МонПарнас

– Курьер ожидается через пятнадцать минут.

«Стемнело совсем, наверное. Не понять из-за этих панелей».

Руки замерзли; пальцы вжались в гитарные струны. Ноты мазали, ритм шатался, навязчиво отмерял свое метроном. «Ну же, давай. Соберись, это легкая партия!» Федор застучал ногой себе в такт, и в бутылке, спрятанной под столом, чуть колыхнулся «Рислинг». «Вот почему я такое вообще сочиняю: „Не подходи ко мне. Стой, где стоишь, молчи“? Мне кажется, или эти-то установки мне все портят с девчонками? Боюсь я девчонок, что ли? И это в двадцать-то лет! Ладно, не отвлекайся. Эти, кажется, поутихли; а хотя, я их слышать не должен».

Федор остановил бег метронома, прислушался: тишина, только дрожал высокочастотный мусор от подключенной в звуковую карту гитары. Положил пальцы на струны – звук исчез. «Будто в космосе… А хотя, откуда я знаю, каково там. Это Андрюха все знает, но я у него не спрошу. Есть охота. Так, еще дубль…»

В этот раз пошло как по маслу: пассаж легко, динамично лег между фортепианными нотами и перкуссией. Федор закрыл глаза; пальцы знали, что делать; исполнение соответствовало задумке: редкий вид удовольствия.

Кто-то тронул Федора за плечо; смазалась нота. «Да твою ж мать! Ведь почти от и до записал… Что там еще такое».

– Эй, Паганини21! Дело на миллион есть.

Старший брат стоял за спиной, на груди по-прежнему пестрел дурацкий призыв: «Узбагойся». В дверном проеме маячила кухня: часть стены с телевизором. На экране огромный рыцарь норовил раздавить оборванца.

– Суши доставили?

– Лучше. Надо сходить за льдом. Мы лед забыли купить. Сбегай, нагуляй аппетит. И пива еще возьми. Вот.

Сыролийский небрежно кинул на стол скомканные банкноты. Федор с неохотой отставил гитару. Возражать было без толку.

– Карту дашь?

– К метро сбегай, «Пикси» до девяти работал.

– Издеваешься?..

– Это ты своей тягомотиной над человечеством издеваешься, а я просто констатирую факт. Ну давай, я тебе ролл с тунцом от Андрюхи припрячу, я знаю, ты с тунцом любишь. И имбиря побольше. Я ж помню, я папка.

Федор сжал зубы.

– Так значит, курьер все-таки приходил?

– Да не было никого, говорю же. Если ты прямо сейчас пойдешь, успеешь на тепленький рис. Возьми две упаковки, остальное на пиво, там, у автобусной остановки…

– Знаю я…

Метроном отмерял бессмысленное сейчас время.

3

Жил один мудрец, теперь его нет,

Он вернулся из Китая и зажег на кухне свет.

И к нему пришла соседка – якобы за солью, —

А сама сняла трусы и показала, где ей больно.

«Сплин»«Любовь идет по проводам»

Федор Сапрыкин натянул на взъерошенную голову наушники и разочарованно выдохнул. «Перезагрузить забыл, вот дурак. Вернуться? Нет, неохота…» Он сбежал по ступенькам с четвертого на первый этаж. Толкнул дверь, за которой были слышны голоса, сигнал прибывшего лифта и гул шагов – обычная вечерняя суета многоквартирного дома. Федор дождался, пока звуки стихнут, и вышел в ярко освещенный квадрат с широким окном во всю стену.

– Марья Андреевна!.. – негромко позвал Федор, постучав по стеклу костяшками пальцев. – Вы еще здесь?

Площадка перед окном была залита светом, но там, внутри комнатки, все лоснилось от полумрака. Федор отражался в стекле: он стоял здесь, но будто и там, в темном пространстве. «Она же работать должна до утра. Или нет?» Федор вздрогнул: сквозь стекло на него пристально смотрели глаза. «Вот дура старая. Чего она там затаилась?»

– Марья Андреевна, у вас не найдется иголки?

Марья Андреевна шевельнулась. Полумрак встрепенулся: отблески света выявили отдельные детали в облике женщины: пуговицы кардигана, крупные бусы на толстой, покатой шее, серьги в оттянутых мочках. Рот разъехался в стороны – женщина улыбнулась. «Ее там заперли, что ли, и высосали весь кислород? А я иголку прошу, чтобы лопнуть все?» Федор тронул дверную ручку: дверь в комнатку с легкостью отворилась. Он замер на границе света и полумрака, не решаясь войти. С этой позиции Марья Андреевна была не видна.

– Мне бы иголку, мне кое-что уколоть только…

«Что я несу, господи. И чего она все молчит?»

Тут он понял, что так и не снял наушники с головы. Слишком уж Федор привык к их несущественному весу, к тому, что музыка всегда – или почти всегда – ограждала его от окружающего мира. Сейчас музыки не было, но особая конструкция фильтров не пропускала звук. Федор сдвинул с правого уха наушник.

– …Возьми вот булавочку. И на курточку приспособь, а лучше к майке или футболочке, так, чтобы никто не видел.

Голос громко влетел в сознание – Федор аж пошатнулся. И тут же из полумрака явилась фигура.

– Вот, держи. А то он на тебя так смотрит сегодня. Нет-нет, он мальчик хороший, но братья иногда ведь так ссорятся, страсть просто, аж до крови; ох, ну держи вот.

– А чего вы тут в темноте?.. – спросил сбитый с толку Федор. «Чего это она так о Кирилле? Никак он не смотрит; да ну».

– Почему в темноте?

Женщина протягивала Федору обыкновенную английскую булавку. Булавка матово серебрилась в рассеянном освещении; в подвесном потолке была спрятана лампа, и лампа делала свое дело: светила. Федор стянул второй наушник, осматриваясь: комнатка шага на три-четыре в ширину и длину, под окном стол с папками, документами, стационарным телефоном. В угол втиснут компьютерный монитор: картинка была поделена на несколько равных квадратов, в каждом квадрате рябило монохромное изображение, передаваемое с камер наблюдения. «Света совсем ведь не было только что. Наверное, датчик сработал. Ну ладно – датчик, но я бы увидел через стекло отсвет от монитора».

Марья Андреевна вжала пухленький палец в стержень, высвобождая иглу. Федор протянул руку.

– Спасибо-спасибо, я только вот… Мне…

Он бездумно, на автомате, произвел нехитрые действия: вытащил из кармана «Walkman», отыскал отверстие в корпусе и вдавил туда острием. Ладонь озарилась слабым серым свечением: плеер был снова в порядке. Федор с облегчением улыбнулся.

– Хитрая какая игрушка, это что же такое, для музыки? Нет-нет, Феденька, ты оставь. Вот сюда приколи, от дурных глаз.

«Прямо как матушка; это возраст такой – суеверный? А, ладно. Что, жалко мне, что ли?»

Он дал женщине прицепить блестящий предмет к изнанке ворота свитера. Игла приятно обожгла кожу холодом.

– Спасибо, – Федор натянул было наушники на голову, как вдруг вспомнил. – А что рабочие делали? Ну, днем которые были.

– Так по плану: вчера первую лестницу сдали, сегодня и завтра у нас.

Федор бездумно кивнул, направляясь к выходу.

– Холодное водоснабжение, опять в подвале гудеть до вечера будут! – глухо ударил голос Марьи Андреевны, но Федор уже был на улице и слов этих не услышал.

«Хрен им японский, а не метро. Я по такой холодине туда не пойду. Скорчу рожу бабуле, интересно – увидит?»

Сапрыкин в самом деле показал язык, ухмыльнулся – жутко и странно, прямиком в объектив камеры: та приютилась под козырьком. В последний момент Федор решил помахать рукой – «чтобы не выглядеть идиотом». Довольный собой, он двинулся вдоль стены к дальнему углу дома. «У Артура лед есть. Темно-то как, хоть глаз выколи. Дерьмо, а не двор!..»

Мысли обволокло медитативной мелодией. Через тридцать шагов Федор был в нужном месте. Сквозь стекло белой двери из пластика он разобрал внутри мельтешение: это людские фигуры бродили вдоль полок. Федор дернул за ручку. Дверь с содроганием ухнула. «Заперто? Наверное, последние покупатели. Постучу, Артур меня пустит». За стеклом показалось лицо, похожее на оладушек, доброе и симпатичное: широкий нос, тонкая сероватая борода, усы сбриты, и глаза, точно налитые оливковым маслом – желтые и блестящие. Тонкие губы сложились в улыбку, щелкнул замок. Федор стянул на шею наушники. «И чего Кирилл на него взъелся? Он просто добрых людей не любит. У него от доброты запоры. Это невроз. Он завидует».

– Что-то забыл? Закрываюсь, но ты заходи-заходи. Алкоголь после десяти не продаю, но могу сделать вид, что со временем что-то случилось, если надо совсем немного.

– Да мне лед нужен. Два пакета.

Артур отступил, пропуская клиента. Запер дверь на замок.

– И пиво…

Покупатель и продавец заговорщицки улыбнулись. Федор мотнул головой, всматриваясь внутрь помещения.

– А где… тут вроде еще кто-то был.

– Жильцов в это время через подсобку в подъезд выпускаю. Или впускаю, если есть надобность. Я и тебя так выпущу.

– А нежильцов? – спросил Федор, тут же ощущая неловкость от непрошеного каламбура.

– Такие сюда не заглядывают. Только свои.

Артур подмигнул, распахивая глухо урчащий морозильник. Федор понимающе закивал. «Мировой дядька. Цены нормальные, и все чисто, без гадости. Нам бы такой магазинчик в шаговой, как сейчас говорят, доступности. Дурацкое выражение… В шаговой. Да еще и доступности. Шлюха какая-то в подворотне… Тьфу, куда меня понесло…»

На кассе уже поджидал лед и расправленный полиэтиленовый пакет. Федор выставил из корзины десять алюминиевых банок.

– Насыщенный вечер? – улыбнулся Артур. Назвал сумму. Федор передал Артуру банкноты.

– Да не то чтобы… Немного гуляем. Брата повысили, я песню записывать буду; у него там записывать можно…

«Зачем я про повышение соврал? Да что со мной…»

На лице-оладушке промелькнула неуловимая эмоция. Продавец странно хмыкнул – будто бы сплюнул на пол. «Да уж, Киря Артуру явно не нравится».

– Слушайте, а вы это… Вам мой брат что-то сделал, наверное?

– С чего ты взял? – нахмурился продавец. Федор замялся. Стал складывать пиво в пакет. Артур ждал ответа.

– Ну не знаю… Он мне сказал… Брат сказал, вы паленую водку продаете, ну, местным подросткам. Он мне сюда ходить запрещает. А я не верю ему. Вы разве такой? У вас всегда тут порядок. Стали бы вы таким заниматься…

«Да заткнись ты, черт бы тебя побрал!»

Артур закрыл кассу: та щелкнула с вызовом.

– Так он больше всех у меня покупает – водку-то эту…

– Зачем?

– Известно, зачем – чтобы пить. Личное дело каждого. Но он спаивает кое-кого, а это мне сильно не нравится.

В памяти Федора мелькнуло лицо. «Если он сейчас скажет, что для той покупает, этой, как ее звать, я… Я не знаю, что сделаю, лопну от смеха, наверное!»

– Девчонку соседскую? Ну такую, со светлым каре, – как можно развязнее сказал Федор, весь сжимаясь внутри. Артур мрачно хмыкнул, и Сапрыкина затрясло; не от смеха, а от неизвестного чувства, и еще от мороза, исходящего из недр пакета. «Во дает… Во Киря дает». Что «Киря дает», Федор не понимал. Он только слишком уж оголенно почувствовал нечто болезненно гадкое. «Я завидую ему, что ли? Да с чего бы. Мало ли почему соседи общаются; я бы тоже с соседской девчонкой общался, помогал там, не знаю, с покупками…»

– Еще чего не хватало. А ты с ней, что ли, знаком?

– Нет, просто видел здесь, в доме… – смутился Федор и зачастил: – Так он ей покупает? А сама она – разве не может? Вы бы ей не продали, да?

Он вспомнил, что должно было лежать на дне красного рюкзака. Сморщился от омерзения.

– Не продал бы, ты прав.

– Из-за возраста?

– Нет, ей уже почти двадцать. Из личных соображений.

– А кого тогда брат-то спаивает?

– Ее отчима; он мне приятель хороший.

– А зачем это брату? Они пьют, что ли, вместе?

– Вот у него и спроси. А я ему больше не отпускаю.

Последнее слово Федор не понял, но уточнить значение не решился. Федору стало зябко и неуютно.

– Можно чипсов со сметаной и луком? – невпопад попросил он. Артур стянул с полки пачку.

– Подарок от заведения. Да не бери в голову. Просто Майя… Она после смерти матери немножечко не в себе. Я с ними дружил. То есть с Борисом, отчимом Майки, я и сейчас стараюсь общаться, но мужика подменили как будто. Любил он ее; убивается, буквально ведь себя убивает. А Майка – возраст такой, ну и брат твой, конечно, не вовремя; нет-нет, я не ханжа, но больше не отпускаю. Ну и хватит об этом. Что-то еще хотел?

В голове не мог родиться вопрос, и Федор пробормотал:

– Вроде все…

– Тогда давай я тебя выпущу. Вот, сюда. Погоди, ты же из другого подъезда, правильно?

– Я с Жени Егоровой22.

– Да я не про это. Я просто мог бы тебя сразу в подъезд провести, у меня тут технический коридор.

– Нет-нет, мы в соседней парадной, не надо…

Артур кивнул, отпер ключом дверь, приглашая позднего посетителя пройти к выходу. Блеснули оливковым маслом глаза в тусклом электрическом свете.

– Ну, тогда доброй ночи и творческого вдохновения. Заходи, тебе буду рад.

В помещение ворвалась по-ночному промозглая свежесть. Федор вышел на улицу. Сказал запоздало: «Спасибо…», но дверь за ним уже заперли.

У второго подъезда он встретил курьера: высокий тощий парнишка изучал домофон. На узкой спине огромным кубиком Рубика взгромоздился оранжевый короб. От короба пахло едой.

– В пятьсот тридцать четвертую? – дружелюбно спросил Федор, доставая из кармана ключ-таблетку. Парень неприязненно оглядел его. «Ну понятно, какой-то голодный лентяй заставляет шататься в такую-то холодину. Я бы тоже был недоволен. Терпи, это только начало. Но если и в тридцать будешь таскать этот горб, то грош твоей жизни цена». Сапрыкин нахмурился: это были совсем не его мысли.

– Ага. Тут заберешь?

Курьер с вызовом смотрел на ровесника.

– Э-э-э, – растерялся Федор. – Платить должен не я, и у меня руки заняты, извините. Сейчас дверь открою.

Парень с коробом промолчал. Лицо покрылось морщинами пренебрежения. Федор попал таблеткой в магнитный замок – пискнул сигнал, – и в тот же момент вспомнил, что Андрей оплатил уже свой заказ. Они вошли в теплое помещение. В глаза им ударил назойливо-яркий свет. «Пускай покатается, раз такой вежливый. Ишь, как пялится, злюка».

– Этаж какой? – надменно спросил курьер.

– Четвертый…

Федор поискал глазами консьержку. Комната за стеклом казалась пустой. «Куда она вечно проваливается? Под стол, что ли, падает?» Ему махнули рукой: Марья Андреевна проплыла, как рыба в аквариуме. Федор с болезненным облегчением выдохнул. «Да что со мной? Просто надо нормально поесть». И он с надеждой взглянул на курьера.

В коридоре четвертого этажа Федор сразу же ощутил вибрацию. Курьер небрежно скинул на бетонный пол короб, недобро нахмурился и полез за пазуху. Уставился в экран телефона.

– Заказ оплачен уже. Не мог сразу сказать?

Вытащив три пахнущих рыбой свертка, парень вручил их резким движением Федору. Процедил саркастично:

– Приятного аппетита.

И тут же уведомил:

– Я у вас тут на лестнице отолью.

Федор озадаченно промолчал, и курьер, улыбнувшись довольно, взвалил оранжевый горб себе на спину. Сапрыкину вдруг сделалось весело:

– Ты на девятый езжай, там никто не живет, и камеры не работают. Вот, у меня тут немного…

Он протянул ровеснику сдачу от пива и льда. Тот не глядя смахнул деньги из рук. Вызвал лифт; пассажирский уже успел укатить на двадцатый, грузовой – на двенадцатый.

– У вас там так долбит?

Вибрация ощущалась все явственней. Из глубины коридора доносилась жуткая какофония. «Кирилл мониторы на кухню выставил. Плохо. Не запишу сегодня уже ничего. А зачем я этому денег дал? Чтобы он там нагадил? Получается, так…»

Курьер нырнул в прибывший лифт, створки сомкнулись, лифт тронулся. Федор смотрел на зеленые цифры. «А! На девятый поехал! Он там нарвется…» Оглядываясь по сторонам, загадочно улыбаясь, Сапрыкин неспешно направился к источнику какофонии.

Музыка напоминала Первую мировую войну, битву на Сомме23 – не меньше; напоминала масштабами ужаса, жертв, разрушений. Федор слышал, как тысячи залпов орудий превращают людей и животных в фарш, как примитивные танки давят солдат в сок и мякоть, и как противники перемалывают друг друга до костной муки. Он не решался постучать в дверь. За дверью творилось безумие. Он подумал: «Зачем это слушать?», и вдруг понял, что дверь вовсе не заперта. Набрав в легкие сухого пыльного воздуха, Федор тихо вошел в квартиру. Первое, что он увидел, была расплывчатая фигура Андрея, вжавшаяся в стену прихожей. Федор отчетливо различил на лице Толоконникова влажно блестящие глазки и скользящий по темным губам язык. «Какого черта он делает?» Федор понял, что Андрей к чему-то прислушивается – новый босс брата будто врос в двери спальни. Они, кажется, встретились взглядами: Толоконников подмигнул, но не Федору, а себе самому, и еще Федору показалось, что свет в прихожей отливает неестественно густой синевой. Федор положил пакет и свертки на пол, стянул с себя кеды, глянул на стену: новой одежды на гвоздиках не было. Сжав зубы, в мрачном предчувствии, снял куртку. «Нет, скажите мне, что это неправда. Пожалуйста, только не говорите, что эта жирная сволочь слушает, как мой братец там…» Сапрыкин быстро прошел на кухню. С лоджии в центр комнаты тянулся провод: мониторы изрыгали «Битву на Сомме» прямиком с пола. «А если я вот что сделаю…» Федор втиснулся в узкое помещение, различил на экране ноутбука нужное приложение и шлепнул по клавише мстительно. Рухнула тишина, и через секунду отчетливо послышался чувственный женский стон. «Охереть можно!» – выругался Федор, беспомощно сжимая кулак. Ему захотелось исчезнуть отсюда. «Ведь мог до метро дойти. Если бы знал, то уехал домой. Да пешком хоть сейчас ведь могу, идти полчаса!..» Женщина особенно громко и сладострастно вскрикнула. Федор остервенело ткнул дважды в файл. Мониторы харкнули высокочастотным мусором, и раздалось фортепианное вступление композиции. Федор увидел Андрея: тот стоял на пороге кухни и показывал большой палец. Толоконников был пьян: лицо раскраснелось, взгляд сально блуждал. «Ему волю дай, он прямо под дверью из солидарности такое бы выкинул… Господи, ну я ведь спрашивал: точно без сюрпризов все будет, мы просто партии вместе запишем? „Да, Феденька, точно, да, братик, я зуб даю!“ Тьфу! Говна ты кусок, Киря; а, ничего нового. Не пойду я домой. Запрусь и буду играть. Пошли они сами! Еды наберу, вина возьму, и запрусь. Да кто же там с ним надрывается так неестественно?» Сквозь музыку все еще прорывался так сильно смущающий Федора женский стон. Федор прибавил громкости. Андрей снова показал большой палец.

– Пакеты сюда принеси, – одними губами произнес Федор. «Извращенец ты гребаный». Андрей Федора понял: схватил в охапку выпивку и еду и, пошатываясь, побрел к холодильнику. Выудил лед, впихнул с грохотом в морозилку, открыл банку пива и, опрокидывая на грудь пену и струи, опорожнил на четверть. «Вот ведь свинья. Животное просто. А может, он своей очереди дожидается?» От этого предположения Федора передернуло. Он как-то по-новому взглянул на Андрея. «Да ну. Нет. Нет-нет-нет».

– Там это… – подал голос Андрей, вытирая губы рукой. – Такое дело… Кирюха просил подождать. Лады? Ды? Ну тады гы…

Федор беспомощно замер на месте. «Просто поем. Просто покушаю. Вот, с тунцом, васаби побольше. Что мне, пять лет, в самом деле? Пускай там хоть на головах стоят…» Он быстро распаковал палочки, ловко пихнул в рот ароматный рисовый колобок целиком, зажевал имбирем, запил теплым пивом. Мельком увидел застывшую сцену: оборванец валяется в нечистотах, а над ним возвышается грудастая гарпия с молодым порочным лицом. Посреди экрана замерла кровавая надпись: «YOU DIED»24. «Если туда боров пойдет, меня точно стошнит: вот, креветками. Ненавижу креветки; эмбрионы какие-то, фу…» Федор посмотрел на Андрея: Андрей покончил с пивом, и теперь безуспешно пытался подцепить вилкой розоватый кусочек. Выдохшись, потерпев неудачу, он махнул внушительную порцию васаби. Лицо его раскраснелось. Он действительно стал похож на животное: неуемное, громкое; от тела несло кислым потом. В прихожей что-то зашевелилось. На кухню вошел старший брат – по-прежнему в дурацкой футболке, уставший, довольный. Он вскрыл банку пива и медленно, сосредоточенно прикончил напиток. Устало сказал:

– О, Федька, быстро ты. Кушай вот, привезли.

От Кирилла пахло холодом и табаком. Федор раздраженно кивнул. В прихожей – он заметил это неимоверным образом – снова мелькнуло: что-то черное, грязное, и там стало темно. Кирилл улыбнулся, насаживая тельце креветки на палочку. Федор ощутил, как из сознания исчезает вкус рыбы. «Ну да, да, ну и что? Ну понятно, и чего я раскис? Какая-то дурочка встречается с братом, да у меня этих дурочек целая тысяча. Любую хватай и – о, Господи…» Он сказал «О, Господи» вслух. Кирилл скользнул иронично-смеющимся взглядом по Федорову лицу.

– Ты чего так вздыхаешь? Кстати, ты же не против? – к нам попозже соседка зайдет. Скрасит мужскую компанию.

«А разве уже не зашла? – подумал Федор уныло. – Только этого еще мне не хватало». Он поднялся, невозмутимо переложил на тарелку несколько роллов, вытащил бутылку вина из холодильника, сказал громко:

– Слушай, я пойду, допишу. Мне там буквально вот…

– Да пожалуйста, – снисходительно обронил брат. – Только оставь нам колонки. Пиши в наушниках, ладно? И выходи иногда.

«…У кого-то дыра в груди, у кого-то дыра между ног! И кому-то лучше взять и уйти, а кто-то уйти так и не смог!»

Федор обреченно заткнулся – он задыхался. Пение этих строк выпотрошило весь кислород из легких. Голова кружилась. Хотелось на свежий воздух. Он рухнул на табурет, устало отпил из бутылки. Лоб покрывала испарина.

«Искусство требует жертв: это не пустые слова. С каждым шагом, с каждым маленьким шагом к вершине оно забирает из меня что-то важное, нужное мне в обыденной жизни. И пусть это никто не видит, но я иду: в своей голове, в подсознании, я иду, я ползу по отвесной скале – прямиком в никуда, в потемках…»

Он пошевелил пальцами правой руки.

«Да, я слабак. Но слабак, полный сил. Мне что-то доступно, я чувствую. Пусть я стартую хуже других, пусть могу отставать. Но почему-то уверен; уверен! – на финише они увидят мой зад. Далеко-далеко впереди…»

Свет колыхнулся – сюда проник другой свет. Федор дернулся на сиденье, испуганно, тихо охнул. На лоджию проникла фигура, закрыла за собой дверь. В ограниченном пространстве теперь было двое: он и та самая девушка, что встретилась ему днем. От плеч и до пяток тело ее покрывал черный плед. Светлые волосы потемнели от приглушенного освещения. Серо-зеленые глаза смотрели на Федора с неясной эмоцией.

– А ты чего к нам не выходишь? – спросила она, глухо для Федора из-за надетых студийных наушников. Он медленно стянул их на шею. От девушки вкусно пахло: вербеновым мылом и чем-то еще. Федор крепче сжал микрофон.

– Привет…

– Что поешь? Дашь послушать? Кирилл сказал, мне понравится. Я, кстати, Майя.

Девушка протянула Федору руку. Он не решился отпускать микрофон. Не хотел касаться девичьей плоти.

– Я Федя… То есть Федор, я Федор, ну, знаешь… Так а чего вы, что вы там, а я вот тут, наверное, скоро…

Воздуха решительно не хватало. Тогда Федор сделал усилие и громко вздохнул. В глазах замерцали искорки.

– Ты зачем пришла? – громким шепотом спросил он. Замер от собственной дерзости. Девушка скривила смешливо лицо, щелкнула пальцами и спрятала руку под плед.

– Сюда? К Кириллу? Мы дружим.

Майя разглядела бутылку под столиком. Взглядом попросила подать. Федор протянул «Рислинг». Она, морщась, выпила.

– Ну… А вы разве с ним не…

Девушка недовольно прищурилась.

– Он так сказал? Вот придурок.

«Это не он сказал, это ВЫ заявили с порога».

Она снова выпила; лицо превратилось в звериную мордочку. Федор протянул ей тарелку с остатками роллов.

– Спасибо. Тунец? Очень вкусно.

«Она голая ведь под пледом? – вдруг подумалось Федору. – Это он ее ко мне подослал…» Он сжался весь. Отвернулся от девушки. Перед глазами яркими, разноцветными линиями и фигурами пестрил на экране музыкальный проект.

– Сегодня позвал – в кои-то веки. А мне скучно дома одной.

Пахло вином, рыбой и мылом. Федор вновь глянул на девушку – она переступила с ноги на ногу.

– Ты там голая? – сказал Федор, краснея, чувствуя в висках нарастающий шум. «Это шутка такая, Кириллова шутка. Подружку ко мне свою подослал. Смотри, мол, какая! Смотри, но не трогай. Трогать нельзя». Последняя мысль была заклинанием себе самому. Майя тихонечко засмеялась.

– А ты странный. Сейчас, погоди-ка, проверим…

Черный плед упал на пол: на девушке по-прежнему были надеты ярко-желтые леггинсы и белая майка. Внизу, в темноте, угадывались очертания босых ног.

– Не голая. Разочарован? – хихикнула Майя. Подняла плед, обмоталась им. Федор деланно фыркнул, отмечая, что под майкой по-прежнему ничего нет.

– С чего бы?

«Зачем я спросил? Какое мне дело вообще?»