Маятник Судьбы. Осень жизни

На бензоколонке я случайно встретил знакомого коммерсанта, который как раз собирался заправить свою машину. Занял у него тысячу рублей до следующего дня, благо он не отказал. Залил полный бак и уже отъехал в сторону дома, когда в голову пришла мысль: а что, если ещё раз прокатиться до Вичуги — но не так быстро — и попытаться найти потерю? Восстановление документов — дело хлопотное и недешёвое. К тому же оставалась надежда, что я просто забыл их дома, когда собирался в дорогу. Ну, это-то проверить несложно. Остановился на обочине возле завода «Поликор», поставил байк на боковую подножку, рядом на землю положил мотошлем. Достал телефон и позвонил жене Наташе: попросил пройти по маршруту моего следования — от комнаты до гаража — и поглядеть, не лежат ли где документы и деньги. Кстати сказать, всегда их клал вместе в целлофановый пакет. Увы, дома ничего не оказалось.

Пока я говорил по телефону, подножка мотоцикла под его тяжестью продавила мягкий грунт, и байк завалился набок — прямо на шлем. Но тот выдержал немалое давление, не зря я отдал за него довольно большие деньги в специализированном магазине. Боковой пластик красивого мотика остался цел. «Да что же это за день такой?» — подумал я и двинулся обратно, на этот раз со скоростью 60–80 км/ч. Интересен с точки зрения психологии тот факт, что я явное везение, в купе с потерей воспринял как неудачу. По дороге внимательно рассматривал все бумажки на правой обочине — левую сторону решил изучить на обратном пути. Раньше я никогда не задумывался, сколько мусора мы оставляем вдоль дорог: сотни листков разных размеров валялись то тут, то там. Почти у каждой бумажки я тормозил, вглядывался и ехал дальше. При этом всё время бубнил молитвы — вслух и про себя. Их знал с десяток, выучил еще в следственном изоляторе.

Когда я развернулся на вичугском кольце в сторону родного города, дневное светило уже висело у горизонта и вот‑вот должно было исчезнуть за кронами деревьев. Вскоре пришлось включить ближний свет фар. Надежда найти потерю таяла, как снег весной, но я упрямо продолжал: останавливался, осматривал очередной листок и ехал дальше. Все громче произнося молитвы. До городской черты Кинешмы оставалось километров пятнадцать. Солнце окончательно померкло, но прожектор «Хонды» светил ярко — обочина и дорога просматривались далеко и отчётливо. Однообразие поисков, тем не менее, начало утомлять. «Ещё одна остановка, — решил я, — и поеду домой на нормальной скорости».

И… тут справа в свете фар забелели, какие‑то листочки. Я остановился, поставил мотоцикл на подножку, не заглушая двигатель, и выкриком, с максимальной искренностью произнёс:

— Боже, сделай так, чтобы эти бумажки оказались моими документами. Очень прошу тебя!

Подошёл ближе — и сердце замерло от радости. Лежал технический паспорт на мотоцикл, рядом — такой же документ на машину, чуть дальше — права на вождение обоих транспортных средств. Немного в стороне, возле лужи после вчерашнего дождя, валялся целлофановый пакет: внутри — разрешение на оружие и несколько печатных молитв с изображением Спасителя. Купил их когда-то в храме и, видимо, положил вместе с документами.

Только денег среди бумаг не было. Я пошёл дальше по лучу света от фары, бормоча:

— Да бог с ними, невелика сумма…

И вдруг в луже увидел плавающую купюру в тысячу рублей. Всё нашлось! Не удержался, сразу же позвонил супруге: поделился радостью. Как только вернулся домой, с таким вдохновением прочёл все вечерние молитвы, что уснул мгновенно — без каких‑либо посторонних мыслей.

Ранее я лишь вскользь упоминал об экскурсии в Дивеево, что в Нижегородской области, заметив, что мои ощущения там чем‑то напомнили те, что испытал, когда‑то в Иерусалиме. Теперь пришло время рассказать об этой поездке подробнее. У меня есть друг — азербайджанец Закхир Халилов. В Кинешме он представляется всем как Захар, и многие знают его именно под этим именем. Он мусульманин, но не сторонится и христианства: посещает и православные храмы, и мечети, считая, что Бог един, а значит и вера должна быть единой. Никогда не спорил с ним на эту тему, боясь ненужных разногласий. Захар — человек удивительно светлый: с прекрасным чувством юмора, способный к состраданию и всегда готовый помочь, порой даже абсолютно незнакомым людям. Его коммуникабельность просто поразительна: он запросто заводит беседу со случайными попутчиками, и со стороны кажется, будто они знакомы уже много лет. А разругаться с ним почти невозможно — настолько он внутренне неконфликтен.

Однажды мы сидели у меня дома, немного выпили, и я шутливо сказал:

— Захар, мы знакомы с 1996 года и ни разу не конфликтовали, хотя по характеру оба — «хищники». Как‑то это неправильно. Давай сегодня поругаемся — для порядка, на любую тему.

Он согласился и предложил по старшинству мне начать первым. Я озвучил ему, что‑то неприятное, ожидая, что он ответит тем же. Но вместо этого услышал:

— Ты правильно всё сказал, я попробую исправиться.

Мы только рассмеялись.

Шестого или седьмого ноября 2011 года Захар предложил съездить в Дивеево на машине его жены Татьяны. Из Ватопедского монастыря, что на горе Афон в Греции, в Россию привезли пояс Пресвятой Богородицы — на пару дней он должен был задержаться в Троицком соборе Дивеево. Я, разумеется, согласился. Около восьми вечера мы тронулись в путь на белоснежном кроссовере «Ауди»: Захар за рулём, я — на пассажирском сиденье рядом с ним, сзади — его жена Татьяна и её сестра. Мой друг — большой любитель быстрой езды, собственно как и я, и, уже около одиннадцати часов мы оказались на месте. Сначала с помощью проводника — местного таксиста — попытались найти ночлег в гостиницах села. Он показал нам все приюты, но везде было полно народа: паломников приехало около пяти тысяч.

Затем мы стали объезжать частников, предлагавших комнаты за умеренную плату, — но и у них всё оказалось занято. Был уже первый час ночи, и я предложил подремать прямо в машине, а с утра пораньше отправиться в монастырь. Но неуёмный Захар заверил, что найдёт лучшее место для отдыха. Наша машина и такси стояли возле трёхэтажного особняка — сразу было видно, что здесь живут довольно обеспеченные люди. Захар обратился к таксисту:

— Зайди, спроси у хозяев, не пустят ли нас переночевать. Мне, нерусскому, они точно откажут. Мы заплатим и за ночлег, и за твои хлопоты.

Тот покачал головой:

— Не пойду. Бесполезно. Они никогда и никого не пускали в дом на ночь.

Тут Захар заметил, что на заднем сиденье такси дремлет мальчишка лет десяти. Любопытство — одна из его черт, и он спросил:

— А это кто у тебя развалился в машине? Дома ему не спится?

Таксист ответил с грустной улыбкой:

— Да это мой сын. Жена нас бросила. Живём вдвоём, а подросток один дома боится, и оставить его не с кем…

Захар вдруг проникся глубоким сочувствием. Не мешкая, он достал свой телефон — сверкающую «Нокиа‑6700», которую всего год назад купил за десять тысяч рублей. Вынув из него SIM‑карту, он протянул аппарат мальчишке и виновато добавил: «Прости, зарядки с собой нет». В тот миг он отчётливо представил, как тяжело и горько жить без матери, — и всей душой захотел подарить сироте хоть каплю радости. Вряд ли отец мальчика, выбиваясь из сил и работая сутками, чтобы прокормить семью, смог бы позволить себе такой подарок. Вот такой он, мой кавказский друг: внешне смуглый, а в сердце — чистое золото.

Азербайджанец отправился в особняк на переговоры один; я не сомневался, что его, такого «загорелого», тут же прогонят. Но судьба распорядилась иначе: неожиданно нас всех пригласили внутрь. Хозяева — супружеская пара лет пятидесяти — оказались на редкость приветливыми и дружелюбными. Один из них гостеприимно произнёс:

— Познакомимся завтра утром, а пока занимайте две комнаты на первом этаже и отдыхайте.

Нам показали просторную душевую кабину — чтобы освежиться с дороги, — и туалет, после чего хозяева удалились спать на второй этаж. Я искренне поразился: как Захару удалось договориться о ночлеге в таких комфортных условиях у совершенно чужих людей? Мы расположились на отдых. Сестра жены Захара заняла небольшую комнату, остальные устроились на двух просторных кроватях в соседнем помещении. Выспались так крепко и спокойно, словно находились у себя дома.

Утром нас ждал щедрый завтрак, которым радушно угостили хозяева. За столом мы, наконец, познакомились, хотя имена, к сожалению, из памяти уже стёрлись. Хозяйка с улыбкой поинтересовалась:

— Вы, наверное, в храм приехали? У нас такая радость: из Греции привезли пояс Пресвятой Богородицы — люди едут со всей России. А вы, кстати, с каких мест?

Захар ответил за всю группу:

— Мы из Кинешмы, приехали, чтобы увидеть и прикоснуться к православной святыне. А сколько мы вам должны за эту ночь?

Хозяева плату за временное проживание все-таки взяли, но настолько умеренную, что я даже не запомнил суммы.

День выдался морозным: земля была укрыта пушистым снегом, а на мне — всего лишь летние ботинки. В машине-то тепло, но на улице пронизывал ледяной ветер. К монастырю мы подъехали к половине девятого. Парковка оказалась переполненной — с трудом нашли место для нашей красавицы «АУДИ». У входа в монастырь выстроилась огромная очередь. Охранники сообщили, что в ней более четырёх тысяч человек. На территорию пускали небольшими группами через двое ворот, остальные входы были закрыты. Кто‑то рядом уныло заметил:

— Сегодня точно не попадём внутрь.

Но Захар не растерялся:

— Давайте пройдём вдоль стены храма и посмотрим, что творится у других входов. Я обязательно найду выход из ситуации!

Мы направились к небольшой калитке, возле которой стоял охранник. На здании храмового комплекса в этом месте висела табличка: «Библиотека». Прямо перед нами откуда-то «нарисовался» мужчина, средних лет. Он как-то по-простецки обратился к стражу порядка:

— Иван, здорово! Я пройду в харчевню?

Охранник приветливо кивнул и открыл калитку. Тогда мой смуглый друг, не теряя самообладания, уверенно произнёс:

— Иван, привет! Мы пройдём в библиотеку?

Через минуту мы уже оказались на территории монастыря — правда, снова в очереди. Зато теперь мы стояли прямо перед центральным входом в Троицкий собор, где и находилась заветная святыня.

— Ну, мы‑то с тобой попали внутрь, а твоя жена с сестрой остались за забором, — заметил я Захару. — Похоже, придётся оставаться до завтра, чтобы и они не зря проделали такой путь.

Захар усмехнулся:

— Ты, наверное, плохо мою Татьяну знаешь. У неё пробивные способности, как у танка «Т‑34». Скорее всего, она уже где‑нибудь здесь, рядом.

Не успел он закончить фразу, как раздался знакомый голос:

— Захар, мы здесь, сзади вас!

Нас разделяло около полутора сотен человек, но это уже не имело значения: главное, что в этот же день наши спутницы непременно достигнут заветной цели. И мы сможем вернуться домой в тот же день. Между тем морозец ощущался все сильнее. Ступня левой ноги замёрзла так сильно, что онемела полностью — я практически её не ощущал. Поделился своей бедой с другом. Захар тут же велел снять ботинок и носок, набрал горсть снега и принялся энергично растирать замёрзшую конечность. Всё это время я балансировал на одной правой ноге, вцепившись в спину Халилова. Постепенно кровь прилила к коже, и чувствительность вернулась — с ногой всё наладилось. Тем временем очередь вдруг ожила и расступилась на две части, образовав живой коридор. В собор торжественно шествовала процессия священнослужителей, и в воздухе разливалось прекрасное церковное песнопение.

Впереди шли не менее сотни монахов в ярких, торжественных одеяниях светло‑синего цвета — их рясы мягко переливались в свете зимнего солнца. За ними следовали священнослужители более высокого сана в золотых облачениях, блистающих, словно лучи самого утра. Они несли ковчег с поясом Пресвятой Богородицы — святыней, к которой мечтают прикоснуться все православные христиане. Как только процессия миновала нас, паломников почти сразу начали запускать внутрь. Священнослужители выстроились вдоль прохода, образовав строгий живой коридор: шаг вправо или влево оказался невозможен. Всё действо, на мой взгляд, шло в крайней спешке — словно организаторы стремились подарить духовную радость как можно большему числу людей за минимальное время.

Апогеем стал миг прикосновения губами к ковчегу — после чего паломников тут же направляли к выходу. Эта неуместная торопливость невольно раздражала. Ведь здесь, в монастыре, покоился прах преподобного Серафима Саровского — его можно было посетить без всякой очереди. Рядом находилась и канавка Пресвятой Богородицы, по которой издавна принято проходить паломникам… Но в суете и спешке мы забыли обо всём этом — словно сами «заморозили» свои мысли и упустили то, о чём забывать не следовало. «Придётся вернуться в Дивеевский монастырь ещё раз», — подумалось мне тогда. И всё же, несмотря на суету, душевные ощущения в Дивеево оказались поразительно близкими к тем, что я испытал, когда‑то в Иерусалиме. Этот факт искренне поразил меня — словно невидимая нить соединила два святых места, два источника благодати, разделённые сотнями километров, но близкие по духу.

Мы с Захаром не без труда отыскали свою машину среди сотен других. Устроившись внутри, завели двигатель и стали отогреваться, ожидая Татьяну с сестрой. На парковке оказалось много сотрудников ГАИ, но они не придирались к водителям — напротив, помогали выехать, ведь машины стояли буквально впритык друг к другу. Вскоре подошли наши попутчики, и Захар начал аккуратно выруливать, внимательно следя за сигналами сотрудника автоинспекции. Он провёл машину в считаных миллиметрах от соседней — буквально в одном сантиметре! — и чудом избежал столкновения. Мы продолжили путь.

Тем временем Халилов предложил:

— Давайте закупимся в местном магазине продуктами и алкоголем. А потом заедем к тем приветливым хозяевам, у которых переночевали, — отблагодарим за гостеприимство.

Возражений не последовало. Нужный особняк мы нашли быстро — и, к нашему удивлению, там нас уже ждали.

— Мы знали, что вы вернётесь, поэтому заранее приготовились к совместному обеду, — с тёплой улыбкой сказала хозяйка.

Стол оказался накрыт так щедро, словно для близких родственников, с которыми давно не виделись. Хозяин, судя по всему, являлся охотником: среди блюд красовались лосятина и медвежатина с картошкой и разносолами. На столе стояла бутылка водки — точно такая же, какую купили и мы. Мы выложили все свои продукты, включая алкоголь, на хозяйскую «поляну». Посидели больше часа, по‑семейному: выпили все, кроме Захара, плотно закусили и поговорили по душам. Рассказали, как попали в монастырь и что там происходило. В тот момент я лишний раз убедился: родственные души порой встречаются среди совершенно случайных людей — а прощаешься с ними, словно с родными. Дорога домой пролетела незаметно, без каких‑либо происшествий. Мне даже показалось, будто кто‑то за нас помолился. Кстати, после этой поездки мои дела явно «пошли в гору».

…

Когда все запланированные покупки были сделаны, мы с Фурсаевым задумались о том, куда вложить оставшиеся деньги. И тут неожиданно помог человек, который когда‑то сидел с Серёгой в одной камере ивановского следственного изолятора. Он познакомил нас в Иванове с нужными людьми — и те предложили заняться перевозкой пассажиров между российской столицей и нашим городом. Так вышло, что это оказалось самым удачным вложением из всех, что мы, когда‑либо делали. Поневоле задумаешься: стоит ли ругать судьбу за то, что когда‑то попал в тюрьму, или лучше сказать ей спасибо? В очередной раз я убедился в справедливости старинного изречения: «Всё, что ни делается, — к лучшему».

Кстати сказать, долгая стрессовая ситуация коснулась и моего здоровья — но совсем не так, как можно бы подумать. Не секрет, что у многих людей старше сорока обнаруживаются проблемы со здоровьем. Не избежал этой участи и я. К моменту ареста накопился целый букет хронических заболеваний: гастрит, зарубцевавшиеся язвы на двенадцатиперстной кишке, которые постоянно давали о себе знать, скачки кровяного давления. Из‑за интенсивных спортивных нагрузок появились ишемия левого желудочка сердца, аритмия и, простите, геморрой. Однако после освобождения я ни разу не вспомнил, ни об одном из этих недугов — словно их никогда и не существовало. Выходит, что я… вылечился.

Наша семья давно дружила с семьёй Воробьёвых — врачей по профессии. Ирина Александровна, ныне покойная, была известным в городе кардиологом. Именно она, проведя обследование на специальном оборудовании, выявила у меня сердечные недуги ещё до «приятного» пребывания в следственном изоляторе. По моей просьбе результаты тех исследований хранились у неё на работе. С первых же дней в СИЗО сердце болело, не переставая — боль то накатывала тугой волной, то сжимала грудь тисками. Но приходилось терпеть, стискивать зубы и идти вперёд, несмотря ни на что. Ко второму году пребывания всё изменилось: боли в груди словно растворились без следа.

И всё же, по освобождении, я решил навестить Ирину Александровну в поликлинике и попросил сделать новую кардиограмму. Врач внимательно проверила работу сердца и с улыбкой произнесла:

— У вас всё хорошо, никаких отклонений от нормы.

Я невольно удивился и попытался возразить:

— А куда же делись ишемия левого желудочка и аритмия? Вы же сами говорили, что эти заболевания неизлечимы.

Ирина Александровна, слегка засомневавшись, повторила обследование. Внимательно изучив результаты, она подтвердила:

— Да нет же у вас никаких следов этих заболеваний.

Тогда я попросил найти мою «старую» папку с исследованиями. Врач отыскала прежние записи, сравнила их с новыми показаниями и задумчиво произнесла:

— Здесь, в старых данных, перечисленные вами болезни действительно зафиксированы, а в последних показаниях их следов нет…

Она явно была озадачена — случай и впрямь получился неординарный.

Не сдержавшись, я с лёгкой иронией заметил:

— Ирина Александровна, так вы рекомендуйте своим больным двух‑трёхлетнее лечебное пребывание в следственном изоляторе!

Доктор рассмеялась — шутка пришлась ей по душе. Но в глубине души я понимал: возможно, стресс не всегда идёт во вред здоровью. Порой испытания, которые кажутся невыносимыми, запускают в организме неведомые механизмы само исцеления — словно душа, пройдя через огонь, даёт телу команду жить вопреки всему.

Глава 5. О вере в Бога

Сколько себя помню, я всегда стремился упорядочить свою жизнь, заранее планировать действия, опираясь на некую «костную основу» — то, что делаю практически каждый день без исключения. К этому прочному фундаменту я аккуратно вплетаю, что‑то новое, словно дополняю узор новыми нитями. После освобождения из учреждения ФСИН 18 сентября 2009 года я перенёс некоторые тюремные привычки в «мирную жизнь». Например, каждое утро после пробуждения и утреннего туалета читаю молитвы в обустроенной именно для этого комнате. Удивительно, но со временем они так прочно запечатлелись в памяти, что я стал произносить их с закрытыми глазами, лишь изредка сбиваясь и заглядывая в молитвенник. При том, что объём текста весьма велик — и ведь это не рифмованные стихи!

Правда, не могу утверждать, что вникаю в каждое слово и не отвлекаюсь на посторонние мысли. А именно такой сосредоточенной, внимательной молитвы требуют от истинно верующих все авторитетные старцы Православной церкви. Мне близки слова Александра Сергеевича Грибоедова (1795–1829): «Блажен, кто верует, тепло ему на свете!». Прекрасные слова, но они невольно вызывают внутренний вопрос: «А насколько глубока моя вера? Насколько душа приемлет догматы православия, изложенные в Библии и трудах святых отцов?» Вопрос не из лёгких… Возникают и другие размышления: через какие книги я приобрёл знания о Боге? Что побудило меня, их читать? Правильно ли я понял прочитанное?

Не открою ничего нового, если скажу, что первые серьёзные порывы приобщиться к познанию Господа пришли ко мне в тяжелейших условиях тюрьмы. «Великое благодарение трудам на суше, опасностям на море и тем страхам, которыми я спасён! Они, поставив меня выше всего коловратного, явным образом обратили к Горнему», — так выразил свою мысль святитель Григорий Богослов, и я полностью разделяю сии слова. Да, тюрьма многих обращает к Вере — и я не стал исключением. Когда 4 мая 2006 года вошёл в камеру № 48 Ивановского следственного изолятора, моё внимание сразу привлекла самодельная иконка Николая Угодника. Она стояла на специальной подставке рядом со столом для приёма пищи, напротив окна. Возле неё крестили лоб практически все заключённые…

Попадая в этот созданный людьми ад, невольно начинаешь надеяться, что это не навсегда. А кто тот Единственный, кто может помочь выйти из него? Только Господь. Вера подкреплялась и практикой — если можно так выразиться, опытным путём. Однажды я оказался в одиночном холодном карцере, расположенном ниже уровня земли. Добровольно отказавшись от пищи более чем на десять суток, держался лишь верой в то, что не один — рядом Бог. В такие моменты особенно остро чувствуешь, будто тебя заживо похоронили. И это не просто слова… Американский философ Ральф Уолдо Эмерсон (25.05.1803–27.04.1882), известный под своим вторым именем Уолдо, сказал: «Вера состоит в признании доводов души; неверие — в их отрицании». Именно душа хранит уверенность в своём бессмертии и в существовании Создателя.

Мозг, если он работоспособен, напротив, во всём сомневается — даже сталкиваясь с очевидным чудом. На протяжении всей жизни душа и мозг, напичканный атеистическими «знаниями», ведут нескончаемый диалог, пытаясь постичь Истину. И оба твёрдо знают: она — едина и неделима, не поддаётся самовольным интерпретациям. Душа через молитвы ведёт разговор с Богом — тихий, глубокий, без спора и напряжения. Святой Иоанн Лествичник поучал: «Молитва есть общение и единение человека с Богом». И правда: такое общение успокаивает в любой сложной ситуации, дарует уверенность, что всё в мире преходяще — пройдёт и нынешнее отчаяние. Более того, оно пройдёт с пользой для души, под заботливым присмотром Отца Небесного.

Возможно, здесь играет роль и самовнушение — но если оно приносит реальную помощь, почему бы им не воспользоваться? Удивительно, но именно во время чтения молитв в моей голове рождались потрясающе чёткие и оригинальные мысли о защите в суде. Я тут же записывал их на бумагу — и эти доводы оказывались настолько убедительными, что обвинители не могли их опровергнуть. Так я не просто верил — я воочию видел и ощущал душой победу над преследователями. Само освобождение после трёх с половиной лет заключения, полное оправдание и право на реабилитацию выглядели настоящим чудом — таким, которое мог сотворить только Господь. Были и другие знаки, пусть и не стопроцентно убедительные для кого‑то, но для меня — явные свидетельства незримого присутствия Бога.

Однажды, уже на воле, поленился помолиться утром перед поездкой в областной центр на своём автомобиле — и едва не попал в серьёзную аварию. Для меня, водителя осторожного и внимательного, это крайне редкая ситуация. Зато когда утреннее общение с Высшими силами проходило как обычно, никаких аварийных ситуаций никогда не случалось. А ещё был случай с заклинившим патроном в пистолете, из которого хотели меня убить, — я упоминал его в первой части книги. В новом немецком «Вальтере» застрял родной, стандартный патрон! Это была игра со смертью — такие случаи происходят крайне редко, и не обратить на них внимания, не запомнить их просто невозможно. Но нас сопровождают и другие, куда более скромные чудеса — те, что быстро стираются из памяти, на которые мы в 99 % случаев не обращаем ни малейшего внимания. Они происходят ежедневно, может, даже ежечасно.

Вот недавний пример из моей жизни — на первый взгляд совсем незначительный и непримечательный. На празднование Нового 2025 года наша семья разделилась: дочь с детьми и их спутниками уехала в банкетный зал санатория «СПА‑Волга», а я с супругой и правнуком Мирославом остался дома. Примерно в 23:00 31 декабря решил сфотографировать любимое чадо на старенький, почти эксклюзивный, но всё же цифровой японский фотоаппарат «Канон». В это же время внучка Карина с помощью современного цифрового «Никона» пыталась сфотографировать гуляющих рядом друзей. И вот что произошло: мы с Кариной почти одновременно не удержали фотоаппараты в руках — оба прибора упали на ковёр, расстеленный на полу. Обе камеры сломались, серьёзно расстроив своих владельцев… Этот случай, казалось бы, обычный и заурядный, заставил меня задуматься: а сколько ещё таких «случайностей» происходит вокруг нас каждый день? Может, в них тоже есть высший смысл — тихий знак, напоминание о том, что мы не одни?