МонПарнас

Федор похолодел. Так о себе он прежде не думал. «Нет, она ошибается. И… погоди-ка».

– Это Кирилл тебя надоумил всю эту чушь говорить?

– Это не чушь. И при чем здесь Кирилл?

– Ну, он же позвал тебя со мной познакомиться, да?

Девушка усмехнулась. Взяла из рук Федора «Рислинг».

– Кирилл про тебя много чего рассказывал.

– Зачем?

Она снова выпила: Федор увидел катящуюся по плавному подбородку каплю. Он с трудом поборол в себе желание слизнуть эту прозрачную искорку.

– Я ему надоела. Он сказал: «Хочешь всей этой болтовни, внимания и прочей девчачьей блажи, обратись к Федьке. Он девственник и психолог». Ты девственник, Федька?

Федор тяжело выдохнул. Ему стало отчего-то смешно.

– Там, где я учусь, противозаконно быть девственником.

– Так ты еще и преступник?

– Да с чего ты… а, все равно, думай, как хочешь. Так ты…

Майя неожиданно вдавила ногти в мякоть его ладони.

– «Все равно»? А ты знаешь, что такое «Все равно» по-настоящему? Я знаю. Моя мама знала. Это когда говоришь: «Мне больно» – и никому дела нет. Это когда кричишь от дикого ужаса, а никто и не слышит. Когда задыхаешься, а они дышать не дают. Когда пишешь лучшему другу, а друг специально разрядил телефон, чтобы сообщения от тебя не пришли. Выпей со мной. Помяни. А потом делай, что хочешь.

В уголках глаз Федора что-то щипнуло. Он ткнулся в шею Майи лицом. Ему до одури, вдруг, захотелось расплакаться и рассмеяться. Он забормотал – невнятно и тихо:

– Я обнимать тебя буду, пока не уснешь так со мной; ты никуда не исчезнешь; ты просто уснешь и проснешься, и все будет хорошо; Майя, Маечка, Майя, почему… почему ты такие ужасы мне говоришь?..

Эмоции сменяли друг друга с устрашающей скоростью: теперь сознание заполняло дрожащей тоской. Он подумал: «Все песни, вся моя лирика, музыка эта дурацкая не стоят совсем ничего в сравнении с живым человеком. Все, что я пытался внутри себя вывести – никчемную эту химеру, – просто насмешка из пустоты».

Ему будто ввели инъекцию жалости.

– Не все равно?

– Не все равно. Не уходи никуда, не надо.

Девушка сжала его руку.

– Тогда… Ты бы не мог раздеться?

Федор прерывисто, нервно вздохнул.

– Раздеться?..

Она кивнула. Чуть откинула плед: белая кожа обтягивала ключицу – настойчиво и красиво.

– Нам нужно на равных быть. Это не страшно. Ты такой, какой есть, и я – вот такая. Будем на равных?

Парень нашел губами край стеклянного горлышка, опрокинул в себя добрую порцию. Запах вербены защипал нос.

– Хочешь, чтобы я снял одежду?

Майя кивнула еще раз.

– Пожалуйста. Это совсем не про то. Понимаешь? Я хочу, чтоб мы в раю были – как Ева и как Адам. Ничего лишнего – только идея, незамутненная выбором…

«Идея? В раю?..»

– Я… Погоди… Ладно…

«Ненормальная. Ненормальная…»

Жарко выдохнув, Федор рывком снял через голову свитер. Бросил на пол под зеркало. «Я куда-то попал не туда, я что-то не так понимаю… Идея, незамутненная выбором?..»

– Теперь джинсы. Давай, не стесняйся.

Федор мучительно улыбнулся.

– Майя…

– Что?

– Ты меня… соблазняешь так, проверяешь? Что происходит?..

– Джинсы, Федор. Давай…

Он, как в бреду, нащупал ширинку, ремень. Джинсы сползли унылыми складками, чуть слышно упали на пол. Майя ухватилась за резинку трусов, потянула: Федор обмер. Показалась сокровенная часть его плоти – жалкая и беспомощная.

– Соблазняю на разговор двух равных людей.

Белье соскользнуло до щиколоток.

– Дай руку. Ты чувствуешь? Я живая. Жизнь в моем теле, но тело не значит вообще ничего.

Рука Федора оказалась под пледом, на упругом девичьем животе. И снова Федора затопило щемящей жалостью; и чем-то еще: горячим и липким; обжигающе, навязчиво липким; и гадким…

– Ты и вправду не хочешь меня…

Майя выразительно взглянула на его пах. Федор почувствовал стыд, какой-то особенный, мужской стыд. Он взялся за покрывало и кое-как прикрыл им низ собственного живота.

– Ты сказала, чтоб ничего лишнего… Вот я и стараюсь.

– Это не лишнее. Если у тебя на меня встанет, это совершенно естественно. А ты, подавляя себя, ставишь нас перед выбором: считать ли эрекцию чем-то аморальным и неуместным или нет.

– Я не думаю, что это уместно…

– Не хочешь, вот и уместно. А я-то тебя хочу? Ну, спроси, как ты думаешь?

– Не спрошу…

– Чтоб не терять надежду? Я тебе сама скажу: не хочу.

Федор пристально посмотрел Майе в глаза.

– Но при этом старательно соблазняешь…

– Проверяю, не нарцисс ли ты, – серьезно сказала она. Потянула в сторону покрывало: Федор отпустил край. – Тот самый высокомерный придурок, который всех отвергал; прямо как ты в своей песне. Помнишь, что с ним случилось в итоге?

Федор старался смотреть только в близкие сейчас зрачки Майи. Он ощущал, как кровь, подогретая вином и теплом ее тела, ускорила ток внизу живота. «Надо просто с ней разговаривать. И тогда плоть проиграет разуму».

– Если ты про мифического Нарцисса, то он влюбился в себя самого и погиб, глядя в свое отражение, кажется.

– Не просто влюбился. Это было проклятием, наказанием Немезиды32 за то, на какие страдания он обрек Эхо.

– Эхо?

– Эхо, – повторила Майя и улыбнулась. – Эхо, глупая нимфа, настолько расстроилась отказом Нарцисса на предложение ее немножечко полюбить, что стала таять и усыхать. От нее остался лишь голос. Но я считаю, что так ей и надо.

– Почему?

– Кара за то, что помогала Зевсу блудить. Каждый раз, когда похотливый бог кого-нибудь решал немножечко полюбить, нимфа отвлекала его жену Геру своей болтовней. Та, наконец, поняла, что девчонка прикрывает похождения мужа, обиделась и наградила глупую нимфу сомнительной способностью повторять лишь чужие слова.

– А зачем Эхо так делала?

– Не знаю. Что-то по Фрейду, наверное. Комплекс какой-нибудь или скучно ей было – что с нимфы взять?

Они молча выпили по глотку.

– Эй, – позвала Майя. – Хочешь еще метафорического вдохновения?

Федор вновь прислушался к ощущениям тела. Там становилось теплее. «А может, просто уйти? Нет, уходить… мне не хочется уходить…» Он как можно равнодушнее согласился:

– Ну… давай.

– Если сбреешь себе все вот здесь, это будет капец какая победа искусства над психологией.

Федор округлил глаза. Промямлил:

– Это уже не метафора, это какая-то грубая…

– Ой, да заткнись. Спасибо мне еще скажешь. Ты ведь поэт – не животное. Займись этим сейчас же. В ванной моя старая бритва лежит под раковиной, Кирилл выкинуть не додумался.

– Шутишь?.. – вяло спросил Сапрыкин. – Не буду я ничего…

– Я бы могла долго и нудно объяснять причину такой странной просьбы. Но знаешь – просто сбрей этот мех. Рудимент, мешающий здравой эстетике. Тебе ведь нравится, как у меня?

Федор обреченно кивнул. Вдруг сказал: «А Кирилл…», и умолк – на лице Майи возникла гримаса смешливого отвращения.

– Плед мой возьми. Я закроюсь; никуда без тебя не уйду – не уйду, если сделаешь. Как в «Терминаторе»33 постучись, я открою.

«Она не шутит? И что – я пойду сейчас и…»

– В каком еще терминаторе?..

– Ну ты чего; вот так постучи.

Девушка выбила кулаком по изголовью тревожную рваную дробь. Федор пошевелился. Отражение в зеркале тоже пришло в движение: парень поднялся с кровати. Майя скользнула под покрывало, протянула Федору плед. Он удрученно ей улыбнулся, укрыл себя черным коконом.

– Так и что? Как, по-твоему – я Нарцисс?

– А я – Эхо? – Майя резко откинула покрывало. Федор замер, пытаясь понять, что же видит, осознавая, заливаясь под пледом потом стыда. Отвернулся от девушки и сразу же увидел ее отражение: Майя беззвучно смеялась. Почувствовал разом злость и небывалое возбуждение, медленно побрел к выходу. «Ненормальная. Или нормальная, а я идиот». Федор отпер замок, приоткрыл дверь и прислушался. «Уснули? Ну, поздравляю: теперь ты с ней один на один».

– Погоди, – прошептала сзади она. – Подстриги заодно ногти. Вдруг тебе обе руки понадобятся для всяких интимных забав.

Он вышел, не оборачиваясь.

5

You’re lost little girl

You’re lost little girl

You’re lost, tell me who

Are you?34

«The Doors»«You’re Lost Little Girl»

«Ненормальная. Или нормальная? – снова подумалось Федору. – Но она ведь с Кириллом. Стоп. Стоп-стоп-стоп. Я что, готов ей поддаться, а останавливает меня лишь наличие брата в этой нелепой истории? Ну а что я, по-твоему, делаю? Поддаюсь: вот, уже брею пах по приказу сумасбродной нимфетки. И меня это, кажется, веселит. А что, это разве хоть сколько-нибудь грустно? Весь этот нарочитый разврат…»

Федор ополоснулся под душем, и теперь выполнял поручение Майи. Бритва действительно нашлась в шкафчике под раковиной.

«Хотел ведь просто убедиться, что девчонка – скучающий манипулятор, хотел заглушить ее импульс, а теперь уже и сам не понимаю себя. Ну то есть все ясно, но надо ли мне, в самом деле, такое и таким образом? Я помочь хочу или ищу странное наслаждение в этой абсурдной ночке?»

Лезвие скребло тонкую кожу. Под ногами бежала в сток горячая вода в мыльной взвеси. Здесь было тепло и влажно.

«Я просто поймал редкое состояние от смешения алкоголя, гормонов взбесившихся и накопившейся безысходности. Говорила мне мама – проверь щитовидную железу; то жалость давит, то смех, то не понимаю, что забыл там с ней, то бегу вот исполнять ее прихоти. Что с тобой, Федор? Вдохновляешься, сукин сын?»

Он оглядел собственный пах. «Господи, теперь это выглядит… Это выглядит как…» Он не мог осознать ощущение и облечь его в слово. Понял вдруг: «Как то, что понравится Майке». Провел пальцем по коже. Нахмурившись, направил струю воды, смывая мыльную пену. «Выглядит больше, внушительнее…» На лице застыла гримаса неизвестной доселе эмоции; Федор стремительно осознал природу нового чувства. «Вот и Нарцисс объявился». Тряхнул головой, посмотрел в сторону спальни. «Что ж, пусть она будет Эхом. Но не трогай ее, что бы она ни сказала. Не смей трогать, не прикасайся к чертовой нимфе…» Положил бритву на место и увидел щипчики для ногтей. Глянул на пальцы правой руки и вздрогнул от странной, будто бы не своей мысли: «А выскабливать-то потом чем будем?»

Что-то бубнил телевизор и неярко горел свет над плитой. Кирилл и Андрей храпели: Андрей на полу, Кирилл – скукожившись на диване. «Представляю, как у вас головы завтра отвалятся от похмелья». Федор держал в руках коробку апельсинового сока и два стеклянных стакана. Плед норовил соскользнуть с плеч. Федор простучал дробью, и дверь сразу же отворилась: мелькнула укутанная в покрывало фигурка. Он не сразу скользнул в фиолетовый полумрак, дождался, пока фигурка не займет свое место посередине кровати. «В этот раз будет не так все нелепо: я взбодрился, я, кажется, ее понял. Но уходить от нее мне нельзя. Есть такие – приглушат нормальностью бдительность, а потом выкинут что-нибудь идиотское… Хотя нормально ли просить незнакомого парня раздеться и сбрить себе всякое?» Федор моргнул. «И нормально ли исполнять подобные просьбы?»

– Закрой дверь.

Федор запер их в спальне.

– Ты чего там так долго?

Он снова моргнул, решаясь, и дал пледу соскользнуть на пол. Девушка выразительно уставилась на обнаженного парня и прыснула со смеху.

– Аха-ха, ну даешь!

Федор опешил. Прикрыл низ живота коробкой.

– И росомаху начисто срезал!

– Ты ведь сама мне сказала…

– Я-то сказала, а сделал ты сам. Ну покажи, чего ты, раз сделал! Нет, все покажи, убери руку. Хм… А так будто бы больше.

Сапрыкин вспыхнул – лицо плавилось от стыда.

– Представляешь, какой монстр будет, когда…

– Перестань, пожалуйста, Майя, а то я уйду!..

– А говорил, что не все равно. Уходи, если хочешь. Уйдешь?

Федор подобрал плед, снова закутался. Посмотрел в зеркало. Там замерло отражение: двойник с вожделением и тоской буравил взглядом белую плоть – покрывало на девичьей спине треснуло, разошлось, свисая с плеч, в стороны. Сладостно колыхнулось в паху. «Да не пялься ты так!»

– Не уйду…

Он отвернулся, подошел к задернутой шторе.

– Ты куда? Чего там задумал?

– «Отвертку» сделать хочу. Будешь?

«От водки уснешь, как младенец. Утро вечера мудренее». Федор застыл у окна.

– Напоить меня хочешь? Это Кириллово пойло.

– Да ну, ты чего; не хочешь – не пей, конечно. А Кирилл не обеднеет. Куда им там, в офисе, столько?

Он нащупал картонное ушко, потянул, надрывая. Вытащил бутылку за горлышко. «Теплая. Вот же гадость. Эти на виски весь лед извели. Сок вроде бы немного холодный». Обернулся и улыбнулся Майе. Индиговое сейчас каре ослепляло.

– Кирилл тебе не сказал?

– О чем?

Мягко запахло цитрусом, и тошнотворно – этанолом.

– Это не для офиса водка. Что замер, и мне налей.

– Не для офиса? А для чего? – Федор вдруг вспомнил давешний разговор с хозяином магазина.

– Кирилл отчиму моему платит – водкой.

Федор присел на край кровати, протянул Майе «отвертку». Она сделала долгий глоток. На губах запестрели густые желтые капли. Майя с отвращением фыркнула. Рука со стаканом скрылась под покрывалом; ткань пошла складками, плечо оголилось.

– Платит водкой? За что?

– За то, чтобы отстал. Кирилл ведь меня в рабстве держит. Ну, я у него вроде наложницы. И он каждую неделю дает отчиму пару бутылок – чтоб не трепался. Такой вот расклад.

Федор поперхнулся напитком. По-новому взглянул на бутылку, лежащую на кровати. Во рту сделалось горько.

– Да не парься ты, теперь все в порядке, – засмеялась девчонка, отпивая еще из стакана. «Врет она, что ли? Опять издевается». Точно подслушав мысли Федора, Майя серьезно сказала:

– Майка-алкоголичка; не падчерица, а мечта.

В уголке глаза неприятно кольнуло – Федор поморщился.

– А о чем тут трепаться?..

Девушка обнажила зубы. Это была не улыбка – бередящий душу оскал. Голос ее стал ниже. Всегдашняя насмешка пропала.

– А ты у Кирилла спроси – о чем. Еще нальешь?

Она протянула стакан. Ткнула ногтем в большой палец Федора. Федор снова поморщился – как от слабой, навязчивой боли. Взял стакан, молча смешал водку с соком. Майя с вызовом наблюдала. Глаза ее покраснели, веки набрякли усталостью. Федор почувствовал давешнюю жуть. «Это ведь от нее жутью веет; обнаженная, сердечная жуть…»

– Что, неприятно стало со мной тут валяться? Майка-алкоголичка: про рай задвигала, потом письку побрить заставила, и вон оно что оказалось. Или наоборот – приободрился, поэт, в предвкушении? Похожа я на подстилку доступную?

Федор коротко мотнул головой. Пальцы крепко вжались в грани стакана. Под мышками сделалось влажно и горячо.

– Не понимаю. Зачем же ты с ним встречаешься?..

– А мы уже все. Он меня бросил, даже за тем самым совсем не зовет. Месяц назад еще мог: равнодушненько так поелозит, как будто мной пыль протирает – и до свидания. Теперь нет. Он просто устал от меня; ну и ладно.

Она отвернулась, глянула на отражения. Федор залпом выпил «отвертку», которую делал для Майи – не морщась, не чувствуя вкуса, – и бездумно потянулся за водкой. «А кто же с ним был сейчас, ну, то есть, когда я вернулся… Не она разве?» Он не решился спросить. «Да что я здесь, черт возьми, делаю…»

– Ты из моего стакана пьешь, – хихикнула пьяно Майя. Увидела вдруг выражение лица Федора в зеркале. – Ты чего? Ну, не злись, Федька… Я дурная, я знаю. Ерунду тебе эту рассказываю. Просто мне очень плохо. Потерпи меня до утра.

«Вот, опять. Опять мною крутит. Карусели-качели дурацкие. Я ведь не пойду будить Кирю, чтобы расспросить его о… Да ну, она врет мне, конечно. Я сам виноват; Эрос, Танатос; вот черт…»

– Ты обещала… если сделаю эту дичь, – он кивнул на низ своего живота, – то никуда не уйдешь. Обещала мне рассказать.

– Что рассказать?.. – утомленно спросила Майя. Она поставила стакан на кровать и обхватила себя руками, все глядя на зеркальную гладь. Покрывало поползло вниз. Девушка млела в истоме. «Водка пошла куда надо. Скоро, надеюсь, уснет. Глупая, дурная девчонка… брошенная моим братом». Федор чуть улыбнулся:

– Почему ты такая дурная…

Она отвернулась от зеркала и посмотрела на Федора долгим и странным взглядом. Ухватилась за плед, потянула парня к себе. Едва не выронив стакан из руки, Сапрыкин перебрался неловко с края кровати в центр. На миг он увидел себя в отражении: неизвестный герой «Илиады»35 в окровавленной тоге. И еще вдруг увидел женские ягодицы, талию, спину…

«Муза обнажена…»

– Федя…

Он вздрогнул от звука голоса. Майя отпила из стакана и подмигнула ему: он понял и подчинился. Снова жидкость впрыснули в рот: он с благоговением проглотил. Эта «забава» вновь вызвала в нем эйфорию и неясный, тянущий, как боль в зубе, страх.

– Это метафора? – прошептал Федор. – Не поцелуй?

Майя кивнула.

– Разве так люди целуются? И помни: я тебя не хочу. Не придумывай себе ничего.

«Твои поступки говорят об обратном. Ты и пахнешь совсем по-другому. Вербена все та же, но есть что-то новое… Водка и апельсин? Нет… Это… Это только мужчина почувствует». Майя вновь глянула в зеркало. Взгляды их встретились – там, в отражении. Губы девушки шевелились.

– Я в одной книжке прочла, хорошенько запомнила: «Зеркала и совокупления отвратительны, ибо они умножают количество людей». Чушь какая-то, гадость. Но… Когда мы тут… с твоим братом были… Я вот так же смотрела, как сейчас с тобой. Как он меня трахает. А он не видел. Ему все равно было. Он не человек – агрегат для случки какой-то. Отвратительный. А я смотрю, глаз не могу отвести – от себя. Какая я в эти минуты красивая. Словно бы в другом мире, и там я лучше, чем здесь – пусть даже и с ним. Однажды себе подмигнула. Но там… не ответили. Представляешь? Так это странно было…

Федор молчал. Ничего не требовалось говорить.

– Я думала, ты зануда. А ты взял и вон чего выкинул…

Федор обомлел: рука Майи проникла под плед и провела ногтем линию по свежевыбритой коже.

– Колется? Нет? Скоро будет. Гладенький, гладить приятно…

– Майя, ты…

Она засмеялась: совсем незаметно.

– Да не бойся ты, глупый. Просто захотелось почувствовать; мы теперь вправду на равных. Без дурацкого выбора, как в раю. Теперь я могу тебе рассказать, почему я такая дурная.

Девушка ткнулась ему носом в щеку. Закрыла глаза и резко отвела руку.

– Только… А ты правда девственник? Мигни, если да.

Он замер, как истукан. Она улыбнулась:

– Я ведь не вижу. А девушка есть?

– Нет…

– У меня тоже, – хихикнула Майя. – Да убери ты…

Она потянула за плед, отбросила в сторону. Федор прислонил стакан к паху. Майя открыла глаза.

– Ну чего я там не видала? Дай-ка глоточек.

Она вдруг наклонилась перед ним низко-низко; губы коснулись стекла. Покрывало соскользнуло с груди. Он отвел взгляд, взгляд вперился в отражение: от увиденного в зеркале зрелища Федор плотнее вжал грани стакана в собственную плоть.

– Ну наклони, неудобно.

Он подчинился. Девушка втянула губами напиток, поднялась и вновь позвала взглядом. Она не обращала внимания на свою наготу. «Почему я ей подчиняюсь… Почему не могу уйти?» Он ощутил на мгновение ее шершавый язык.

– Кирилл такое не любит. Он говорит, у меня не все дома… Ну да, это чистая правда. А Кирилл скучный, как сын папы Карло.

Федор нервно, обреченно хихикнул. Разлепил кисло-горькие губы:

– Так ведь и я от того же отца.

– Совсем от другого – я чувствую. Залезем под одеяло?

Он бездумно кивнул.

Они лежали под легким и мягким укрытием из пуха и перьев. Между ними была горячая пустота – расстояние в полруки.

– Обними меня. Прижмись крепче.

«Главное – не смей ее трогать. Пусть ничего не случится…»

– Выключить свет?

Он выдохнул: «Нет». Подумал: «В темноте будет не страшно. Если свет, тогда есть надежда на то, что я ни на что не решусь».

– Хочешь все видеть в зеркале?

Он чувствовал ее тело. Чувствовал ее запах.

– Но тебе ничего тут не светит…

Она положила ладонь ему на живот. Он судорожно вздохнул. Ладонь была сухой и горячей.

– Ну, прекрати. Ты меня обижаешь. Когда я так делаю, я… я, как кошка. Ты знал, если кошка кусает – это значит, что она доверяется человеку. Признает равным.

– Не знал…

– Ну так вот – я тебе доверяюсь. Мяу и все такое…

Майя укусила его за губу. Серо-зеленые глаза девушки сонно блестели. Фыркнув, она сказала:

– А хочешь правду? Я залетела.

– Что? От кого?!

В панике Федор чуть не вскочил с кровати. Рука Майи вжалась в живот сильнее: ногти впились в гладкую кожу.

– Тише ты, дурачок. Аха-ха, успокойся; ну не от Деда Мороза же! От кого – угадай…

– Да откуда я знаю, – прошептал Федор, зажмурился. «Это уже не смешно. Надо встать, надо одеться, валить домой к чертовой матери!..»

– От тебя, – разобрал он сквозь девичий смех. – Ты что, не помнишь, напился?

– Я… Что ты…

Федор тряхнул головой. «Тихо. Спокойно. Спокойно…» Открыл глаза. Увидел ее – совсем близко.

– Да от брата твоего залетела. Разочарован? Шокирован? А чего еще ожидать? Не любит Кирилл безопасность. Полтора месяца уже пузико глажу. Что? Что ты так смотришь-то?

«А как мне еще смотреть?» Федор нервно вздохнул.

– Тогда зачем…

– Что?

– Зачем же ты пьешь… Зачем ты мне… предлагаешь…

– Не предлагаю я ничего! – ощерилась Майя. И снова впилась ногтями в живот. Федор ощутил боль. «Врешь. Врешь ты мне все, проверяешь. Почему же ты такая дурная?.. Постой-ка».

– А Кирилл знает?

– Вот ты ему и расскажешь.

Федор опешил. Ему сделалось вдруг смешно.

– Ну да, да. Скажу ему: мы тут с Майей голыми обнимались – кстати, в твоей постели, – так вот, она просила тебе передать…

Майя с ненавистью прошипела:

– Да почему ты нюня такая? Не научили, как с девками надо?

В словах сквозил злой цинизм.

– Ты ведь не веришь совсем, я же вижу. Ну давай, скажи, какая я на всю голову долбанутая. Давай, пройдись по мне катком Фрейда. Мог бы пройтись сам по мне – своей бритой штукой! – так нет, лежит с голой девкой и строит из себя недотрогу! Ты на лоджии притворился нормальным?

Федор побледнел, уставился на девчонку. Черты лица ее плавились от неизвестного Федору чувства. Прошипев злую тираду, Майя ткнулась лбом ему в шею. Обняла, запустила в волосы пальцы. Федор хотел отпрянуть, но не смог сдвинуться с места.

– Ну извини, – разобрал он. – Я просто так не могу. Я терпеть обман не умею. Ты ведь врешь мне весь вечер! Бесишь…

– Да о чем же я вру?..

– О том, что не хочешь. Ты должен лежать со мной так, чтоб одеяло топорщилось. Чтобы я слышала скрип твоих грязных мыслей. А ты растекся тут с этим лживым вяленым баклажаном!..

– Ты же беременна от моего брата… – Федор почувствовал беспомощное отупение – как если бы его тянули во все стороны сто бесов одновременно. «Да что я такое несу; я вовсе не…»

– Это тебе мешает? Ненавижу тебя! Ненавижу!

– Да за что?..

– Ты позволил ему! Где ты шлялся?!

Майя заплакала, кажется – а может быть, засмеялась.

– Он не сюсюкал и не слушал про Фрейдов!.. Он у меня первый был, и последний; ублюдок, похотливая жаба!..

– Он… Он что, заставлял в самом деле?

– Нет. Я сама захотела. Он мне нравился – такой смазливый и наглый. Я тут пряталась, могла что угодно делать – он все разрешал. Могла в приставку играть, могла целый день ногти красить, и жрать что угодно могла, орать караоке хоть ночью – он разрешал. А мне нельзя так… я… мне запрещать нужно. Если все можно, я гремлином становлюсь…

– Кем становишься?

Она подняла заплаканное лицо и с удивлением и досадой взглянула на Федора. Веки припухли и покраснели.

– Ну, гремлином. Ты что, фильм36 не смотрел? Такой пушистый засранец, миленький и забавный, которого если водой помочить и после полуночи накормить, превращается в кучу проблем. Так вот, я – как тот долбанный гремлин. Мне если можно все, я на шею сажусь и катаюсь. И начинаю благодетеля своего презирать. До тошноты, отвращения. И мне хочется, чтобы случилось что-нибудь нехорошее – с благодетелем этим непрошенным. А случилось со мной, тупой дурой!..

Федор молчал. Майя вдруг щелкнула пальцами.

– Раз! – и меня подсадили на праздность, два – и мне молодость исказили – вот так! – она щелкнула еще раз. – Меня учили знать себе цену, а не барахтаться в сладкой вате – вот дура, вот идиотка я! Кирилл мне все на блюде давал: еду, выпивку, косметику дорогую. А взамен просто трахал – как куклу. А потом взял и выкинул, когда понял, что ничего не получится. Противно мне, гадко так, я себя ненавижу; поверила этой гадине; мне так хочется, чтобы мама вернулась, чтобы спасла, забрала меня; спаси меня, Федя, пожалуйста…