Кадота: Контроллеры реальности

— Я понимаю, что это мой единственный шанс быть рядом с тобой! — упрямо выговорила я, морщась от пульсирующей боли в плече, куда пришёлся его удар.

— Это стукачи, Ди! — Вик уже почти тряс меня за плечи. — Это тихие убийцы, которые выворачивают человеческие умы наизнанку, донося на них! Я пошёл в СОФ, чтобы держать тебя как можно дальше от всей этой гнили! Я костьми лягу, но не пущу тебя в этот проклятый город!

— Но ведь ты сам будешь рядом со мной! — я вцепилась пальцами в его плечи, притягивая к себе. — Дедушка сказал, что богоборцы работают в связке с оперативниками СОФ! Ты сможешь защитить меня, если что-то пойдёт не так!

— Тебе как будто пять лет. Ты не понимаешь, что это значит.

— Понимаю!

— Мы поговорим об этом позже, — жёстко отрезал он. — Разговор окончен. Идём в раздевалку.

Вик помог мне подняться, придерживая за спину, и увёл обратно в помещение душевого блока. Он молча повернул тяжёлый латунный кран на стене. Из массивных верхних леек хлынули горячие потоки, в несколько секунд затянувшие всё пространство густым паром.

Мы шагнули под струи прямо так, как были — в тренировочной одежде. Мокрая ткань мгновенно потяжелела, потемнела, насквозь облепила тела. Мы просто стояли друг напротив друга.

Горячее марево кружило голову, вымывая остатки здравого смысла. В какой-то момент движения потеряли всякую размеренность. Вик издал глухой, утробный стон, резко развернул меня к себе лицом и с силой прижал спиной к мокрой, скользкой плитке. Его губы, горячие и влажные от брызг, намертво впились в мои в голодном поцелуе.

Эмоций в нас бурлило слишком много. Не снимая отяжелевшей одежды, Вик крепко перехватил мои бёдра, приподнимая над полом. Мы цеплялись друг за друга сквозь водяную завесу. Тела с силой, ритмично и тяжело тёрлись друг о друга сквозь слои мокрой тренировочной ткани — отчаянный, изнуряющий акт обладания. Вода заливала глаза, дыхание перехватывало, а голова кружилась от близости и этого трения, доводящего до исступления.

Когда всё закончилось, Вик ещё очень долго стоял неподвижно, крепко прижимая меня к себе. Вода стекала по его плечам. Ему нужно было переодеваться и возвращаться к тренировкам, а мне — возвращаться в своё одиночество. Это было неизбежно. К сожалению.

Мы одевались молча. Звуки стали приглушенными, чужими: шорох ткани, лязг пряжки, приглушённый вздох. Я затянула пояс, расправила влажные ещё рукава, чувствуя, как стынет кожа под остывающей одеждой. Ощущение не было приятным, но другой одежды под рукой не было. Вик стоял ко мне вполоборота, не поднимая глаз, застёгивая брюки, одёргивая футболку — каждое движение было сосредоточенным, словно он запечатывал себя обратно в броню.

И тут эту тишину нарушил короткий электронный сигнал. На скамейке, среди скомканных полотенец, загорелся экран его телефона. Я невольно скользнула взглядом туда — и дыхание перехватило.

На заставке телефона, подсвеченная мягким контуром, была я. То самое фото, которое он сделал в лифте в первые наши дни здесь, когда нам только раздали гаджеты для связи. Мы тогда дурачились, я пыталась закрыться ладонью, смеялась, а он поймал этот миг.

И теперь я была у него на заставке.

Мне стало понятно, почему та Нина смотрела на меня так, будто знала меня.

Вик перехватил мой взгляд. Ни слова не говоря, он сгрёб телефон со скамейки и сунул в карман.

Я вздохнула и пошла сушиться феном.

Затем Вик проводил меня до лифта пустыми коридорами — скрывая от чужих глаз. У самых дверей я остановилась. Он уже тянулся к кнопке вызова.

— Ты злишься на меня? — спросила я тихо.

Он не ответил. Палец вдавил кнопку, подсветка загорелась мягким жёлтым. Механизм где-то в шахте ожил.

Я поймала его руку, не дав убрать её, и прижала ладонью к своей щеке.

— Я люблю тебя, — сказала я. — Прости меня.

Вик сделал паузу. Он не отнимал руки, но и не сделал шага навстречу. Его взгляд медленно прошёлся по моему лицу — лоб, глаза, губы, — словно он что-то искал или вспоминал. Потом он коротко кивнул.

Двери лифта разъехались. Я нехотя вошла. Как только створки сомкнулись за моей спиной, сверху, с той стороны, раздался внезапный удар — словно кулак врезался в металл.

Я зажмурила глаза. По щекам побежали слёзы, горячие и быстрые. И сквозь эту солёную пелену билась одна мысль: неужели всё, на чём теперь держатся наши отношения, — это только плотская страсть? Как мы до такого дошли? Мы же так долго строили наше доверие. Здесь лишь моя вина? Да. Вина лишь моя.

Я поднялась на свой жилой уровень в состоянии глубокого опустошения. Тело приятно ныло после спарринга, но ушибленное плечо саднило. Коридоры этажа были погружены в полудрёму ночного режима.

И как это место можно звать «домом»?

Проходя мимо центрального холла, я вдруг заметила знакомый силуэт в белом пальто — характерно высокий, скользнувший в сторону закрытой панорамной галереи.

Элмис? Тот самый парапсихолог?

Его появление здесь не укладывалось ни в какую логику. Его персональный жилой блок и лаборатории располагались на верхнем уровне башни, и его присутствие здесь, в столь поздний час, не поддавалось обычным объяснениям.

Ведомая тревожным предчувствием, я бесшумно двинулась следом, ступая по мягкому ковровому покрытию коридора в сторону галереи.

Элмис быстрым шагом пересёк холл с искусственным двенадцатиметровым водопадом, мерно и тяжело шумевшим в темноте, и вошёл в полупустой, уединённый ресторанчик для высшего административного персонала этажа.

Я скользнула за ним через автоматические створки и опустилась на мягкий диван в глубокой нише, отгороженной живыми папоротниками. Позиция была идеальной: я оставалась совершенно невидимой, но могла слышать и даже видеть его.

Элмис сидел за угловым столиком у окна. Напротив него, лениво покачивая бокал с тёмной жидкостью, восседала Ода Гербель — в строгом белом костюме, с идеальной укладкой, которая говорила о статусе даже при этом приглушённом свете.

— Твои последние аналитические отчёты по сыворотке ментального контроля вызывают слишком много раздражения и вопросов у членов Совета, Элмис, — донёсся до меня её надменный голос. — Весь процесс идёт недопустимо медленно. Мы теряем драгоценное время, Дьявольский час наступает каждую ночь, а у нас до сих пор нет стабильного, прогнозируемого результата по поведенческой фиксации подопытных.

— Я делаю всё, что в моих силах, — спокойно ответил Элмис, потирая переносицу. — Биохимия человеческого страха — это не та структура, которую можно настроить парой щелчков на сенсорном терминале. Если мы начнём форсировать события и увеличим дозировку излучателей, мы просто выжжем подопытным ключевые мозговые центры. Получим стадо пустых овощей вместо управляемого контингента. Уверен, это не то, что ты хочешь продемонстрировать Совету.

Ода сделала крошечный глоток, и на её иссохшем лице застыло безразличие.

— Конечно, нет. Но теперь твоя очередь действовать более радикально, мой дорогой, — тихо произнесла она.

— И чего же именно ты желаешь от меня на этот раз? — в интонации Элмиса проскользнул раздраженный подтекст.

— Среди общего потока новых резидентов, прибывших с последней волной, есть один конкретный субъект, который слишком сильно выделяется на общем фоне, — Ода наклонилась чуть ближе, понижая голос, но мое положение позволяло мне слышать все. — Я практически уверена, что это именно то, что нам нужно Наш последний элемент. Ты прекрасно знаешь, что необходимо сделать в подобном случае. Так что просто пойди и выполни свою работу. Без лишних сантиментов и жалости. Ты меня понял?

— Да, Ода. Я все сделаю.

Я застыла в недоумении. Этих двух явно связывали долгие годы общего, глубоко засекреченного и, судя по всему, грязного дела. А я ещё пряталась с ним от этой сварливой Гербель Но Элмису почему-то доверяет Иржи, а ему доверяю я. Кому из них вообще можно было верить в этих стенах? И не про меня ли — или, быть может, про Вика — они сейчас тут говорили? Какой ещё последний элемент? Что они тут замышляют?

В этот миг Элмис словно кожей почувствовал чужой взгляд. Он едва заметно повернул голову в сторону моей ширмы из зелёных растений, и его глаза за стёклами очков опасно блеснули в полумраке.

Хватило ли мне этого для тотального испуга? Вполне. Сердце пропустило удар и затихло.

Понимая, что ещё секунда — и он раскроет моё присутствие, я бесшумно поднялась с дивана и, пригибаясь за спинками кресел, поспешила покинуть ресторан.

Эна и Рэд

Они лежали на кровати в полумраке. Свет из приоткрытой двери ванной падал на его грудь. Эна сидела на нём верхом, опираясь ладонями о его пресс. Рэд не двигался, но его дыхание стало глубже, когда она провела пальцами по краю его ключицы.

— Ты так и будешь смотреть на меня, — сказал он, и в голосе проскользнула ленивая усмешка. — Или там что-то ещё по плану?

Эна улыбнулась, провела ладонями по его груди, задержалась на шраме. Тот, что шёл от ребра вниз. Грубый, неровный. Пальцы заскользили по коже, изучая.

— Чувствуешь, как я тебя касаюсь? — спросила она, подаваясь вперёд, так что её соски коснулись его живота.

Рэд выдохнул. Его рука легла ей на бедро, пальцы сжали кожу.

— Конечно. А ты?

— Что я?

— Что ты чувствуешь, когда делаешь это?

Она не ответила. Наклонилась и провела губами по его ключице, затем чуть ниже. Язык скользнул по коже, чуть влажно, оставляя полосу. Рэд шевельнул бёдрами, и она ощутила, как он напрягся под ней.

Она целовала его грудь, затем живот. Губы касались кожи над шрамом, потом ниже — туда, где мышцы пресса переходили в пах. Пальцы скользнули по внутренней стороне его бёдер, и Рэд перехватил её запястье.

— Не торопись.

— А я и не тороплюсь.

Эна опустила голову, и поцелуи стали медленнее. Она чувствовала его дыхание, как оно сбивается, когда она касается языком его кожи. Рука Рэда лежала на её затылке, не сжимая, просто держа.

Она двигалась неторопливо, смакуя каждое прикосновение. Знала, когда замедлиться, когда чуть надавить губами. Слышала, как его дыхание становится прерывистым, как по телу пробегает дрожь.

Когда он начал терять контроль, когда тело выгнулось навстречу, Эна почувствовала его близость. И в тот самый миг, на грани, из его груди вырвалось:

— Да… Ди.

Эна замерла. Её губы остановились, не успев завершить движение.

Она медленно выпрямилась. Отодвинулась от него, прикрываясь рукой, но он этого не видел — он лежал с закрытыми глазами, всё ещё пытаясь поймать дыхание. Эна смотрела на его лицо. В нём не было сожаления.

Она торопливо натянула на себя одежду. Старалась не смотреть на него, потому что знала: если посмотрит, то увидит то же, что и всегда. Его глаза, его молчание — всё, что он никогда не говорил вслух.

Рэд не пытался её остановить. Просто лежал с закрытыми глазами. Не потому, что ему было стыдно. А потому, что ему было не жаль.

***

ДИ

***

— Иди сюда. Ты можешь посидеть рядом, пока я не закончу работу.

Кабинет Элмиса находился в самом конце двадцать пятого этажа, за дверью без таблички. Я зашла внутрь несколько минут назад, но до сих пор стояла у порога, не решаясь сделать шаг.

Он сидел за массивным столом, заваленным бумагами и планшетами. Свет от настольной лампы падал на его лицо, очки отражали свет. Белая водолазка, длинные светлые волосы, собранные в низкий хвост. Он что-то писал в толстом журнале, не поднимая головы.

Я сделала шаг, потом ещё один. Опустилась в кресло напротив него, но не прислонилась к спинке.

— …Я пришла раньше. Я тебе не помешаю?

Он поднял глаза на секунду, затем вернулся к записям.

— Помешаешь? Нет, не думаю. Отвлечёшь? Возможно.

— Не хотелось бы ни того, ни другого. Я понимаю, твоя работа очень важна для Ведасграда.

Я поправила край рукава, оглядываясь по сторонам. Полки с книгами, старые карты на стенах. В углу стояла небольшая клетка, в которой сидела белая крыса и что-то грызла.

— Для них? — Элмис всё ещё писал. — Да. Но я занимаюсь этим не только ради них. Я делаю это, потому что мне самому невероятно интересно докопаться до сути вируса.

Он отложил ручку и снял очки.

— Ты ведь хотела спросить о том мужчине, да? О том инженере, который слышал голоса.

— Да. Ты сказал, что государство забрало его детей. Почему? Ведь он же не был опасен.

— Был. И не был одновременно. В этом и проблема.

Элмис поднялся и подошёл к клетке с крысой. Опустил палец сквозь прутья. Животное ткнулось носом в его кожу, но он не убрал руку.

— Ты ведь знаешь, что такое страх? Настоящий, не тот, который показывают по телевизору или вколачивают в голову через новости.

Я молчала, ожидая продолжения.

— Настоящий страх не приходит от того, что ты видишь. Он приходит от того, что ты не видишь, но чувствуешь. Когда твой разум сам достраивает картину, потому что ему не хватает данных. Когда в темноте скрип половицы превращается в шаги, а шум воды — в голос, который зовёт тебя по имени.

Я нервно сглотнула, кивнув.

Он вернулся к столу и сел.

— Государство поступило правильно. Тот мужчина не сделал ничего плохого. Но он мог. И система просчитала вероятность раньше, чем он сам понял, что с ним происходит. В этом суть нашей работы. Мы не ждём, пока человек совершит преступление. Мы предотвращаем его до того, как он сам осознает, что может его совершить.

— Это звучит как оправдание убийства ещё не родившегося преступника.

— Не убийства. Контроля. В высокоразвитом обществе — он обязателен. Разница огромна.

Он снова взял ручку.

— Что ты думаешь о Ведасграде?

Я не ответила сразу. Мой взгляд упал на его руки. Длинные пальцы, в которых он держал ручку, едва касались бумаги. Его почерк был мелким, ровным.

— Он странный, — наконец сказала я.

— Странный?

— Он давит. Я не знаю, как объяснить. Но когда я выхожу в коридор, мне кажется, что стены двигаются, становятся ближе. А людей здесь слишком много, но они не живые.

— А ты? Ты чувствуешь себя живой?

— …Не всегда.

Он кивнул, и что-то в его выражении лица изменилось. Как будто он услышал именно то, что хотел.

Я наклонилась вперёд.

— Элмис, есть кое-что. Я хочу спросить тебя.

Он поднял голову.

— Слушаю.

— Иржи сказал, что ты можешь мне помочь. Разобраться. Но я не знаю, с чего начать. И я не знаю, кому могу доверять.

Он слушал, не перебивая. Его глаза оставались спокойными, это дало мне уверенность продолжать.

— Ты не можешь доверять никому.

Я встала и подошла к окну. За стеклом — серое небо Ведасграда, подсвеченное голубыми огнями.

— Я знаю. Но я должна кому-то верить.

Он долго молчал. Я слышала, как он снова начал писать. Потом он сказал:

— Ты можешь верить мне.

Я обернулась. Он смотрел на меня поверх очков.

— Я помогу тебе понять то, что ты носишь внутри. И если ты захочешь узнать правду о том, что происходит в этом городе, я расскажу тебе, что знаю. Но это будет стоить тебе нечто другое.

— Что?

— Твоей возможности оставаться в тени. Ты будешь знать то, что знаю я. И это сделает тебя мишенью. Так же, как и меня.

Я подошла ближе к столу и села напротив него.

— Я хочу знать. Скоро я стану богоборцем.

Он отложил ручку, и посмотрел на меня странным взглядом. Удивился?

— Ты слышала про Дьявольский час? 3:33 ночи.

— Слышала.

— Ты знаешь, что они не просто исследуют страх. Они создают его. Излучатели, встроенные в стены каждого дома за третьим кругом, посылают сигнал, который заставляет людей просыпаться в панике. Те, кто слабее, сходят с ума. Другие запираются в квартирах и смотрят в экран, пока их мозг перерабатывают.

Я молчала. Значит, это излучение — встроенное в жилища людей…

— Богоборцы, говоришь? — напомнил Элмис. — Ты будешь наблюдать, как тысячи людей сходят с ума, и ничего не делать, чтобы остановить их. Наоборот, будешь учить их закрываться на замок в доме, что сводит их с ума.

— У меня нет иного пути, чтобы быть рядом с близкими мне людьми. В башне жесткое распределение.

Он достал из ящика стола небольшой листок бумаги, что-то быстро написал и пододвинул ко мне, прикрывая ладонью. Затем убрал руку.

Я прочитала два слова: «Они слушают».

Я подняла на него взгляд. Заметила, как за стеклом кабинета что-то медленно проплыло в белом халате. Нас хотели подслушать!

Элмис кивнул, убирая бумажку.

— Предлагаю начать нашу терапию, мисс Калиш.

***

Я сидела на полу в своей новой комнате на сороковом этаже. Спиной к кровати, затылком к матрасу. Ноги вытянуты, руки сжаты в кулаки на коленях.

Они слушают.

Кто? Все. Каждый угол этой башни, каждая стена, каждый вентиляционный канал. Дедушка сам говорил: безопасность — это контроль. И они контролируют всё. Звук, движение, дыхание. Каждое слово, которое я скажу в этой комнате, может быть записано и использовано против меня. Или против кого-то, кого я люблю.

Я знала правду. Иржи и Элмис подтвердили её. Дьявольский час — это не вирус, не заражение, не внешняя угроза. Это они. Серые власти. Мой собственный дедушка.

В моей голове была ещё одна мысль: я могла бы попросить дедушку отставить Вика от СОФ. Но это было бы невозможно. Я знала. На первом же инструктаже им сказали — все в башне обязаны работать по распределению. Вика определили в силовую структуру. Обычным клерком его бы не сделали. И он бы сам, наверное, не захотел этого.

Я закрыла глаза.

Они слушают.

И если они услышат то, что я знаю про себя, моя жизнь будет под угрозой.

Мне нужно было решить, что делать дальше.

***

Экран телефона засветился. Сообщение от Вика: «Ты где?»

Я посмотрела на дверь, затем на браслет, затем снова на экран. Пальцы замерли над клавиатурой. Я знала, что если напишу ему, он придёт. И если он придёт, он увидит, где я теперь живу. Сегодня меня распредели на его этаж. Он поймёт, что я сделала шаг, который, возможно, был неправильным. Он снова начнёт злиться. Он скажет, что я не должна была этого делать.

Но я не могла молчать.

«На этаже 40, — написала я. — Мне показали новое жильё.»

Я отправила сообщение и убрала телефон в карман.

За моей спиной стояла Ода Гербель. Она ждала, пока я закончу.

— Идём, — сказала она, когда я подняла голову.

Я пошла за ней по коридору. Её шаги были жёсткими, быстрыми. Я едва успевала.

— Твои комнаты полностью в твоём распоряжении. Мы ценим работу, которую богоборцы выполняют для столицы, поэтому хотим, чтобы во время отдыха вам было комфортно. Каждая комната имеет систему распознавания голоса, что означает, что только назначенный владелец сможет открыть дверь.

Она остановилась у массивной двери с панелью сканера.

— А если что-то сломается? — спросила я.

Ода повернулась ко мне. Её лицо было суровым.

— Ничто не ломается. Если это можно починить. А починить здесь можно всё.

Она приложила палец к сенсору. Дверь послушно открылась.

Комната была большой. Свет от панорамного окна падал на светлый паркет. Ничего лишнего.

— Ты можешь расположиться, — сказала Ода, остановившись у двери. — Завтра в семь утра начнётся твой первый инструктаж. Твой куратор будет ждать тебя в зале на сорок втором этаже. Если опоздаешь, тебя исключат из программы. Это не твоя прежняя жизнь, Даряна. Здесь не дают вторых шансов.

Она развернулась и ушла, не попрощавшись.

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Обратного пути не будет.

Телефон завибрировал. Вик: «Какой номер апартаментов?»

Я закусила губу и посмотрела на дверь. Я знала, что сейчас он придёт. И знала, что он устроит мне сцену. Пусть.

В коридоре послышались шаги. Я затаила дыхание.

Три быстрых удара в дверь.

Вик стоял на пороге. Плечи напряжены, челюсть сжата, глаза злые.

Я отошла в сторону, позволяя ему пройти.

— Ты серьёзно, Ди?

— У меня не было выбора.

— Выбор всегда есть.

Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. Я не отступила.

— Вик, это единственный способ…

— Не лги себе. И не лги мне.

— Почему ты так не хочешь, чтобы я работала рядом с тобой? — я повысила голос. — Да, там опасно. Но мы же всегда были в опасности до этого.

— Были. И у тебя была возможность оставаться вне этого. Какого ты…

— Вик!

— …Ты не понимаешь, куда ввязываешься, Ди.

Он сжал кулаки, опустил голову.

— Ты думаешь, я не понимаю? Я понимаю. Но я не хочу, чтобы ты разделяла со мной всю ту жесть, что будет.

— Позволь мне просто быть рядом.

Он шагнул ко мне, и я оказалась прижатой к стене, его тело вплотную, его руки на моей талии.

— Я позволю. Но если я потеряю тебя, я не выживу.

— Тогда… не теряй.

— Ты должна быть всегда осторожна.

— Я буду.

— Ты обещаешь?

— Да.

Он посмотрел на меня, затем кивнул и шагнул назад. Я видела, как он пытается взять себя в руки.

— Завтра у тебя инструктаж?

— Да. В семь утра.

— Я провожу.

— Хорошо.

— И если что-то пойдёт не так — ты звонишь мне. В любое время.

— Да.

В рядах богоборцев

ТРИ МЕСЯЦА СПУСТЯ

Зал на сорок втором этаже был выдержан в серых тонах — стены, пол, потолок, даже свет казался серым, хотя лампы горели белым. Окна отсутствовали, и единственным источником пространства были ряды стульев, расставленные полукругом перед невысокой платформой. На платформе стояла Ода Гербель. Она не двигалась, не переминалась с ноги на ногу, не поправляла идеально сидящий костюм. Просто стояла и смотрела на нас.

Нас было пятеро. Новобранцы. Я не знала их имён и не хотела знать. В этом месте имена не имели значения. Имели значение только функции, которые нам предстояло выполнять. Ода начала говорить ровно через минуту после того, как последний из нас опустился на стул. Ни приветствия, ни вступления, ни попытки создать хоть какую-то иллюзию человеческого контакта.

Она говорила о нашей работе богоборцев. О том, что мы не будем убивать, арестовывать или запугивать. Этим занимаются другие. Наша работа — говорить. Мы будем вести беседы с гражданами, задавать вопросы, слушать ответы. Но не для того, чтобы понять человека. Для того, чтобы вычислить его.

Она прошлась вдоль платформы. Белые волосы собраны в тугой пучок, ни одной выбившейся пряди. Она выглядела как механизм, собранный из человеческих деталей.

Каждый житель Ведасграда, который попадает в поле зрения СОФ, проходит через первичный допрос. Его проводит богоборец. Мы сидим в комнате, задаём вопросы из утверждённого списка, слушаем ответы. Всё записывается, всё анализируется. Мы не ищем правду. Мы ищем аномалии. Отклонения. Трещины, через которые просачивается безумие.

Она остановилась напротив меня. Я не отвела взгляд. Её глаза были такими же серыми, как стены вокруг.

Вопросы не меняются. Порядок не меняется. Интонация не меняется. Мы — инструмент. Чем точнее мы работаем, тем меньше ошибок. А ошибки стоят жизней.

Я хотела спросить, чьих жизней. Но не спросила. Она протянула каждому из нас тонкий планшет. На экране — список вопросов. Двадцать три пункта. Без вариантов, без пояснений.

Выучите это к завтрашнему утру. Без запинок, без пауз, без импровизации. Если вы отклонитесь от текста, результат допроса аннулируется. Субъект направляется на повторную проверку. К более жёсткому специалисту.

Один из новобранцев спросил, к ней ли. Ода взглянула на него так, будто он только что спросил, можно ли выйти в туалет посреди казни. Если я подхожу к субъекту, это означает, что СОФ уже получил добро на зачистку. Мой допрос — последний шанс. Если я нахожу аномалию, субъект уходит. Если не нахожу — он остаётся в системе.