чай еще не успел остыть.

Я вернулась в кабинет. Кожаные кресла, в которых только что сидели Курагин и Петро, все еще были слегка отодвинуты от стола, и их глубокие подушки хранили смутные, остывающие контуры тел. Дедушка коротким жестом указал мне на одно из них, а сам неторопливо опустился на свое привычное место. Его длинные, усеянные пигментными пятнами пальцы уверенно взяли серебряный чайник, и тонкая струйка темной жидкости полилась в фарфоровые чашки, красиво расписанные синими цветами — древней, явно ручной работой, уцелевшей в каком-то частном архиве.

Он аккуратно пододвинул чашку ко мне по лакированной поверхности стола.

— У тебя ко мне какой-то разговор, — констатировал он, заранее уловив мой настрой.

Я обхватила ладонями тонкие края фарфора. Нагретая чашка приятно согрела кожу.

— Да. Я хочу вступить в Службу Очищения Фонда.

Дедушка никак не отреагировал и не выказал ни малейшего удивления. Он неторопливо поднес свою чашку к губам, слегка подул на темную зеркальную поверхность чая, сделал один медленный глоток и лишь после этого посмотрел на меня поверх тяжелой черепаховой оправы очков.

— Твои документы уже проходили через аналитический отдел распределения башни, Даряна. Ты не подходишь СОФ.

— Я знаю, — я заставила себя встретить его ледяной взгляд. — Но я хочу, чтобы ты лично отменил это решение.

Раздался мягкий звон — дедушка поставил чашку на блюдце.

— Отменил? Только потому, что твой дедушка занимает кресло председателя Совета безопасности, и ты решила, что это дает тебе право требовать выполнения любых капризов?

— Нет, — я сжала зубы, чувствуя, как внутри закипает упрямство. — Потому что я полностью соответствую их требованиям. Мои физические показатели в норме, тесты на выносливость пройдены идеально, а психологическая оценка

— Твоя психологическая оценка, — с нажимом перебил он, — содержит жирный маркер о необходимости долгосрочного наблюдения за тобой. И ты прекрасно об этом осведомлена.

— Такие маркеры поставили каждому, кто вернулся с острова. В наших реалиях это формальность, которая ровным счетом ничего не значит.

Дедушка глубоко откинулся на спину кресла, медленно соединив кончики пальцев под подбородком. Малиновый свет лампы поймал грань его очков, на секунду превратив его глаза в две абсолютно пустые, серебряные льдинки.

— Жители этого города слишком хорошо знают твое лицо, Даряна. На протяжении долгих месяцев ты не сходила с уличных экранов во всех девяти кругах. «Кадота» превратила тебя в узнаваемый символ, в медийную фигуру, независимо от твоего собственного желания. Если ты сейчас наденешь черную форму СОФ и выйдешь в составе патруля на улицы нижних уровней, тебя узнают в первую же смену. А это очень опасно. Я не могу этого допустить.

— А я не буду снимать шлем, — быстро ответила я.

Старик иронично приподнял одну седую бровь.

— Ты собираешься носить глухое забрало каждую секунду своего дежурства? Весь патруль, все время нахождения в казарме, во время изнурительных инструктажей?

— Если система этого потребует, я буду носить его не снимая.

Он помолчал, всматриваясь в меня с какой-то усталой жалостью, а затем медленно покачал головой.

— Ты слишком наивна и до конца не понимаешь, как устроена психология толпы. Шлем — это всего лишь кусок армированного пластика. Но люди внизу наблюдают за карателями куда внимательнее, чем тебе кажется. Они запоминают пластику движений, особенности осанки, даже форму рук и манеру держать оружие. Подразделения СОФ работают непосредственно во внешних кругах, где старые трансляции все еще крутятся в умах населения. Тебя вычислят. Это не вопрос вероятности, Даряна. Это исключительно вопрос времени. Представь, что будет, когда простой рабочий последнего круга узнает в своем карателе бывший символ надежды миллионов телезрителей? Абсурд.

Я промолчала, лишь сильнее вдавливая пальцы в горячий фарфор.

Дедушка долго всматривался в мое притихшее лицо, и в какой-то момент линия его губ едва заметно дрогнула. Он догадался.

— Ведь дело здесь далеко не в абстрактном желании послужить на благо Ведасграда, не так ли?

Я упорно молчала, разглядывая вишневые шторы на окнах, за которыми расстилалась ночь. Служить на благо этому мраку? Это суровый, темный город. И люди здесь такие же.

— В составе Службы Очищения Фонда находится кто-то конкретный, да? — дедушка откинулся на спинку кресла, заостряя взгляд. — Кто-то, ради кого ты готова добровольно шагнуть в самый эпицентр безумия.

Моя челюсть судорожно сжалась, выдавая меня с головой.

— Да, — я заставила себя признаться в этом. — Мы были вместе в лагере ИСА. И в технополисе тоже. Мы прошли через весь этот кошмар вдвоем. И я не собираюсь бросать этого человека в СОФ.

— Ладвик Горак, — дедушка чинно произнес его официальное имя с некоторой иронией в застывшем взгляде. — Тот самый юноша с весьма неоднозначной, отягощенной биографией.

— Да. Именно он.

— И ты стремишься в СОФ исключительно для того, чтобы занять место в строю рядом с ним?

Я молча кивнула.

Старик шумно выдохнул через нос. Это был долгий, изнурительный вздох человека, несущего на плечах неподъемную тяжесть прожитых лет и чужих смертей.

— Подожди секунду.

Он повернулся к массивному столу и быстрыми, отработанными движениями ввел несколько команд на сенсорной панели, вмонтированной прямо в мореную древесину столешницы. Перед его глазами мгновенно поплыли бесконечные белые строки зашифрованных данных — они мелькали слишком быстро, чтобы я успела выхватить хотя бы одно слово. Я молча наблюдала за его профилем, за тем, как кровавый свет лампы подчеркивает каждую морщину вокруг его глаз, и как его тонкие губы едва заметно шевелятся, анализируя скрытую от меня информацию.

Спустя минуту он погасил экран и снова повернулся ко мне лицом.

— Служба Очищения Фонда — далеко не единственный и далеко не самый разумный вариант для тебя.

Я нахмурилась, чувствуя, как внутри нарастает подозрение.

— И что ты предлагаешь взамен?

— Существует другое ведомство, выполняющее смежные задачи. Оно близко сотрудничает с СОФ, но при этом не лезет в самое пекло и их руки никогда не бывают грязными. В кругах их по-разному называют, некоторые граждане даже путают их с СОФ. Но они выполняют совсем иные функции. Это отдельное подразделение. Их называют богоборцами.

Мне не нужно было объяснять, кто это такие. Я уже успела изучить некоторые сводки. Богоборцы всегда шли на шаг впереди СОФ. Они появлялись в жилых секторах первыми — без тяжелой брони, без глухих шлемов, дубинок и парализующих электрошокеров. Их отличительным знаком были лишь строгие гражданские пальто и неброские повязки на рукавах, а их главным и самым страшным оружием оставалось слово. И финальное слово всегда было за ними.

— Это они проводят предварительную фильтрацию, — вспомнила я строчки из городских сводок. — Они ведут допросы и единолично решают, кого из гражданских можно оставить в городе, а кого следует безвозвратно изолировать от общества?

— Верно. Это те люди, которые прекрасно понимают, что далеко не каждое ментальное отклонение можно исправить банальным изгнанием из города, — назидательным тоном поправил дед. — СОФ ломает человеческие кости, Даряна. Богоборцы же работают намного тоньше. И эти структуры действуют в неразрывной связке, всегда. Богоборец осуществляет ментальный анализ и выносит вердикт, СОФ — приводит его в исполнение на физическом уровне.

— Ты считаешь, я подхожу для этой роли?

— Я считаю, что в этой роли тебя будет практически невозможно идентифицировать. Богоборцы не носят канонической униформы, они лишены внешних знаков отличия. Они обучены сливаться с толпой, наблюдать из тени и действовать в составе малых мобильных групп, которые практически всегда прикреплены к конкретным штурмовым отрядам Службы Очищения Фонда. — Дедушка сделал многозначительную паузу, внимательно отслеживая мою реакцию. — Ты ведь так хочешь находиться поблизости от своего молодого человека? Так вот, аналитик-богоборец, прикрепленный к его штурмовой группе, будет видеть его лицом к лицу ежедневно, на каждом выезде.

Мое сердце пропустило удар и забилось с утроенной силой, но я приложила все усилия, чтобы сохранить лицо бесстрастным.

— В чем конкретно будут заключаться мои обязанности?

— Учиться. Наблюдать. Информировать. Первые несколько месяцев ты проведешь под контролем опытного наставника. Будешь осваивать методики ведения допросов, учиться мгновенно распознавать малейшую ложь, вычислять поведенческие триггеры и гасить панику среди населения без применения открытого насилия. После прохождения этого курса тебя официально прикрепят к боевому звену СОФ в качестве штатного специалиста по кризисному поведению. — Он смерил меня анализирующим взглядом и смягчил тон: — Не волнуйся, тебя всему там научат. Ты и не такое можешь. Там на острове Ты своими глазами видела, что первобытный ужас делает с толпой, как именно он ломает одних и закаляет других. — в его голосе впервые проскользнула мрачная гордость. — Могу поспорить, ты уже на интуитивном уровне умеешь читать человеческий взгляд, понимаешь, когда субъект готов броситься наутек, когда он собирается драться до последнего, а когда — окончательно рассыпается изнутри. Этот практический опыт стоит гораздо больше, чем вся та сухая теория, которую среднестатистический богоборец зубрит на протяжении первого месяца обучения.

Я погрузилась в тяжелое раздумье. СОФ олицетворял собой чистую, грубую силу. Они ловили, обезоруживали и карали виновных. Богоборцы были сделаны из совершенно иной материи — внешне почти незаметные, но несущие в себе куда более острую суть. Они анализировали, делали выводы и доносили их вердикт до СОФ. И если этот путь действительно давал мне легальный шанс быть рядом с Виком и удерживать его от падения в бездну этой жестокой системы

Я встретила выжидающий взгляд дедушки и кивнула.

— Если эта служба позволит мне оставаться в непосредственной близости от моих друзей из СОФ, тогда я согласна.

Он медленно, удовлетворенно кивнул и снова потянулся к своей серебряной чашке. Сделал короткий глоток горького настоя и плавно опустил ее на стол.

— Хорошо. Я подготовлю все необходимые распоряжения. Направление будет у тебя в течение суток.

— Так быстро? — я недоверчиво прищурилась. — Один твой звонок — и всё?

— Вот так быстро. Не забывай, ты моя внучка, Даряна. И как бы сильно мне ни хотелось запереть тебя в комфортных условиях на высших этажах ради твоей же безопасности, я прекрасно понимаю, что ты все равно найдешь способ сбежать. Поэтому я выбираю меньшее из зол: я пытаюсь сохранить тебе жизнь. У богоборца в разы меньше шансов получить пулю в затылок в темном переулке или подхватить психический вирус, чем у рядового штурмовика СОФ.

От услышанного мне легче не стало. Наоборот, представив опасности, с которыми будет сталкиваться Вик на работе, мне захотелось самой запереть его на высших этажах и не выпускать никуда больше.

— Ты станешь богоборцем, Даряна. И через месяц уже сможешь выйти на свою первую смену в город. Я проконтролирую, чтобы тебя всегда прикрепляли к одному и тому же боевому звену. К нужному тебе.

В глубине души у меня шевельнулось безумное, давно забытое желание — засмеяться или, поддавшись детскому порыву, броситься этому суровому старику на шею. Но лагерь ИСА и остров слишком прочно выжгли из меня эту глупость. Я давно усвоила одно незыблемое правило: демонстрировать свои истинные эмоции перед теми, кто удерживает в руках власть, — это непозволительная, смертельно опасная слабость. Поэтому я лишь сдержанно наклонила голову.

— Спасибо.

Дедушка кивнул, возвращаясь к своим мониторам:

— Пей свой чай, пока он окончательно не остыл.

Я посмотрела на дымящуюся чашку, затем снова перевела взгляд на дедушку. Чай выглядел безупречно — темный, насыщенный, с легким маслянистым отливом на поверхности. Но запах, который от него исходил, был резким, терпким, с горьковатыми травяными нотами, которые щипали ноздри.

— Я, пожалуй, воздержусь, — осторожно произнесла я, отодвигая чашку на пару сантиметров. — Чай слишком горчит.

Дедушка чуть приподнял бровь, разглядывая меня поверх очков с легким интересом. Затем уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. Он поднял свою чашку, сделал короткий глоток, поморщился и без лишних церемоний вылил остатки темной жидкости в большое кашпо с раскидистым фикусом, стоявшее у окна.

— Наконец-то, — произнес он с облегчением, ставя пустую чашку обратно на блюдце. — Я ждал, когда ты это скажешь. Этот чай же невозможно пить.

Я моргнула, не веря своим ушам.

— Но ты же сам его хвалил

— Хвалю, потому что так надо, — он поправил очки. — Подавать гостям обычный чай в этом кабинете считается дурным тоном. Все ждут чего-то особенного, экзотического. Вот я и держу для них это пойло с горькими травами. Но ты не гость. Ты — моя внучка.

— А я думала, тебе нравится этот чай

Дедушка тихо рассмеялся.

— Боже упаси. Я терпеть не могу эту горечь. Но привычка, знаешь ли Она сильнее.

Он нажал кнопку вызова на столе, и через несколько секунд в дверях кабинета возникла экономка. Дедушка взглянул на нее с заговорщицким выражением.

— Клара, будьте так добры, принесите нам абсент. И два бокала. Будем отмечать новое назначение моей внучки.

Экономка молча кивнула и исчезла за дверью. Я проводила ее взглядом, затем перевела глаза на дедушку.

— Абсент? Разве ты не пьешь его только раз в неделю, по вечерам?

— Исключения, Даряна, бывают даже в моем возрасте. Особенно когда есть что праздновать. Ты сделала выбор, который достоин уважения. Богоборец — это не просто должность. Это призвание.

Клара вернулась почти мгновенно, неся на серебряном подносе две высокие прозрачные рюмки, кувшинчик с зеленоватой жидкостью и небольшую вазочку с ледяной водой. Она бесшумно расставила все на столе и так же бесшумно удалилась.

Дедушка разлил абсент по рюмкам, затем, действуя с аккуратностью, плеснул в каждую по несколько капель ледяной воды. Жидкость в рюмках помутнела, приобретя молочный оттенок.

— За твое будущее, — сказал он, поднимая свою рюмку.

— За светлое будущее, — добавила я, неуверенно делая глоток.

Вкус был странным — резким, горьковатым, с легким анисовым послевкусием, но приятно обжигал, разливаясь по горлу.

Мы сидели в тишине, каждый занятый своими мыслями. Я вертела в пальцах тяжелый хрустальный бокал, разглядывая игру света в зеленоватой жидкости. Дедушка молчал, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

— Дедушка, — наконец решилась заговорить я. — Я хочу спросить тебя кое-что. Давно хотела.

Он слегка приподнял голову, и я поняла — он знал, о чем я собираюсь спросить.

— Почему никто из родителей никогда не рассказывал мне о тебе? Почему я узнала о твоем существовании только здесь, в Ведасграде? Все эти годы я думала, что у меня нет дедушки.

Он долго молчал, глядя в окно, туда, где за шторой угадывались смутные очертания ночного города.

— Потому что выбор моей дочери, твоей матери Елены, никогда не нравился мне. Она познакомилась с твоим отцом, когда тот работал под моим крылом. Рахим был талантливым молодым ученым, одним из лучших биологов в моем отделе. Я ценил его ум, его одержимость наукой, его преданность делу. Но он не подходил для моей дочери. Его происхождение, его связи, его опасные идеи Я был против их брака.