МонПарнас

– Ты все это про личное так уверенно спрашиваешь, потому что психолог? Кирилл сказал, ты психолог. А психологи любят всякую чушь спрашивать – да?

Федор опешил. Промямлил негромко:

– Я учусь на социального педагога, это…

– Не психолог?

– В том числе психолог. Но есть разница…

– Хочешь поговорить об этом?

«Шутка давно устарела. Да чего ей от меня надо?»

– Нет…

– А я хочу. Только мне не с кем.

– Тебя никто не понимает и все такое, всем на тебя плевать?

Майя с легкой грустью кивнула. Отпила из бутылки.

– Ну да. А ты думаешь, это нормально или смешно? Ты с иронией ведь сказал. А я от этого прямо вешаюсь.

– А Кирилл?..

– Он не вешается, он виски глушит с пухлым придурком.

– Да нет, я про другое: он с тобой не общается? Вы ведь дружите, сама же сказала. Дай глоточек…

– Дружим, – кивнула девушка, передавая бутылку. – Но исключительно письками.

Федор прыснул, закашливаясь вином под громкий смех Майи, вскочил с табурета. Девушка зааплодировала.

– Ну, ты чего! Я ведь хлопаю!

Федор замычал, закачал головой. Выдохнул и сел обратно. Взболтнув остатки, он прикончил вино. С сожалением хмыкнул, ища под ногами выроненный микрофон. Увидел девичьи ступни.

– Смешные вы. Верите, когда вру. Когда говорю вот как есть, вином давитесь. Как с вами общаться?

– С кем?

– Да с людьми.

– А обязательно надо общаться?..

Микрофона нигде не было видно. Но обнаружился шнур: тот змеился прямиком под черную ткань. «Когда успела поднять? Ну и зачем он ей?» Федор с тоской уставился на девчонку.

– Ты что, с Луны? Люди общаются. Мы социальные твари дрожащие, ау, господин педагог!

– Ага. Верни микрофон, пожалуйста. Кирилл мне за него уши открутит. Он знаешь, сколько стоит!..

– Кирилл сколько стоит? Знаю. Он часто этой конурой хвастается. Особенно звукоизоляцией. Мы тут на спор как-то с ним заперлись, а снаружи ребята слушали…

– ДА, – громко и неопределенно выпалил Федор, дергая шнур. Майя поглядела на него большими глазами.

– Что – да? Ты дослушай. Оказалось, что все прекрасно там слышно. А вот мы здесь никого никогда не услышим…

– Отдай микрофон, Майя.

– Да пожалуйста.

«Ну чего она от меня хочет? Сколько времени… Полночь почти. Мне еще столько всего записать надо! Как бы от нее избавиться? Какая она дурная, Майка эта; дурацкое имя!..»

– Ты смотрела фильм «Ослепленный желаниями»25? Там Брендан Фрейзер мог у дьявола любое желание загадать. Знаешь, что он попросил?

– Ну?

– Он ей сказал: «Отстань, Сатана, я работать хочу».

– Погоди – «ей»?

– Дьяволом была женщина. В исполнении Элизабет Херли. Та еще штучка. Для мужчины дьявол всегда женщина.

Девушка вновь переступила с ноги на ногу: кажется, она устала стоять на одном месте.

– Это что-то по Фрейду, да, что-то личное? Я этот фильм помню. С чисто мужским самолюбием ты пропустил те моменты, то есть практически весь сюжет, где персонаж Фрейзера нажелал тупого мужского дерьма: много денег, большой агрегат, амбиции, власть – как обычно… А теперь с умным видом пытаешься меня к этим придуркам прогнать. Да еще так подчеркнуто мерзко: мол, если уж Фрейзер не повелся на Элизабет Херли, то тебе, Майке-алкоголичке тощей, и подавно ничего тут не светит, да? Это ужасно не педагогично! Ты посрамлен, Федор Сапрыкин.

Федору показалось, что в него плюнули.

– Почему «алкоголичке»?.. – только и смог спросить он.

– А это меня так твой брат зовет в минуты душевной слабости. Я майки люблю носить, а еще это действительно мое имя; а еще мой отчим пьет, как скотина. Поэтому – Майка-алкоголичка. Которую можно вот так…

Она не договорила: Федор поднялся. Пристально посмотрел на облепленную черным фигуру.

– Хочешь сесть? – предложил он.

– Господи, мне что – пятьсот лет? Мы же не в трамвае в час пик. К тому же ты не сможешь кое-что для меня сделать. Сядь.

Федор бездумно сел.

– Что сделать?..

– Дать объективную мужскую оценку.

Он вскочил с табурета.

– Да сиди ты, что скачешь! Ничего сложного. Ты как психолог должен честно сказать: все ли со мною в порядке? Как психолог-мужчина. Чего ты краснеешь?

«Лицо все горит. Жарко, дышать совсем нечем. Надо выйти».

– Ничего неприличного, все в рамках уголовного кодекса. Могу написать расписку: мол, по моей просьбе Федор Сапрыкин произвел беглый профессиональный осмотр такой-то гражданки, число, подпись. Написать?

Федор беспомощно мотнул головой.

– Тогда отвернись.

– Отвернуться?..

– Конечно! Я ж тебя первый раз вижу, ну ладно – третий. Я стесняюсь.

– Слушай. Я выйти хочу. Мне дышать нечем. Можно я выйду? У Кирилла спроси, у Андрея вон… Майя, я ведь серьезно.

– Да они-то тупицы! Это на пять минут. Отвернись.

Федор Сапрыкин подчинился. Сел вполоборота, вперился в экран ноутбука. Натянул наушники на голову, нажал «Play»26. Услышал собственный голос: «Не подходи ко мне, стой где стоишь, молчи!..» Не хватало гитарного риффа, но так композиция казалась сейчас даже лучше. За спиной Федора что-то происходило – он чувствовал движения девушки.

Майя тронула его за плечо. «Это то, что я думаю?..» Федор нехотя обернулся. «Боже… Ну зачем ты это все делаешь?»

Она стояла перед ним обнаженная, распахнув черный плед – точно летучая мышь расправила крылья. Лицо ее порозовело. Тело же было налито болезненной белизной. Оно было чуть-чуть припухшим, вовсе не тощим, оно было свежим и молодым – и близким: Федор непроизвольно отпрянул. «Ну вот, она голая. Я же видел уже голых женщин, чего мне бояться: в журналах там, в разных фильмах. У некоторых ужасные эти кусты; у Майки совсем ничего. Ну и что? Что такого? Обычная физиология молодой женщины. А грудь у нее больше, чем…» Он кашлянул, с трудом стараясь смотреть в глаза Майи. Она отпустила ткань и повернулась спиной. «Ну ладно. Отличная задница. Ноги стройные. Молодец. О, ну только не это!..» Федор почувствовал совершенно естественную реакцию мужского организма на созерцание обнаженной молодой женщины. Он стыдливо приложил микрофон к животу, стараясь как можно незаметнее изменить позу. «Нога на ногу. Нет, будет смеяться. Да сиди, как сидел! Ну что ты так смотришь, дурная…» Девушка развернулась и пытливо поглядела в глаза. Федор с благодарностью ответил на взгляд. «Только вниз не смотри, и все со мной будет в порядке…»

– Ну? – спросила, наконец, Майя. – Дашь оценку? Только честную. Не жалей и не ври.

Федор заморгал. Потер виски пальцами. Вяло ответил:

– Да чего врать-то…

– Так и что?

– Ты красивая. Очень красивая. Правда.

– Нравится?

– Ну… нравится, конечно, говорю же…

– То есть, чтобы нравиться, нужно красивой быть?

– Нет, наверное, не обязательно, но в твоем случае все совпало… Ну, внешность и ты вот сама, хотя я тебя толком не знаю…

Майя фыркнула.

– Тогда почему, если и тело классное, и сам человек хороший, умный там, добрый, то такой никому не нужен?

– Ты про кого? Кому кто не нужен?

– Я просто так размышляю. Ни про кого. Я симпатичная?

– Я же сказал: красивая… Слушай, оденься, пожалуйста…

– Ну это понятно, а симпатию вызываю?

«Эрекцию ты вызываешь, черт бы тебя побрал; выпить хочется…» Федор вздохнул, не сводя глаз с лица Майи.

– Симпатия – это когда ты в одежде, это больше про душевные качества. А если вот так парню голую задницу вдруг показать, про симпатию речи уже не идет. Тут область инстинктов уже начинается.

– У тебя началась эта область? – смешливо кивнула на живот Федора Майя. – Ты чего так уселся?

«Твою мать!.. Все, пора прекращать…»

– Ну скажи, только честно – я вызываю желание?

Девушка изогнулась, провела руками по бедрам и талии. Федор ощутил истому в паху. «Я же не евнух! Вот ведь пристала!»

– Вызываешь, как и любая другая красивая бы вызывала.

Майя нахмурилась. Наклонилась – грудь колыхнулась, – натянула на плечи плед, запахнулась в черную ткань. Сапрыкин сказал с облегчением:

– Спасибо… Теперь можно я…

– То есть моя личность тебя никак не волнует. Только тело?

– Я же тебя не знаю совсем. Мы не знакомы, понимаешь, мы полчаса тут зачем-то сидим, ты мне мешаешь, разделась зачем-то. Ну ты чего, Майя! Волнует ли тело? Ну так мы устроены: волнует, уж будь здоров. Аж сидеть больно…

Он не договорил, поспешно заткнулся. От стыда щеки горели. «Если она скажет: „Покажи, дай потрогать“, я улечу в стратосферу! Ты ведь такого не скажешь, пожалуйста, не говори ничего…» На миг Федору показалось, что именно это он бы не прочь был услышать из уст девятнадцатилетней девчонки. «Это Кириллова шутка. Это Кирилл ее подослал. Какой-то кошмар эротический». Он поднялся, решительно намереваясь выйти на кухню.

– Стой! Ты мне еще скажи.

– Что? – лица парня и девушки оказались друг напротив друга. От девушки приятно пахло: вербеной и чем-то еще.

– Тебе зачем такие длинные ногти? И только на правой руке – это чтоб на гитаре играть? Или для неприличных штучек каких-нибудь? Ты росомаха-маньяк?

– Чтобы играть…

– Стой, еще: у меня с головой непорядок? Ну, только честно.

– Определенно не все дома…

От этой сентенции серо-зеленые глаза девушки заволокло влагой: Майя заплакала – вдруг, тихо, взаправду. Федору сделалось странно: тоскливо и страшно.

– Эй, ты чего?.. Ну чего ты, я что-то глупое ляпнул?..

Майя подтянула к лицу плед, утирая нос и глаза. Федор совершил микроскопический шаг вперед – к ней.

– Ну прости, я же ничего такого…

– У меня правда не все дома. У меня мама не дома. Я так по маме скучаю!..

Девчонка дрожала. Федор не удержался и обнял ее. Девичье тело прижалось к нему с благодарностью: он ощутил жажду тепла, сострадания. Ощутил теплую влагу на собственной шее. «Да, ведь Артур говорил… Господи…»

– Ну, ну, все в порядке…

Замолчал, понимая, что лучше ничего не говорить. Прошла очень тихая, будто ненастоящая минута.

– Дашь послушать? – невнятно прошептала Майя. Федор кивнул. Уступил место, приглашая девушку сесть. Она улыбнулась, отерла лицо ладонью. Села за стол.

– Извини… Я, кажется, много выпила…

Федор подал Майе наушники. Он не хотел делиться результатами вечера, он был недоволен собой, но сейчас не мог отказать этой «дурной девчонке». «А вдруг ей понравится?» – подумал Сапрыкин и тут же одернул себя: «Ну понравится, ну и что?» Майя надела наушники. Федор сделал чуть тише и нажал клавишу. «После всего, что она тут устроила, текст ей покажется недвусмысленным. Да он и без того слишком уж „в лоб“; надо больше внимания метафорам уделять; да, но именно здесь так уместно…» Он рассеянно размышлял; девушка покачивала головой. Федор слышал знакомый до каждой нотки бубнеж и влажный отзвук ударных. Несколько раз «раненой чайкой», как он сам над собою смеялся, прорывался его фальцет.

Композиция кончилась. Ползунок продолжал ползти вперед в бесконечность – так была настроена сессия.

– Это ты про кого сочинил?

– Ни про кого. Это… Так, мои ощущения.

– То есть ты запрещаешь кому-либо к себе подходить, потому что, цитирую: «Это пройдет, замри, дыши так, будто хочется наблевать, и не смотри туда, где взгляд мой липнет к тебе, как блядь». А дальше ты продолжаешь: «Да, я немного груб, но пойми – так будет лучше, чем ты обнаружишь жизнь в крови, когда встанешь вновь с колен». Боже, Федя, да ты сам ненормальный!

– Как ты все это запомнила?..

Майя прищурилась. Постучала ногтем по наушнику:

– Вопрос не в том, как я запомнила. Вопрос в том, как ты подобное сочинил. А знаешь… Мне нравится. Резонирует во мне чем-то. Местами прям кайф, но вот эта акустика, например, куце звучит; сюда бы гитарку жирную, чтоб в животе все скрутило!..

– Гитара там будет. Кирилл должен сыграть.

Девушка болезненно сморщилась.

– Кирилл? Ну потом еще дашь послушать. А знаешь, что можно добавить? Да погоди кукситься, знаю, вы не любите, когда вам советы дают, короче: а давай я сюда соблазнительно кое-что нашепчу в самом начале? Ну, типа, в тему будет: драматургия, да? Буду той самой сучкой, которая лирического героя мучает. Можно? Я и слова придумала. Там немного, две секунды всего.

Федор пожал плечами. «Сотру просто. Жалко мне, что ли. А хотя, если будет уместно, оставлю. Вот дурная, ей-богу…»

– Не подслушивай. Я запишу, выйду, а ты потом зацени. Ну, давай. Закрой уши.

– Я когда кнопку нажму, говори.

Майя кивнула. Сапрыкин создал в проекте новую дорожку для записи. Рассчитал так, чтобы до первого уже существующего звука было примерно десять секунд, нажал клавишу. Сознание заволокло глухой тишиной – Федор плотно прижал ладони к ушам. Девушка взяла микрофон и проговорила в него несколько фраз. Повернулась и выразительно посмотрела на парня. Встала, запахнулась в плед поплотнее, подобрала с пола майку и леггинсы. Взяла пустую бутылку и вышла на кухню.

4

Let’s sleep together right now

Relieve the pressure somehow

Switch off the future right now27

«Porcupine Tree»«Sleep Together»

– Ха-ха-ха! Она башку тебе откусила!

– Теперь опять бежать через всю крепость?

– Да! Беги, там сто тысяч было!

На экране телевизора творилась настоящая вакханалия, впрочем, как и повсюду здесь: на диване вертелись, смеялись и обильно потели Сыролийский и Толоконников; на столе и под ним были разбросаны палочки, крупинки риса, скомканные салфетки, размазаны пятна васаби, пролиты лужицы пива, виски и черного соуса. Кирилл и Андрей были пьяны, но пьяны так, словно скрывали этот факт друг от друга. Сквозь негромкую какофонию было слышно, как звенит лед в стаканах, как Андрей остервенело лупит пальцами по геймпаду.

– Сто тысяч?! Сто гребаных тысяч! Не добегу!

Федор подошел к раковине, чтобы налить воды в стакан. Майи на кухне не было. На него не обращали внимания.

«Надо поговорить с ней. Я не имею права молчать».

Федор выпил два неполных стакана, уставился в одну точку.

– Плюс тридцать – это ж нормально?

– Не поможет; да жми ты, давай!..

Вытащил из холодильника бутылку вина и тяжело посмотрел в сторону коридора. «Сложно с девчонками. С девчонками всегда почему-то так сложно. Что мне с ней делать?»

– К боссу иди! Чисто на дурака!

Федор сдвинулся, наконец, с места. Миновал кухню и оказался в прихожей. Дверь в спальню была приоткрыта, из щели струился насыщенный фиолетовый свет. Федор кивнул сам себе. Щелкнул выключателем и зашел в совмещенный санузел. Поставил на пол бутылку, уставился на собственное отражение в зеркале. «И что мне с ней делать?» Включил холодную воду и обстоятельно умыл лицо. «Помыться бы целиком. Чувствую себя грязной скотиной…» Он и вправду собрался уже стянуть через голову свитер, как увидел в вороте блеск от булавки. Оттянув ткань, Федор скосил глаза к переносице: булавка казалась огромной. «От злого братца, значит? А что, если братец злой – я?» Отпустил ворот, посмотрел в отражение снова. «Ведь ржавая у меня душонка, и глупая. Ну, что пялишься? Иди давай, раз собрался. Она, конечно же, врет, но я не имею права…» Федор поднял стульчак и расстегнул ширинку. «Только чур, уговор: ты не будешь топорщиться, как отбойник. Ну вот, дожил: с членом своим говорю. Да почему я такой идиот!» Он зажмурился. Разобрал в памяти отголосок совсем недавно услышанных слов: «Я сегодня ночью исчезну. Если ты от меня чего-нибудь хочешь, успей до рассвета, пожалуйста. И еще: тебе никто не поверит. Потому что я всегда и всем вру. А песня мне правда понравилась. Эй, не живи как придурок – позволь кому-нибудь подойти».

– Майя? Ты здесь? Это Федор…

Не дожидаясь ответа, Федор скользнул в фиолетовый свет. Он сразу увидел ее: она сидела в центре кровати, скрестив по-турецки ноги. Черный плед по-прежнему укрывал тело: с плеч словно стекала ночь.

– Закрой дверь.

Федор плотно прижал полотно к косяку.

– На защелку закрой. Там защелка есть – видишь?

«Это еще зачем…» Он не стал закрывать, прошел вперед, сжимая в руке бутылку. Девушка встрепенулась, поднялась и стремительно подошла к Федору.

– Говорят тебе – «закрой», так надо!

Она дернула механизм. «Вот мы и заперты с ней. Чего она заперлась?» За дверью послышался взрыв пьяного хохота.

– Если заперто, значит, я сплю уже. У нас новое правило. Я одна теперь сплю, когда здесь ночую. Он на диване. Понял теперь?

Федор не понял, но на всякий случай кивнул. В фиолетовом свете лицо Майи казалось зловещим, а волосы – синими. Она разглядела бутылку, одобрительно улыбнулась. Потянула Федора за собой.

– Открывай. Да не бойся ты, не кусаюсь.

В углу у кровати что-то валялось. «Одежда… Неужели она не оделась? Погоди, она, может, переоделась. А вещи просто раскидывает. Я же сам так раскидываю. Мне с ней просто поговорить надо. Выясню, что это шутка такая дурацкая, мы посмеемся, и я пойду бэки28 писать, пока голос совсем уж не сел». Он неловко устроился на самом краю кровати. Майя забралась снова в центр. Посмотрела на Федора исподлобья.

– Ты зачем пришел?

«В зеркало со мной играть начала. Ну, в эту игру вдвоем играть можно».

– В смысле? Сюда, к Кириллу? Так он мой брат…

– Дурак! Ко мне зачем пришел? Ты ж ко мне пришел, не за водкой?

– Да я просто так, – Федор пожал плечами. Медленно открутил пробку и сделал глоток. Протянул «Рислинг» девушке.

– Просто так, как же.

Она тоже выпила. И тут же – еще. И третий глоток.

– Ну-ну, мне-то оставь.

– Жалко тебе?

– Не жалко. Я просто вино люблю, я как они не могу водку и пиво мешать, или самогон их шотландский пить.

– Не все ли равно, как себя разрушать?

– Видимо, есть какая-то осознанная эстетика. С каждым глотком, с каждой нотой мы… исчезаем. Лично мне важно, как именно.

Майя подобралась. С интересом посмотрела на Федора.

– Послушал?

Федор кивнул. Незаметно забрал из рук девушки «Рислинг». Увидел себя и ее в отражении огромного зеркала: Майя напоминала соляной столб, ветхозаветную жену Лота, обернувшуюся вопреки ангельскому наказу. Что представлял из себя его собственный двойник, Федор понять не смог. «Дурак дураком. Притворяюсь: как будто бы, кем-то, жду здесь чего-то… Чего? Вдохновения? Озарений? Или я все-таки человек, ну, то есть – мужчина…»

– Я тебя видел сегодня на перекрестке. Ты меня в плечо еще стукнула. Знаешь, что я подумал?

– Про меня? Типа: что за дура в такую погоду так вырядилась? И какого черта лупит мою дорогую гитару – да?

– Не совсем. Да и гитара дешевая. Я подумал, что ты на шаг впереди обыденности. Что ты муза постиндустриальной эпохи.

Лицо девушки вытянулось от восторга. В фиолетовом свете радужки глаз инфернально сверкнули. Майя задумчиво протянула:

– Так про меня никто еще не говорил… Очень странно ты мыслишь. Музы – это такие страшные тетки, которые заставляли всяких героев ублажать себя под древнегреческий рок-н-ролл?

– Да, они, – улыбнулся Сапрыкин. Ему улыбнулись в ответ: девушка и собственное отражение в зеркале.

– Но я-то не страшная и тебя ублажать не собираюсь, – подмигнула Майя, протягивая руку за бутылкой.

– Еще чего не хватало. Я и сам могу себя ублажить.

Майя прыснула со смеху. Черная ткань закачалась.

– Не лучшее заявление, знаешь ли. Не стыдно?

– Ты вообще передо мною голой крутилась.

– Так мне-то стыдно было. Я приличная девушка. Но это ради науки. Психология, кстати, – наука? Скажи мне, психолог. Или как там тебя, педагог…

– Я просто студент. Но вопрос, конечно, хороший. Наука? Официально там, ну по всем правилам – да, наука. Учение о душе. Скучное и поверхностное. Натаскивают мыслить тестами, терминами и шаблонами. Но разве можно душу измерить? Чтобы именно по линеечке или циркулем? Чушь получится, я считаю. То есть такая получится чушь, как бы приемлемая для науки, пусть с погрешностями, но удобная; но ведь найдется что-то необъяснимое, ломающее систему сухих ожиданий…

– Все объяснить большим членом и мамкиной грудью не выйдет?

– На Фрейда сейчас намекаешь?

Майя пожала плечами.

– Наверное. В извращенцах не разбираюсь.

– Ну, там же не только про это. Сновидения, коллективное бессознательное…

– …Либидо как бессмертие человека и Троица в образе мужских гениталий? Архетипы, Эго и Супер-Эго; «Оно», – ты боишься свою темную сторону? Ты на краю, ты видишь свое отражение, а рядом пьяная дура, сообщившая тебе накануне нечто странное о себе. Зачем ты пришел к ней? Не хочешь страдать угрызениями совести, если дура не пошутила – мол, ты пытался? Хочешь снять с себя чувство ответственности, которое сам на себя и повесил? Хочешь с ней переспать, ведь она намекнула? С без пяти минут всеми потерянной переспать – хочешь?

Девушка не сводила глаз с парня. Глаза ее улыбались.

– Ну что ты молчишь? Дай-ка выпить…

Он протянул ей бутылку. Почувствовал тепло ее пальцев. «Надо что-то сказать. Что-то реальное…»

– Психология, скорее всего, наука…

– Бесполезная болтовня, – ухмыльнулась вдруг злобно девушка. – Психология лишь пытается причесать выбившийся из локонов волосок. А надо-то сбрить все к чертям! Психологии не одолеть личность. Личность – категория из искусства, я как муза тебе говорю. Ты ведь больше поэт, чем психолог, я это сразу в тебе распознала. Ты вдохновляться пришел, я-то знаю. А скажи-ка: такое тебя вдохновляет? Это метафора или метод?..

Майя отпила вина, но не проглотила. Качнулась к Федору: губы прикоснулись к губам. Федор, ошеломленный, застыл. Серо-зеленый взгляд приказывал подчиниться. Губы его приоткрылись, и тут же в рот прыснула терпкая кисловатая жидкость.

– Проглоти!..

– М?..

– Вино проглоти. Вот так. Молодец. Учти, озабоченный Фрейд: это не поцелуй. Это метафора, это искусство. Я на шаг впереди – сам же сказал. Чувствуешь психологию?

Федор зажмурился. Он действительно что-то чувствовал: мрачную эйфорию и… страх.

– Так ты хочешь? Скажи честно, Федор.

– Я хочу, чтобы ты рассказала… что-нибудь о себе…

– О себе? Ты из этих, которым важно узнать подноготную, как Том гребаный Круз из «Ванильного неба»?..29

– Я не смотрел. Мне просто…

– Люблю этот фильм. Пенелопа исчезла, а он и не понял, бедняга. Ты посмотри. Так что тебе – просто?..

Федор сжал губы, ощущая терпкую влагу. Сказал:

– Мне просто интересно узнать, какая ты. Что тебе нравится, ну, такое. Расскажи хоть немного. Где учишься?

– А зачем? Думаешь, узнаешь получше – и что? Хотел бы со мной встречаться? Так ты опоздал: я уже крепко решила. Все готово, все по науке будет.

– Майя. Майя, послушай…

Федор вдруг понял, что совсем ничего не понимает. Он почувствовал себя слабым, подавленным. «Она права: я хочу снять ответственность, которую сам на себя и повесил. Она учуяла просто: вот дурак, которому не все равно. Мне ведь действительно не все равно. Даже если она играет со мной почему-то; у этой игры существует причина».

– Время ведь еще есть. Можно… можно я тебя обниму?

Отражение трепыхнулось. Соляной столб сдвинулся к изголовью. Замер, врос в покрывало.

– Уже нет.

– Нельзя обнять?

– Можно. Но времени уже нет…

Обнаженные ступни белели у самых рук Федора.

– Ползи ко мне через новое время. Ползи, как веревка. Петлею меня обними. Ну, ползи сквозь подавленность к самому сокровенному…

Нога легонько ударила парня под ребра. Он встал с кровати.

– Не подходи ко мне – ПОЛЗИ! Как психолог ползи, как поэт.

«Издевается. Песню мою припомнила…» Федор упал на живот и пополз – короткими, дергаными судорогами. Покрывало изошлось складками. Федора уже ждали.

– Ну обнимай, раз дополз.

Он подчинился. Майя прильнула к нему.

«Странное чувство. Забытое, никогда не испытанное…» В груди защемило. «Что это – жалость? Кого же мне жалко? Ее? Или нас?»

– Выпей со мной.

Он сделал глоток. Ощутил запах вербены. Откуда-то нагнетала, тянулась к ним жуть, вызывая в Федоре оголенное, необъяснимое чувство. Он ощущал тепло ее тела сквозь тонкую ткань.

– Ты чего так стараешься? Тебе-то не все равно? Если хочешь, так давай уже, начинай. Потом представляешь, сколько песен напишешь? От угрызения совести. Или цинизма – смотря, чего в тебе больше. А как еще? Искусство ведь требует жертв.

– Перестань. Ну что за глупости, в самом деле…

– У тебя на лбу все написано. А ты попросту в благородство играешь. Я тебе два крючка вечных закинула: Эроса30 и Танатоса31. Ты пришел защитить от Танатоса, но Эрос всегда ведь сильнее. Как тебе такое, психолог?