МонПарнас

– Ну зачем же так грубо? – поморщился Андрей, отрываясь от чтения. – Так получилось. По результатам фидбеков14. Про тебя лично я написал только самое лучшее. Все вопросы к Миняеву.

Кирилл снова хмыкнул, громче и будто с восторгом.

– К Миняеву? Да пошел он. Ему некогда быть справедливым, ему бы все пилить циркуляркой; еще и дуру стал эту слушать: она ему там сам знаешь что делает между фидбеками; меня эта стерва на дух не переносит. Да я не в претензии. Ну выбрали, так работай. Только не забывай, пожалуйста, кто клиентов на бюджеты разводит, премии нам выбивает, личностный рост этот весь!..

Федор удрученно слушал тирады брата, и вдруг словно очнулся. «Время теряю. Так, что я хотел записать; „Молчи“ почти что готова, в прошлый раз не успели пассаж тот; можно; да, можно…» Он медленно вышел в прихожую за гитарой.

– Кстати, про личностный рост. Мы тебя, наверно, на курсы отправим. По софт-скиллам15. Ты не против?

Раздался оглушительный взрыв хохота. Федор встал на пороге кухни, наблюдая, как лицо брата превращается в помидор – оно краснело стремительно и все точно бы лопалось от морщин.

– Я – против? Да я только за! Ха-ха-ха! Заботитесь о сотрудниках; тоже – по результатам фидбеков? Такому там научусь; только условие: отправьте меня вон – к брательнику! Ты же психолог у нас? Возьмешь у меня психоанализы? Я их сдам, а ты мне вернешь, вот же хохма!

Федор пересек кухню, не отвечая и не глядя на брата, втиснулся в узкое темное пространство. Здесь пахло холодной кислятиной. Чуть привык к темноте, понял, что ноутбука на столе нет. Федор сел на табурет, не решаясь беспокоить Кирилла. «Сейчас успокоится. Что-то он сегодня слишком уж раздражен».

– Кирилл, я серьезно. На следующей неделе заполни, пожалуйста, форму и…

– А давай ты начнешь мной командовать завтра? Ты ко мне в гости пришел, чтобы отметить, чтобы дух творчества поддержать? Ну так и завали, пиво пей, суши вон мелкому закажи – с повышением же нормально монеток отсыпали?

– Согласно законодательству, индексация работников происходит строго по единой тарифной сетке…

Федор потянул дверь на себя: сиплый голос исчез. Наступила полная темнота. «Действительно, будь здоров изолировал. Хоть кричи – никто не услышит. Где выключатель-то? Снаружи; не помню. Когда они успокоятся… Он мне рифф обещал записать, я сам его плохо играю». Темноту разрезала полоса тусклого света: в проеме мигнул взгляд Кирилла.

– Ты роллы будешь? Мой босс проставляется. Да, босс?

– Сыграй рифф, – поспешно сказал Федор. – Ну, помнишь: там в «ре» и диез, я вот в телефоне тут записал. Пять минут, Киря, пожалуйста!

Кирилл Сыролийский злился, когда его называли «Киря». Однажды ему предложили «вместе кирять отныне». Ему объяснили: «Бирлять» – значит есть, «Кирять» – означает пить алкоголь, «Друшлять» – спать, «Кочумать» – тихо отсидеться; туда же относилось выражение «Прикинуться шлангом». Предложил Михаил Андреевич Сыролийский – их отец, вдруг объявившийся, чтобы поздравить с днем рождения старшего сына, впервые за восемь лет, – с тех пор, как оставил беременную жену и ребенка. От предложения четырнадцатилетний Кирилл отказался и затаил обиду. На младшего сына Михаил Андреевич не обратил никакого внимания. Когда, в свою очередь, четырнадцать исполнилось Федору, он, с молчаливого (и письменного) согласия матери, подал в ЗАГС заявление о смене фамилии. Та встреча с отцом так и осталась единственной в его жизни.

По странной душевной прихоти Киря не злился лишь на своего младшего брата. Вот и теперь Кирилл глядел в темноту, с неясным теплом отмечая в близком лице черты, что каждый день видел в собственном отражении. «Мамкины губы. И брови, пожалуй. А остальное… Да какой с женской прихоти спрос?»

– Если я все за тебя буду делать, тогда зачем ты сам себе нужен? И вообще, кто мне с пеной у рта доказывал, что риффы – это машинная пустота? Что мы, негодяи, «нолики» рубим? Бездушную математику. Так что ты это – запрись здесь от нелюдей и выдай нам человеческое, чтоб душа прям запела, чтобы Андрюха мне премию выписал – да, Андрюха?

«Мстит. Мелочно мстит. Но разве их музыка – это не циферки для машин? Без эмпатии, бездушный расчет артиллерии. Пулемет с бесконечными патронами вместо нот. Вопят и рыгают, как свиньи. А ведь считают себя элитарным сословием. Музыкантами себя мнят. Эти вот».

Вслух он сказал:

– Я попробую.

– А роллы? Ты же роллы хотел!

– Хотел…

– Пей вот, чтоб пелось.

Брат всунул ему в ладонь прохладную банку.

– Поэт должен быть пьяным! Рок-н-ролл, роллы, ну что же ты! Эх, поколение… Ничего не умеют: ни пить, ни рубить, ни девчонок за всякое щупать. Ничего, скоро научишься.

– Да умею я все…

– Уметь мало! Ты на курсы иди, там научат – да, Андрюха? Вы у меня запоете с Миняевым, я тебе лично спою, вот те крест!

Креста на груди у Кирилла отродясь не было. Был лишь нелепый совет «Узбагойся», которому Сыролийский не следовал.

«Ты-то споешь… Алекситимичную16 песенку».

– Киря, можно я тут…

– Можно. Только сначала покурим. Что? Пойдем, говорю. Воздухом вечерним подышим, и виды там – закачаешься!

Федор вздохнул. Деваться ему было некуда.

– Какие масштабы! Красота-то кругом какая! Не район, а Швейцария! Вон, гляди, наш «корабль»17 через железку видать. Мамка, небось, сериалы крутит турецкие. А ты чего, Андрюха, молчишь?

– Так я мать вашу не знаю…

– Так узнай: Сапрыкина Ксения Константиновна. По четвергам предпочитает есть борщ, в субботу – оладья; вкуснющие!.. Эх, она сама себя, Андрюха, не знает. В ней потенциала знаешь сколько: прорва потенциала! Жаль, что потрачен весь, и на пенсии. Внуков все ждет. Федька, заделаешь мамке внуков?

– Сам заделай…

– Не могу: татуировки. Вдруг внукам передадутся.

Федор фыркнул, Толоконников сделал затяжку. Все трое отпили из банок. Они стояли на балконе последнего этажа и озирали окрестности. Балкон выходил на юг: массивы домов заслоняли собой горизонт, но именно здесь, отсюда, различалась звенящая в синеве перспектива северных районов Санкт-Петербурга. Перспектива была зажата кирпичными двойниками. Если стояла ясная погода – вот как сейчас, – то можно было увидеть пятно залива.

– Вы когда-нибудь думали, – подал голос Федор, – что это ведь издевательство? Жизнь тут, на севере Питера, со всеми этими проспектами Композиторов и Художников, улицами Есенина, Шостаковича, и даже с собственным вот Парнасом – разве не издевательство? Вы гляньте на лица и на дома, под ноги себе посмотрите – какое же разочарование!..

Брат и его новый начальник скучающе слушали Федора – и Федор умолк. Кирилл кивнул в знак одобрения.

«Ну и пожалуйста. Всюду уныло и серо – вот из-за вашего равнодушия. Вы, ребята, точь-в-точь эти спальники, как загаженные районы окраин; всюду уныло, и даже в центре: сверни с облупившейся красоты и… бесконечная бездна уныния. Хотя Петроградка мне нравится: тихая, со своей атмосферой, и Каменный остров еще. А и правда: вон моя хата с краю, чтоб ее, за убогими гаражами. Мама действительно что-нибудь смотрит. Ей нравится, что я сюда к брату хожу: она от меня отдыхает. А мне где от всех отдохнуть?..» Федор сплюнул через край ограждения. Слюна полетела перламутровым сгустком, через секунду слюну разорвало в серые клочья и… вдруг что-то шмякнулось рядом.

«Что за фокусы?»

На ограждении застыл целехонький белый плевок. Федор с удивлением поднял голову к небу. Мимо лица промелькнул непотушенный сигаретный окурок. Упал посреди трех пар ног на бетонную плиту пола.

– Ребята, – позвал, нахмурившись, Федор. – С неба окурки летят. Я один это вижу?

Но его не услышали. Тогда он снова посмотрел вверх, чуть высунувшись вперед: небо над ним заслонял темный прямоугольник. «Люлька, – вспомнил странное слово Федор. – Да это же те монтажники». Он хотел было спросить: «И это вы, что ли, не видите?», как Андрей и Кирилл разом подняли головы, реагируя на срывающийся крик:

– Але! На балконе! Жить надоело? Отойди, пацан, а то голову к черту снесет!

Старший брат схватил младшего за грудки и одним резким движением припечатал его спиною к стене. Андрей грузно и нехотя шевельнулся. Сердце Федора колотилось: он на секунду представил, как многотонная люлька сносит его лохматую от ветра голову «к черту». Он посмотрел на брата.

– Прикинь?..

От неясного ощущения он смог сказать только это дурацкое слово. В горле будто наждачкой натерли: очень хотелось пить. За Кирилловой спиной надвигалось нечто массивное. Андрей взглянул над собой, отступая к двери, ведущей к «общему» коридору. Теперь Федор видел: на толстых тросах, напряженных, тускло блестящих, мимо балкона медленно спускалась конструкция. «Двое внутри, третий сверху: крутит ими, как хочет. Захочет, и тормоза им сорвет. Они тогда полетят моментально к чертовой матери. Если прыгнуть – можно ли зацепиться за поручень, или влететь на балкон со всей дури? Вряд ли. Перебьет тело сразу, намотает и вывернет. Боже, да о чем я тут думаю…»

– Здрасьте! – крикнул рабочим Кирилл. – Вы чего людей так пугаете? Никаких объявлений не было: ни на стенде, ни в общем чате! Вас правление наняло?

Люлька двигалась, и за ней двигалась массивная тень. Рабочие удерживали в руках огромный рулон, прикрепленный к хитрому механизму: темная ткань рулона липла к воздуху, стене и балкону от самой крыши. Люлька громко скрипела: Кирилла никто не услышал. Один из рабочих вновь закричал – не отвечая, а как бы продолжая предупреждение:

– Курите на пятом, мы до пятого едем! Вентиляции нет, материал очень плотный! Поняли?!

Монтажник и Федор встретились взглядами. «Жуткий какой. Почему он жуть на меня наводит? Своим жабьим лицом. Он бы и дальше поехал, людям на головы, и вниз бы пошел, как штопор. Прямиком до конечной. Он бы там всем сказал: „Двери закрываются“, но без „Осторожно“, а грубо так, чтобы голову „к черту“. Господи, ну и рожа».

– Да что за херня, – процедил Сыролийский. Балкон медленно накрывало неестественно густой тенью. Второй рабочий следил за лебедкой, сжимая в сизых губах сигарету.

– На пятый спустимся или в квартиру вернемся? Хм, вот, нашел: виниловое полотно с покрытием для сольвентной печати, армированное полиэстеровой нитью, используется для брандмауэра, то есть наружной рекламы в виде натянутого панно, чаще всего на глухой стене дома…

– Тут ведь люди живут… Тут не глухая стена.

Федор с благодарностью кивнул Андрею: информация хоть и не объясняла причин происходящего, но возвращала к реальности своей сухой конкретикой. Правда, тембр Андреева голоса заставлял сжимать зубы от неприятного резонанса внутри головы. Еще в голове звенел скрежет удаляющейся вниз конструкции. Все на балконе сделалось едва различимым для глаз. Плотная ткань пропускала лишь слабые отблески заходящего солнца.

– Тут-то никто не живет, это черная лестница. Не хочу я на пятый. Отсюда виды, а там…

– А интересно, только балконы закроют? Выйти бы, посмотреть – что они налепили. Какой-нибудь политический бред…

– Федька, не умничай, либерал мамкин.

– Ищу вот какую-нибудь информацию. Связь тут плохая…

Кирилл открыл очередную банку пива. Ткнул пальцем в баннер, принюхался.

– Не пахнет ничем… Погоди, что значит – плохая? Тут лучше всего всегда ловит.

– Ну вот, одна «палка». И… вы не поверите, я в «2G»18.

– Ты или твой телефон?

Сыролийский все тыкал и тыкал в ткань пальцем. «Лучше бы ему так не делать», – почему-то подумалось Федору. Он уже перестал различать черты лиц. «Что они говорят?» На какой-то короткий момент ему показалось, что он потерял слух. Но нет: раздался утробный глоток и отрыжка.

– Мобильная сеть. Такое бывает, если…

– Если вовремя не прекратить тарахтеть; знаем мы, знаем. Давайте на пятый, что ли, действительно спустимся. Куда, Андрюха, по лестнице веселей: будем этому пролетариату фиги неприличные в рожи совать! Федька, айда наперегонки!

Старший брат сорвался с места, шумно вторгаясь на черную лестницу; младший, подчиняясь по-детски счастливому импульсу, толкнул Андрея в плечо и кинулся следом. Андрей допил пиво, смял банку и бросил в угол балкона. Глянул перед собой – вокруг колыхалась странная темнота, – и направился к лифту.

– Твою ж мать, ты откуда выпрыгнул, Ромка?

С бетонных ступеней на братьев смотрела благообразная физиономия молодого человека: ухоженного, аккуратно остриженного, гладковыбритого, с острыми черными внимательными глазками. Молодой человек был облачен в сюртук на голое субтильное тело – самый натуральный сюртук, какие носили, наверное, в начале двадцатого века, приталенный, однобортный и длинный, почти до колен, цвета жженого тростникового сахара. Ниже, на стройных ногах, нелепо и вызывающе, топорщились складки клеша серо-голубых джинсов, и шевелились пальцы, заключенные в объятия черных резиновых тапок. Лицо франта было чрезвычайно бледным.

– Выпрыгнул и ладно-с, чего орать, эка невидаль. Ромка то, Ромка се, я вам Ромка, а не рюмка, как нальете, так и выльете, нашли, кого слушать: выпрыгнул, понимаете ли-с…

Федор глядел в угол лестничного пролета: брат стоял над поверженным Ромкой. «Как он разговаривает странно, и безумно одет. Чего это он не встает?» Федор спустился, собираясь протянуть руку. Кирилл качнул головой:

– Ну, если, в порядке, валяйся тут на здоровье. Федька, не обращай внимания, это… я потом расскажу.

«А действительно, откуда он выпрыгнул?»

Кирилл прошел мимо лежащего в углу человека.

– Р-р-роман! – с гордостью прорычал франт, различая над собой Федора, и Федор вдруг разглядел на тонкой шее платок: бежевый, повязанный с истинным мастерством. – А вы друг Р-р-романа, нас накануне и заочно представили-с к медальону. Рад знакомству, располагайте мной: чаю изволите-с, пряничков иль адюльтеров?

– Да не слушай его!..

Кирилл схватил Федора за рукав, потянул вниз.

– Если фрау угодно-с, я тотчас объявлю тихий час, и вы сможете выкурить собственноручно мною набитое чучело. Позже, конечно, верховая прогулка с борзыми и проба опунций; в этом году все особенно хорошо-с!..

Федор недоуменно оглядывался: фигура Ромки скрылась за поворотом. Брат дыхнул пивным духом в лицо:

– Помешанный местный, на учете, не буйный. Но если собеседника заведет – туши свет, ну ты слышал. Мы, кажется, этих работничков слегка обогнали. Давай-ка отдышимся…

Они вышли на «общий» балкон десятого этажа. Здесь было прохладно, свежо – как обычно. Ничто не мешало взглянуть на отсвет заката, ползущего по массивным кирпичным бокам. Только залива не было видно; ничего не было видно, кроме зданий и части двора. Внизу уже зажглись фонари, спрятанные в колоннах. Федор с опаской глянул наверх. «Нет уж, у стеночки постою. Хм, может у них перерыв: люльки этой не слышно».

– Слушай, братишка, тебе твоя эта шарага нравится?

– Шарага?..

– Да я про учебу твою говорю. Понятно, что нравится: там девок, как овец при бессоннице, но ты вот прикинь – ну отучишься ты, и чего? Детишкам мозги править будешь? Ты их видел вообще – детишек? Да ты сам как ребенок ведь, Федька! А я о тебе забочусь; заткнись, не перебивай, знаю, возразить хочешь. Ты о мамке подумай: она у нас уже старенькая. Да, я ей помогаю, но у меня, понимаешь, все не так радужно. Видал? – с повышением опрокинули. Приличная прибавка светила, если бы не жирная задница. И хрен он мне чего сверху положенного даст, удавится. Короче, я вот чего тебе предлагаю: иди, Федька, к нам. Интерном. Научим тебя код писать, не сложнее, чем песни и отчеты про девиацию. Я серьезно. За год выучишься, стипендию получать будешь, а потом мы тебя на джуна сунем, с пакетом, все как у взрослого: страховка, отпуск там, жрачка в офисе. Красота! Ну, что думаешь? Да чего думать, завтра же шарагу бросай и к нам!

Волосы Кирилла волновались от ветра. Он снова курил, лицо налилось рыжим отсветом. «В папашу пошел. Красивый. А я в мамку… Она у нас на любителя».

– Ну, что молчишь? Я специально пешком вниз потопал, знал, что боров занудный на лифте поедет; хоть бы он там застрял с этим Ромкой; ха-ха-ха, вот бы на это взглянуть! Слушай…

Он затушил окурок о стену. Федор ждал: кинет с балкона?

– У нас система работает, я тебе честно скажу: приводишь интерна – бонус. По рекомендации интерну контракт – тоже бонус. И так далее, каждый грейд; повышение, то есть. Я, понятное дело, всегда на два-три грейда выше буду, и, естественно, всегда тебя порекомендую. И никакой протекции, у нас даже фамилии с тобой разные. А часть бонуса – тебе, не обижу. Ты ж не дурак, ты освоишься! Ну?

«Мне отвечать ему надо? К нему идти – гоблином?»

– Да сейчас все хотят войти в айти19! Ты чего! Через пять лет тоже квартиру купишь, любую гитару, любая девчонка твоя!

«Не хочу я любую, и входить никуда не хочу. Мне бы выйти, да поскорее». Федор с тоской глянул на брата. Ему показалось, что он вновь слышит скрежет люльки – или голос Андрея. В голове гулял тупой хмель.

– Ну хорошо, не отвечай сейчас. Подумай. Ты еще вот что скажи: ты у нас девственник?

Федор вспыхнул, разлепил, наконец, губы:

– У кого это – у вас?

– Ну-ну-ну, да не злись! Ты же брат мне, я беспокоюсь по-братски. Так чего?

– Через плечо, – огрызнулся Сапрыкин, с вызовом глядя на Сыролийского. Тот выдержал взгляд и щелчком послал прочь с балкона окурок. «Свин натуральный. Придурок».

– Ну и рожа у тебя, Федька. Идем, сыграю твой рифф, пока не набрался крестьянским пойлом. Ха-ха-ха! В «ре», говоришь?

Сверху вниз незаметно двинулась тень.

На пятом этаже их поджидал Андрей Толоконников: замерзший и недовольный. Он жался к стене горчичного цвета, похлопывая себя по толстеньким бедрам. В руке был зажат телефон.

– Что вы так долго? Я тут совсем околел.

Федор неприязненно сморщился.

– Все, что тебя не убивает, – сказал Сыролийский, доставая очередную сигарету из пачки, – убьет тебя в следующий раз. Покурим быстренько и пойдем. Ну, как тут связь?

Он открыл дверь на балкон. Потянуло прохладой осенних сумерек. «Эти до заката обещали закончить. Мы их видели на десятом, а потом они вроде бы встали. А как они вылезли-то? Колымагу их отсюда не видно. На крышу вернулись?»

– Связь в порядке; кстати, так ничего и не нашел о монтажных работах в вашем доме. Еще я заказал суши. Через час обещали доставить. Адрес верный?

Андрей назвал улицу, номер квартиры и дома. Кирилл кивнул. Федор сказал:

– Спасибо…

– Пожалуйста. Я много взял, я голодный. Кто-то еще придет?

Федор замер, а Сыролийский ответил, прикуривая:

– Если придет, пельменей сварю.

Посмотрел вниз задумчиво, с легкой насмешкой сказал:

– А действительно, Федька-то в чем-то прав в своем юношеском снобизме… Сами ведь над собой издеваются, и не видят, не понимают как будто. Смотрите, сколько народа паркуется: на газонах, проездах пожарных; народ! Тут же паркинг на несколько сот квадратных метров, а нет, экономят. Потом развезут газончик по всему городу. И начнутся пыльные бури Питера… Слышь, Федька: дарю название! Душевно звучит?

«А потом стрясешь за подарок, знаем, плавали; но звучит…»

– А почему к твоему дому не подъезжают? Я вас пока ждал, заметил: к другим домам толпа от метро шла, а сюда человек десять от силы. Ну, может двадцать.

– Так они узнали, что ты здесь сегодня, Андрюха, и решили домой не возвращаться. Пришли самые ненормальные.

– Да ну тебя. А серьезно?

Кирилл всматривался в болезненно-желтое пространство двора. В длинных пальцах тлел огонек сигареты. «Ему так идет: стоит как герой сериала. В этаком антураже ему самое место».

– Въехали самые нетерпеливые, вроде меня. Кто-то ремонт еще не закончил, так и живут в суете и грязище. В соседнем подъезде еще меньше людей. Дом-то сдали, но обнаружились неполадки – ничего нового. Пойдемте, что ли, выпить охота.

– Погоди, я Феде кое-чего хочу рассказать, а то забуду потом; вдруг ему пригодится для песен или еще для чего…

Кирилл обернулся, и Федор различил на лице брата язвительную улыбку. Андрей монотонно заговорил, вызывая, однако же, у Федора удивление и интерес:

– Вот ты сказал, что жизнь здесь вроде как издевательство, дисгармония социальная и культурная, и так далее, и так далее, упомянул Парнас. Мне интересно стало – я ведь не местный, – откуда название. Парнас – как-то странно звучит, антично. Действительно, в Греции существует такой горный массив, и в древности считался священными горами Аполлона; там обитали музы и…

– Представляешь, что он с ними выделывал?

– Да, спасибо, Кирилл, за дельный комментарий, так вот, Парнас на протяжении более чем двух тысячелетий упоминается в культуре как символическое местообитание поэтов и вообще деятелей искусства. Гора Парнас считалась средоточием земли…

– Все правильно: земли вокруг завались, но мы строим это…

– Дай закончить, пожалуйста. Название горы – Монпарнас – также было дано кварталу Парижа на левом берегу Сены, где художники и поэты собирались и публично читали свои стихи.

– Я тоже хочу Федьке помочь, погоди-ка, постой, умное лицо еще сделать надо; правда, не наизусть, уж простите. Вот, «Монпарнас»… Ага, слушайте: «В восемнадцатом веке на углу нынешних бульваров Монпарнас и Распай находилась огромная куча строительного мусора. Студенты Латинского квартала, приходившие сюда декламировать стихи, в шутку прозвали ее Парнасом. Квартал Монпарнас стал популярным в начале двадцатого века, когда здесь в легендарных кафе и кабачках стала собираться вся творческая интеллигенция. Сюда приезжали писатели, скульпторы, художники, поэты и музыканты со всего мира, чтобы найти себе дешевую квартиру или комнату, как, например, в многонациональном общежитии «Улей». В то время как бедная творческая диаспора боролась за свое существование, богатые американцы приезжали на Монпарнас, чтобы зарядиться творческой атмосферой квартала. Поэт Макс Жакоб сказал как-то, что он приехал на Монпарнас «чтобы грешить». Марк Шагал20 выразился более сдержанно: «Я хотел увидеть своими глазами то, о чем я столько слышал. Эта революция глаза, ротация цветов, которые вдруг неожиданно смешиваются с другими цветами и превращаются в поток линий. В моем городе такого не было». Чтобы грешить, ребята – смекаете?

Кирилл отвел взгляд от телефона, подмигнул Толоконникову. Лицо Сыролийского было пунцовым: от свежего воздуха и странного удовольствия.

– А я и думаю, что ж мне так хорошо здесь живется, да еще и в кредит! А это вот почему! Так наш пустырь обозвали в честь парижской Гоморры или святилища как там его?

В глазах Андрея мелькнула искра превосходства.

– Самое смешное, что нет. Ваш Парнас всего-навсего сокращение: Парголовская насыпь. Это холм рядом, в Шуваловском парке. Создан руками крестьян графа Шувалова.

– Ничего себе – «всего-навсего»! Да ты глянь: все в домах, квартал за кварталом, это же город целый! Настоящий, людьми созданный, а не мифическим чудиком или писаками-недоумками! Тут жизнь! Тут страдания настоящие. Здесь только страдать можно: ты глянь! Вот они, новые петербуржцы. Паркуются. Набиваются, как в консервы, корюшкой пахнут. Здесь у людей перспективы, зажатые стенами и кредитом. Тут простор! – от двери и до окна в двадцать шагов! Красота! Счастье! Здесь селятся сильные люди. Они на что угодно пойдут, чтобы счастливее стать – из вредности, добровольно. Они пашут с утра и до вечера, обменивая халупы родителей вот на это вот, приезжая из тьмутараканей; если им здесь лучше, что ж они бросили там? Сумасшедшие, смелые люди – в здравом уме здесь не селятся. Что вы на меня так смотрите? Я думаю, что я смелый. Вон, Федька, видишь: наш старый «корабль». Ты кого каждый день там встречаешь, на этом кладбище «кораблей»? Правильно, живых мертвецов, морячков с утонувшей посудины. Их не надо оплакивать, им не надо оплачивать – ничего не надо оплачивать, они свое получили, поэтому их давно уже нет. Им подбросили все: жилье, образование, место работы, даже друзей и семью. Им этого не понять, каково самому быть хозяином жизни, свою они попросту доживают. Наш Парнас честный, наш Парнас – это вызов. Сама жизнь это вызов, конкретные действия. А в спальниках этих спят мертвым сном. Бегите оттуда скорее! Если оглянешься в тридцать: панельки, то знай – нежилец ты уже, нет тебя, Федя, пропал.

– А здесь? – мрачно спросил брата Федор.

– Здесь все просто: перепродажа, инвестиция, котлован – снова перепродажа. Мне ведь тоже на Петроградке нравится. Или, скажем, условный Париж. Если через пять лет оглянусь и не увижу вместо Парнаса тот самый Парнас, тот, что Мон, плюнь в меня, только знай: я пытался. И плевать разрешу, если сам сойдешь с «корабля» – но не как гребаный капитан, а впередсмотрящий, вовремя приметивший айсберг.

«Или крыса…»

– Ты подумай о моем предложении, – Кирилл легонько ткнул брата в плечо. Андрей буднично сообщил: