Кадота: Контроллеры реальности

— Я понимаю, что это мой единственный шанс быть рядом с тобой! — упрямо выговорила я, морщась от пульсирующей боли в плече, куда пришёлся его удар.

— Это стукачи, Ди! — Вик уже почти тряс меня за плечи. — Это тихие убийцы, которые выворачивают человеческие умы наизнанку, донося на них! Я пошёл в СОФ, чтобы держать тебя как можно дальше от всей этой гнили! Я костьми лягу, но не пущу тебя в этот проклятый город!

— Но ведь ты сам будешь рядом со мной! — я вцепилась пальцами в его плечи, притягивая к себе. — Дедушка сказал, что богоборцы работают в связке с оперативниками СОФ! Ты сможешь защитить меня, если что-то пойдёт не так!

— Тебе как будто пять лет. Ты не понимаешь, что это значит.

— Понимаю!

— Мы поговорим об этом позже, — жёстко отрезал он. — Разговор окончен. Идём в раздевалку.

Вик помог мне подняться, придерживая за спину, и увёл обратно в помещение душевого блока. Он молча повернул тяжёлый латунный кран на стене. Из массивных верхних леек хлынули горячие потоки, в несколько секунд затянувшие всё пространство густым паром.

Мы шагнули под струи прямо так, как были — в тренировочной одежде. Мокрая ткань мгновенно потяжелела, потемнела, насквозь облепила тела. Мы просто стояли друг напротив друга.

Горячее марево кружило голову, вымывая остатки здравого смысла. В какой-то момент движения потеряли всякую размеренность. Вик издал глухой, утробный стон, резко развернул меня к себе лицом и с силой прижал спиной к мокрой, скользкой плитке. Его губы, горячие и влажные от брызг, намертво впились в мои в голодном поцелуе.

Эмоций в нас бурлило слишком много. Не снимая отяжелевшей одежды, Вик крепко перехватил мои бёдра, приподнимая над полом. Мы цеплялись друг за друга сквозь водяную завесу. Тела с силой, ритмично и тяжело тёрлись друг о друга сквозь слои мокрой тренировочной ткани — отчаянный, изнуряющий акт обладания. Вода заливала глаза, дыхание перехватывало, а голова кружилась от близости и этого трения, доводящего до исступления.

Когда всё закончилось, Вик ещё очень долго стоял неподвижно, крепко прижимая меня к себе. Вода стекала по его плечам. Ему нужно было переодеваться и возвращаться к тренировкам, а мне — возвращаться в своё одиночество. Это было неизбежно. К сожалению.

Мы одевались молча. Звуки стали приглушенными, чужими: шорох ткани, лязг пряжки, приглушённый вздох. Я затянула пояс, расправила влажные ещё рукава, чувствуя, как стынет кожа под остывающей одеждой. Ощущение не было приятным, но другой одежды под рукой не было. Вик стоял ко мне вполоборота, не поднимая глаз, застёгивая брюки, одёргивая футболку — каждое движение было сосредоточенным, словно он запечатывал себя обратно в броню.

И тут эту тишину нарушил короткий электронный сигнал. На скамейке, среди скомканных полотенец, загорелся экран его телефона. Я невольно скользнула взглядом туда — и дыхание перехватило.

На заставке телефона, подсвеченная мягким контуром, была я. То самое фото, которое он сделал в лифте в первые наши дни здесь, когда нам только раздали гаджеты для связи. Мы тогда дурачились, я пыталась закрыться ладонью, смеялась, а он поймал этот миг.

И теперь я была у него на заставке.

Мне стало понятно, почему та Нина смотрела на меня так, будто знала меня.

Вик перехватил мой взгляд. Ни слова не говоря, он сгрёб телефон со скамейки и сунул в карман.

Я вздохнула и пошла сушиться феном.

Затем Вик проводил меня до лифта пустыми коридорами — скрывая от чужих глаз. У самых дверей я остановилась. Он уже тянулся к кнопке вызова.

— Ты злишься на меня? — спросила я тихо.

Он не ответил. Палец вдавил кнопку, подсветка загорелась мягким жёлтым. Механизм где-то в шахте ожил.

Я поймала его руку, не дав убрать её, и прижала ладонью к своей щеке.

— Я люблю тебя, — сказала я. — Прости меня.

Вик сделал паузу. Он не отнимал руки, но и не сделал шага навстречу. Его взгляд медленно прошёлся по моему лицу — лоб, глаза, губы, — словно он что-то искал или вспоминал. Потом он коротко кивнул.

Двери лифта разъехались. Я нехотя вошла. Как только створки сомкнулись за моей спиной, сверху, с той стороны, раздался внезапный удар — словно кулак врезался в металл.

Я зажмурила глаза. По щекам побежали слёзы, горячие и быстрые. И сквозь эту солёную пелену билась одна мысль: неужели всё, на чём теперь держатся наши отношения, — это только плотская страсть? Как мы до такого дошли? Мы же так долго строили наше доверие. Здесь лишь моя вина? Да. Вина лишь моя.

Я поднялась на свой жилой уровень в состоянии глубокого опустошения. Тело приятно ныло после спарринга, но ушибленное плечо саднило. Коридоры этажа были погружены в полудрёму ночного режима.

И как это место можно звать «домом»?

Проходя мимо центрального холла, я вдруг заметила знакомый силуэт в белом пальто — характерно высокий, скользнувший в сторону закрытой панорамной галереи.

Элмис? Тот самый парапсихолог?

Его появление здесь не укладывалось ни в какую логику. Его персональный жилой блок и лаборатории располагались на верхнем уровне башни, и его присутствие здесь, в столь поздний час, не поддавалось обычным объяснениям.

Ведомая тревожным предчувствием, я бесшумно двинулась следом, ступая по мягкому ковровому покрытию коридора в сторону галереи.

Элмис быстрым шагом пересёк холл с искусственным двенадцатиметровым водопадом, мерно и тяжело шумевшим в темноте, и вошёл в полупустой, уединённый ресторанчик для высшего административного персонала этажа.

Я скользнула за ним через автоматические створки и опустилась на мягкий диван в глубокой нише, отгороженной живыми папоротниками. Позиция была идеальной: я оставалась совершенно невидимой, но могла слышать и даже видеть его.

Элмис сидел за угловым столиком у окна. Напротив него, лениво покачивая бокал с тёмной жидкостью, восседала Ода Гербель — в строгом белом костюме, с идеальной укладкой, которая говорила о статусе даже при этом приглушённом свете.

— Твои последние аналитические отчёты по сыворотке ментального контроля вызывают слишком много раздражения и вопросов у членов Совета, Элмис, — донёсся до меня её надменный голос. — Весь процесс идёт недопустимо медленно. Мы теряем драгоценное время, Дьявольский час наступает каждую ночь, а у нас до сих пор нет стабильного, прогнозируемого результата по поведенческой фиксации подопытных.

— Я делаю всё, что в моих силах, — спокойно ответил Элмис, потирая переносицу. — Биохимия человеческого страха — это не та структура, которую можно настроить парой щелчков на сенсорном терминале. Если мы начнём форсировать события и увеличим дозировку излучателей, мы просто выжжем подопытным ключевые мозговые центры. Получим стадо пустых овощей вместо управляемого контингента. Уверен, это не то, что ты хочешь продемонстрировать Совету.

Ода сделала крошечный глоток, и на её иссохшем лице застыло безразличие.

— Конечно, нет. Но теперь твоя очередь действовать более радикально, мой дорогой, — тихо произнесла она.

— И чего же именно ты желаешь от меня на этот раз? — в интонации Элмиса проскользнул раздраженный подтекст.

— Среди общего потока новых резидентов, прибывших с последней волной, есть один конкретный субъект, который слишком сильно выделяется на общем фоне, — Ода наклонилась чуть ближе, понижая голос, но мое положение позволяло мне слышать все. — Я практически уверена, что это именно то, что нам нужно Наш последний элемент. Ты прекрасно знаешь, что необходимо сделать в подобном случае. Так что просто пойди и выполни свою работу. Без лишних сантиментов и жалости. Ты меня понял?