Кадота: Контроллеры реальности

Экран телефона на прикроватной тумбочке оставался безжизненным. Ни единого уведомления, ни одного пропущенного вызова от него. Несколько дней назад Вик вскользь упомянул о каком-то утреннем инструктаже на неделе, но тревога заставила меня отправить короткое, состоящее всего из двух слов сообщение: «Ты где?».

Я прекрасно понимала, что ответа не последует в ближайшие часы. В дневное время суток им категорически запрещалось пользоваться личной связью, словно система стремилась полностью стереть их прежние привязанности.

Выпутавшись из одеяла, я прошла босиком в ванную комнату. Холодная вода взбодрила меня, но зеркало над раковиной безжалостно отразило мое состояние: сонный вид, и застывшее выражение ожидания на лице.

Я принялась заплетать волосы в тугую косу, но на половине пути бросила это занятие, позволив им тяжелыми прядями рассыпаться по плечам.

В гардеробной обнаружилось несколько комплектов одежды, которые Валентин столь любезно подобрал для моего нового гардероба. Ни единого намека на цвет или индивидуальность — сплошная монохромная гамма из глубокого черного и графитового серого. Он говорил, что такое здесь в моде.

Облачившись в плотные джинсы и свободный серый свитер, я привычным жестом закатала рукава до локтей. Но стоило мне переступить порог коридора, как под потолком беззвучно сработали датчики движения, заливая пространство светом. Толстый ковролин полностью поглощал звуки моих шагов, отчего я казалась самой себе призраком, плавно скользящим к лифтовым шахтам.

Транспортная капсула прибыла почти мгновенно. Короткое нажатие на сенсор двадцатого этажа — и легкое головокружение ознаменовало спуск. Ресторанная зона Ведасграда в этот час пребывала в своем привычном, застывшем великолепии. Безупречно белые скатерти, огромные панорамные окна во всю стену, за которыми простиралось туманное серое утро, рассеченное шпилями соседних высоток. Валентина я заметила сразу, еще до того, как он приветственно поднял руку. На нем был элегантный кремовый пиджак и тонкая водолазка в тон — он выглядел настолько безукоризненно, словно его фигуру только что извлекли из фабричной упаковки. Наши совместные воскресные завтраки в башне стали своего рода традицией, и сегодняшнее утро не стало исключением.

— Ты сегодня рано, Даряна, — произнес он, когда я опустилась в глубокое кресло напротив.

— А ты выглядишь так, будто у тебя есть доступ к секрету вечной свежести, чего не скажешь обо мне, — отозвалась я, устраиваясь поудобнее.

— Напротив. Выглядишь прекрасно. Но вот твое лицо говорит о том, что ночь выдалась излишне длинной.

Появившийся официант безмолвно опустил на стол две кожаные папки меню с золотым тиснением. Мой выбор ограничился классическим омлетом и порцией крепкого черного кофе; Валентин же предпочел легкий фруктовый салат и чашку зеленого чая.

Пока заказ готовился, я вновь повернулась к окну. Там, далеко внизу, сквозь плотную пелену смога проглядывали очертания нижних улиц. Редкие, крошечные фигурки прохожих казались механическими куклами, заведенными чьей-то невидимой рукой. Весь этот город оставлял ощущение гигантской, искусно выполненной, но совершенно мертвой декорации.

— Слышала последние новости? В технополисе Край творится нечто невообразимое, — негромко начал Валентин, помешивая чай изящной ложкой. — Массовый исход населения на материк приобретает характер катастрофы. Слухи твердят, что автоматизированные системы буквально объявили войну своим создателям. Настоящий технологический Армагеддон, если отбросить официальные сводки.

— А от моего отца есть какие-то известия? — тихо спросила я, заранее зная, каким будет его ответ.

Валентин остановился, его взгляд стал непривычно серьезным, а в глубине глаз промелькнуло искреннее сожаление.

— Поверь, Дарян, я нахожусь в точно таком же неведении, как и ты. Мой доступ к информации в данном случае ничуть не превышает твой собственный.

Я лишь молча кивнула. Это не означало, что я поверила его словам, просто продолжать этот диалог не имело смысла. Валентин в совершенстве владел искусством дипломатических полунамеков и обтекаемых формулировок, и я давно отвыкла ждать от него прямых, честных ответов. Даже если он и знал что-то, вполне возможно, что кто-то мог сказать ему не распространяться об этом.

В этот момент к нашему столику подошла Мия. Ее появление можно было заметить издалека: новая, радикально короткая стрижка, строгие линии черного костюма и практичные туфли на низком каблуке. В ее движениях появилась новая, собранная уверенность, полностью вытеснившая ту изнуряющую усталость, которая не покидала ее в первые недели пребывания в Ведасграде.

— Не помешаю? — поинтересовалась она, останавливаясь у края нашего стола.

Валентин галантным жестом указал на свободное место, и Мия опустилась на стул рядом со мной.

— Тебе невероятно идет этот образ, — искренне заметила я. Короткие волосы подчеркивали точеные, красивые линии ее скул, делая взгляд более открытым и проницательным. Вся ее фигура теперь излучала скрытую силу.

— Пришлось походить немного, чтобы привыкнуть к отсутствию прежней длины, — иронично улыбнулась Мия, морща нос.

Официант вернулся, расставляя тарелки. От моего омлета, украшенного свежей зеленью, поднимался ароматный пар, но аппетит пропал. Я лишь лениво перебирала вилкой по краю тарелки, пока Валентин увлеченно пересказывал подробности нового культурного проекта, где он теперь занимал должность доверенного ассистента. Мия слушала его краем уха, время от времени вставляя свои фирменные, наполненные сарказмом реплики.

Внезапная вибрация в кармане заставила меня вздрогнуть. Я поспешно извлекла аппарат и вчиталась в короткие строчки от Вика: «Я на сорок пятом. Нас заблокировали на ночной инструктаж. Выделили временный сектор для размещения на этаже. Буду завтра».

Я перечитала сообщение трижды, словно надеялась, что между ними чудесным образом проступит что-то еще — банальное «береги себя» или «скучаю». Но текст оставался неизменным.

— Новости с передовой? — поинтересовался Валентин, заметив, как изменилось выражение моего лица.

— Ничего особенного, — я поспешно убрала телефон обратно. — Вик сообщает, что их подразделение задерживают до завтрашнего дня.

Мия оперлась локтями о край стола, подавшись чуть вперед.

— Вы ведь почти перестали видеться, верно?

— Да. Из-за его распределения, — тихо отозвалась я.

Мия ненадолго задумалась, а затем твердо произнесла:

— Ди, у кого дедушка председатель СГБ, а? Тебе нужно поговорить с ним. Его влияние в этой башне большое, один его звонок может полностью изменить условия проф-распределения.

— И заодно выхлопотать для тебя личные апартаменты с видом на цветущие сады, не так ли, Мия? — с легкой иронией вставил Валентин.

— А почему бы и нет? — парировала она, даже не моргнув. — Мое нынешнее жилище выходит аккурат на центральную вентиляционную шахту. Каждое утро я просыпаюсь от такого оглушительного гула, будто под окнами разворачивается финал третьей мировой войны.

— Вы поразительно циничны, дорогая Мия.

— А вы, Валентин, являете собой эталон рафинированного лицемерия. Ваш безупречный костюм телесного оттенка, так тщательно сливающийся с кожей, призван замаскировать лишь вашу собственную безвкусицу.

— Считаете? Что ж, а ваша новая прическа лишний раз доказывает, что чувство меры — это редкий дар, обошедший вас стороной.

Я переводила взгляд с одного на другого, и на душе впервые за утро стало немного легче. На какое-то мгновение показалось, что мы находимся не в строгой цитадели тоталитарного контроля, где каждый уровень делит людей на касты, а в самом обычном городском кафе, где старые знакомые могут беззлобно подкалывать друг друга в беседе за чаем.

— Спасибо вам, — негромко произнесла я, прерывая их пикировку. — За то, что вы рядом. Вы мои единственные друзья здесь.

— Боюсь, от нашего присутствия слишком мало толку, — со вздохом заметил Валентин, поправляя манжеты. — Раз уж мы не способны избавить тебя от этой тревоги.

— О, не скромничайте, Валентин, — отмахнулась Мия. — Ваш изысканный гардероб со своей задачей справляется отлично.

— И все же, возвращаясь к вашей стрижке — начал было Валентин, но я поднялась со своего места, пресекая очередную волну спора.

— Мне пора. Пойду попробую разыграть свою главную карту. Навещу дедушку.

— Удачи, Ди, — напутствовала меня Мия.

Коротко кивнув им на прощание, я направилась к выходу из ресторанного зала.

Световые панели в коридоре вновь послушно отреагировали на мое приближение. Капсула лифта приняла меня в свое нутро и плавно увлекла наверх, к моей квартире, где на комоде дожидался белый прямоугольник временного пропуска. Тот самый, который вручил мне дедушка при нашей первой официальной встрече.

Мой родной дедушка Человек, чье имя внушало трепет половине башни, которого я совершенно не знала, но который сейчас оставался моей единственной опорой в этой системе. Хотя едва ли его вмешательство можно было назвать помощью.

Пластик пропуска казался ледяным и гладким, словно чешуя глубоководной рыбы. Зажав его в кулаке, я решительно шагнула обратно к лифтовым холлам.

Семьдесят пятый уровень. Сенсорная панель послушно вспыхнула под моим пальцем.

Кабина рванула ввысь с такой скоростью, что в ушах мгновенно заложило от резкого перепада давления. На голографическом табло сменялись цифры: тридцать пять, сорок два, пятьдесят один Из зеркальной поверхности дверей на меня смотрело собственное отражение — суровое, с плотно сжатыми губами и глазами, в которых застыло слишком много пережитого, чтобы теперь пасовать перед какими-то чиновниками.

Шестьдесят восемь. Семьдесят три. Семьдесят пять.

Двери разошлись в стороны со звуком тяжелого вздоха.

Центральный коридор этого уровня поражал своими масштабами. Здесь легко могли бы разминуться в ряд десятки машин. Пол был выложен редким темным камнем, идеально отполированная поверхность которого отражала каждый источник света. Стены украшали панели из мореного дерева. В промежутках между ними мерцали золотистые печати Совета государственной безопасности — стилизованное всевидящее око, заключенное в контур щита и обрамленное лавровыми ветвями.

Мимо меня деловито перемещались группы людей, облаченных в форму высшего аппарата власти: строгие темные костюмы, ослепительно белые сорочки и лица, полностью утратившие способность выражать хоть какое-то дружелюбие. Младшие помощники с планшетами последнего поколения, старшие советники с едва заметными гарнитурами связи, безликие функционеры, чьи имена никогда не попадут в официальные хроники. Никто из них не удостоил меня даже мимолетным взглядом. Для этой системы я оставалась лишь очередной безликой посетительницей, просительницей, которой что-то понадобилось от тех, кто занимал вершины этой пирамиды.

В самом конце галереи меня ожидала специальная транспортная платформа — круглый подиум, очерченный неоново-синими направляющими огнями.

Стоило мне ступить на него, как из боковой ниши бесшумно выкатилась небольшая автономная капсула с глубоко тонированными стеклами. Дверца взмыла вверх с мягким шипением.

Я устроилась на кожаном сиденье и нажала нужный номер сектора на панели. Экипаж тронулся без малейшей вибрации, увлекая меня в лабиринт переходов, которые становились все более узкими и уединенными.

Стерильные общественные зоны сменились закрытыми административными блоками, а затем — секретными секциями, где на дверях полностью отсутствовали какие-либо таблички, уступив место сложным биометрическим сканерам. Освещение постепенно сменило свой спектр с холодного белого на глубокий янтарный, а после и вовсе перешло в тревожные багровые тона, создавая полное ощущение того, что мы погружаемся в самую чащу работающего механизма.

Спустя ровно десять минут капсула замерла. Дверь открылась в небольшой замкнутый коридор. Настенные бра отбрасывали мягкие, неровные тени здесь, а в самом конце этого тупика возвышались монументальные двустворчатые двери из темного дерева с массивными латунными рукоятками. Рядом на стене располагалась лаконичная металлическая пластина: «ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СОВЕТА ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ».

Ни фамилии, ни званий, ни инициалов. Человек, занимающий это кресло, явно не нуждался в том, чтобы представляться миру.

Я приложила карту к сканирующему устройству. Раздался щелчок, сменившийся тихим жужжанием внутренних замков, и створка плавно подалась вперед.

Приемная оказалась неожиданно просторной, но из-за обилия рабочих станций и терминалов она оставляла ощущение некоторой тесноты. За столами ровными рядами сидели многочисленные секретари и аналитики. Их экраны непрерывно транслировали бесконечные потоки данных, а в воздухе стоял ритмичный перестук клавиш. Я насчитала около десятка сотрудников здесь, полностью погруженных в свои графики. Но ни один из них даже не поднял головы при моем появлении. И это было мне на руку. Лишнее внимание повлекло бы за собой официальные процедуры, доклады, утомительные условности вежливости, на которые у меня сейчас попросту не оставалось внутренних ресурсов. Мне хотелось застать дедушку до того, как он успеет нацепить свою привычную маску государственного деятеля. А это он делал после обеда.

Я осторожно двинулась вдоль стены, стараясь держаться в тени перегородок. Лишь один из помощников мельком скользнул по мне взглядом, но тут же потерял интерес, вернувшись к своим таблицам. Преодолев основную зону, я заметила в дальнем углу узкое ответвление — темную галерею, лишенную каких-либо опознавательных знаков, если не считать красноватого отсвета, пробивающегося из глубины.

Стоило мне сделать шаг туда, как рабочие звуки офиса мгновенно отсеклись, словно их выключили тумблером. Стены этого потайного прохода были обтянуты плотным малиновым бархатом, который полностью поглощал малейшие шорохи. Ноги буквально утопали в мягком ворсе ковра. Я продвигалась вперед с максимальной осторожностью, едва дыша. Багровый свет становился все ярче, указывая дорогу к источнику звука.

Первой до меня донеслась музыка. Это были глубокие аккорды пианино, звучащие в минорной тональности; каждый звук словно застывал в пространстве. Спустя мгновение к клавишным присоединился тягучий, надрывный плач виолончели, и эти две партии слились в единую, скорбную мелодию.

Как я поняла за эти шесть недель, мой дедушка питал слабость к подобным композициям — к музыке, которая оставляет после себя щемящее чувство невосполнимой утраты еще до того, как ты успеваешь осознать, что именно потерял.

Затем послышались голоса. Я замерла у самого поворота, практически слившись с бархатной обивкой стены. Коридор выводил в обширный кабинет, откуда струилось то самое теплое багровое свечение. Моему взору открылся лишь фрагмент массивного книжного стеллажа, часть паркета и угол тяжелого письменного стола. Но голоса внутри были слышны безупречно — три низких, размеренных мужских голоса, привыкших к тому, что каждое их слово имеет вес.

Первым заговорил мой дедушка. Я сразу узнала его голос.

— Мы столкнулись с критическим временным фактором. Данный паттерн отслеживался нашими аналитиками на протяжении последних месяцев, и его стабильность во всех девяти кругах города не вызывает сомнений. Наиболее отчетливо аномалия проявляется в непосредственной близости к внешнему барьеру. Ровно в 3:33 ночи влияние наших психо-поведенческих излучателей достигает своего пика. Именно в эту минуту предрасположенные субъекты приходят в движение.

Наступила короткая пауза. Затем раздался другой голос — более молодой, гладкий, с отчетливыми интонациями человека из высшего общества:

— Приходят в движение? Или их целенаправленно выдергивают из фазы сна?

— А есть ли принципиальная разница? — в тоне дедушки промелькнула насмешка. — Просыпаются ли они под воздействием внутренних триггеров или их пробуждает наш сигнал — конечный результат идентичен. Субъекты оказываются в состоянии полного паралича, сердцебиение зашкаливает, их накрывает волна первобытного, необъяснимого ужаса. Некоторые граждане в ходе опросов описывают это состояние так, словно чья-то ледяная рука сжимает их горло. Другие утверждают, будто температура в помещении резко падает, а по углам материализуются отчетливые тени.

— И подобное фиксируется каждую ночь за третьим кругом?

— Каждую ночь у определенного процента населения. У остальных — циклично, в зависимости от индивидуальной восприимчивости. Мы все еще продолжаем картировать эти переменные, — послышался характерный шелест бумаг, и я легко представила, как дедушка скользит пальцами по сенсорному экрану, сверяя графики. — Но общая картина очевидна. Время 3:33 ночи — это момент максимальной уязвимости психики граждан. Иммунные показатели падают, уровень кортизола достигает пиковых значений, и у лиц с пограничными состояниями психоз окончательно берет верх над разумом.

В разговор вступил третий участник — его голос был более глубоким, с характерной картавостью:

— Каковы ваши дальнейшие предложения, господин председатель?

Дедушка ответил далеко не сразу. До меня донесся едва слышный звон хрусталя и плеск жидкости. Мне доводилось слышать от его подчиненных о некоторых его незыблемых привычках: ровно десять миллилитров чистого абсента раз в день, без всякого сахара, разбавленные ледяной водой. «Исключительно для поддержания тонуса сосудов», — любил повторять он, хотя истинная причина наверняка крылась в другом.

— Знаете, господа, а ведь в древности существовало одно любопытное суеверие насчет этого часа, — наконец произнес дедушка. — Этот промежуток времени именовали «дьявольским часом». Время ведьм и черной магии. Считалось, что именно в 3:33 грань между мирами истончается до предела, позволяя мертвым вступать в контакт с живыми. Разумеется, с точки зрения науки это полнейшая чушь. Однако страх, который испытывают эти люди, абсолютно реален. А реальный страх, господа, — это ценнейший стратегический ресурс.

— И как именно вы планируете его использовать? — поинтересовался обладатель гладкого голоса.

— Любой ресурс можно направить в нужное нам русло. Его можно формировать и видоизменять,— дедушка сделал короткую паузу. — Представьте себе картину: вместо того чтобы пребывать в состоянии парализующего ужаса наедине со своими кошмарами, эти люди получают возможность наблюдать некий контент. Контент, который будет обращаться напрямую к их страху, признавать его существование, давать ему имя и осязаемую форму, а затем — плавно, почти гипнотически, сводить его на нет.

— Вы ведете речь о масштабной трансляции?

— Я веду речь о принципиально новой программе. Специальный ночной эфир, стартующий ровно в дьявольский час. Его задача — мгновенно перехватить внимание проснувшегося в панике человека, вытеснить из его сознания стук собственного сердца и предложить взамен иную реальность.

Картавый голос третьего собеседника отозвался с легким сомнением:

— Психологическая обработка под видом ночного развлечения?

— Если формулировать суть вещей столь грубо, то да, — тон дедушки оставался ровным. — Лично я предпочитаю термин «направленная эмоциональная коррекция». Мы не в состоянии полностью ликвидировать страх на данном этапе развития технологий, но мы вполне способны взять его под контроль. Мы дадим их ужасу сюжетную линию, интригу и последующее разрешение. И тем самым сформируем у населения нужный нам условный рефлекс.

В кабинете на несколько мгновений воцарилась абсолютная тишина. Затем гладкий голос произнес с явным напряжением:

— Вы предлагаете реанимировать телепроект «Кадота»?

— Я предлагаю перевести его на следующую ступень эволюции. Старая «Кадота» долгое время удерживала абсолютное лидерство по просмотрам во всех кругах города, но после того досадного скандала, когда достоянием общественности стали неприглядные факты из прошлого одного из фаворитов, показатели стремительно покатились вниз. Массам не нужен сложный, противоречивый герой с кучей внутренних демонов. Им требуется абсолютная ясность и предсказуемость. Нам необходимо создать принципиально новый продукт, структура которого больше не будет завязана на конкретных личностях.

Прежде чем кто-то успел продолжить дискуссию, за моей спиной раздался едва слышный шорох. Щелчок двери и негромкий звон фарфоровых чашек.

Я резко обернулась, едва сдерживая панику.

В паре шагов от меня стояла немолодая женщина, удерживая в руках массивный серебряный поднос с дымящимся чайником. Ее простое серое платье и аккуратно собранные в пучок волосы выдавали в ней личную экономку. Выражение ее лица оставалось абсолютно непроницаемым, а в глазах не отразилось ни тени удивления от того, что она застала внучку председателя за подслушиванием.

— Чай готов, мисс Калиш, — произнесла она едва слышным шепотом. — Мне доложить о вашем прибытии господину председателю?

Кровь мгновенно прилила к моим щекам, обжигая кожу волной стыда.

— Не нужно, спасибо, — выдохнула я. — Я войду сама.

Женщина едва заметно наклонила голову и бесшумно растворилась в полумраке галереи.

Сделав глубокий вдох, я решительно переступила невидимую черту и шагнула в багровый свет кабинета.

Пространство оказалось куда более внушительным, чем виделось из-за угла, хотя обилие предметов мебели скрадывало объемы. Высокие книжные шкафы уходили под самый потолок, их полки ломились от старинных фолиантов, чьи кожаные корешки казались готовыми рассыпаться от малейшего прикосновения. В центре комнаты доминировал гигантский письменный стол, заваленный бумажными картами, мерцающими терминалами и какими-то старинными приборами. Единственным источником света служила настольная лампа под тяжелым абажуром из темно-малинового стекла. Глубокие тени клубились по углам, превращая стеллажи в подобие мрачного, застывшего леса.

За столом, в высоком кресле с обивкой из кожи, восседал мой дед.

Богдан Калиш не отличался внушительным телосложением, но его внутреннее присутствие полностью заполняло собой это пространство. Моложавое лицо, копна седых волос, аккуратно зачесанных назад. На нем были старомодные очки в тяжелой черепаховой оправе, однако линзы имели характерный бледно-сиреневый оттенок.

— Даряна, — произнес он, слегка приподняв брови. — Ты сегодня опережаешь все графики.

— Здравствуй, дедушка. Мне просто очень не хотелось повторить свою прошлую ошибку с опозданием.

Его губ коснулась мимолетная улыбка. Он перевел взгляд на двух мужчин, устроившихся в креслах напротив его стола.

— Тогда позволь познакомить тебя с моими коллегами.

Первый из них немедленно поднялся со своего места. Это был высокий, худой человек, чья фигура казалась излишне вытянутой. Иссиня-черные волосы были безупречно уложены лаком, а тонкая металлическая оправа его очков поймала блик малиновой лампы, на секунду превратив его глаза в два алых кружка. Строгая черная водолазка подчеркивала его аскетичный силуэт. Вставая, он точным, почти щегольским движением поправил воротник. Дедушка представил его как Альдрика Курагина.

— Это наш советник по вопросам культуры, — пояснил он. — Именно господин Курагин руководит всеми медийными проектами, призванными поддерживать должный уровень вовлеченности наших сограждан.

Курагин ограничился сдержанным поклоном.

— Искренне рад нашему знакомству, мисс Калиш, — произнес он. Я поняла, что тот гладкий голос принадлежал именно ему.

Затем со своего места неторопливо поднялся второй мужчина, выходя на свет. Этот был гораздо шире в кости, грузный, облаченный в запредельно дорогой классический костюм из той ткани, стоимость которой превышала годовой доход обитателя нижних уровней башни. Лицо его отличалось нездоровым багровым оттенком с сеткой лопнувших капилляров, а маленькие темные глаза глубоко затерялись в складках рыхлой кожи. Никакого намека на вежливость или улыбку. Его взгляд обрушился на меня со всей своей пугающей тяжестью, заставив меня почувствовать физическое давление в груди.

Как только наши взгляды встретились, по моей спине пробежался холод.

Передо мной стоял Эрих Петро.

Мне не нужно было вспоминать его имя — этот человек слишком прочно врезался в мою память. Наша последняя встреча состоялась в бушующем хаосе технополиса. Я своими глазами видела, как многотонные перекрытия центра адаптации обрушились вниз, погребая под слоем пыли и обломков всех, кто находился внутри. Я была абсолютно уверена, что Арто Фишер — режиссер Кадоты, и он — спонсор проекта, нашли там свою смерть.