Маятник Судьбы. Осень жизни

Владимир Харитонов

Маятник Судьбы. Осень жизни

Предисловие

Вторая часть книги задумывалась как продолжение первой, но между ними пролегла целая жизнь. Написанная уже в зрелые годы, она не просто повествует о новых событиях — она погружает читателя в глубину размышлений, где каждый поворот судьбы становится поводом для философских раздумий. В этих размышлениях нередко звучат голоса великих — цитаты известных людей, произнесённые в разное время и при самых разных обстоятельствах. Зачем они здесь?

В‑первых, мудрое изречение — словно компас для мысли: оно не даёт ей блуждать бесцельно, а направляет в нужное русло, заставляя остановиться и вглядеться в суть вещей.

Во‑вторых, темы, к которым я обращаюсь, не из лёгких. Мне важно сопоставить собственные выводы с суждениями тех, чьи слова выдержали испытание временем, — проверить себя на прочность, увидеть параллели и расхождения.

В‑третьих, цитата — это мысль, претендующая на истину, облачённая в изящные одежды. Когда мы находим созвучие между своим взглядом и словами великого человека — пусть даже нам только кажется, что это созвучие есть, — мы, словно становимся чуть ближе к нему. Это придаёт уверенности, возвышает нас в собственных глазах, напоминает, что мы не одиноки в своих исканиях. Как заметил Ральф Уолдо Эмерсон (25.05.1803–27.04.1882) — американский эссеист, поэт и философ, чьи строки я буду цитировать не раз: «Во всяком творении гения мы узнаём собственные отвергнутые мысли». Каждый прочтёт эти слова по‑своему: кто‑то увидит в них подтверждение своих идей, кто‑то — повод для спора. Возможно, наше восприятие просто подстраивается под давно высказанные истины, находя в них отголоски собственных раздумий.

В‑четвёртых, всё, что изложено в последующих главах, писалось на воле — без гнёта тяжёлых эмоций, с той внутренней свободой, которую дарят прожитые годы. Время меняет нас: опыт накапливается, взгляд становится острее, а мысли — глубже. И эти размышления, подобно кораблям в открытом океане, нуждаются в надёжных ориентирах — в маяках, чей свет пробивается сквозь тьму сомнений. Такими маяками и становятся афоризмы, высеченные мудрыми людьми в камне истории.

Изначально я планировал дополнить уже напечатанную книгу «Маятник судьбы» новыми эпизодами, но объём разрастался настолько, что бумажный вариант без крепкого переплёта не пережил бы и второго прочтения — рассыпался на отдельные страницы. Поэтому, перекомпоновав рукописи и перенеся часть материала во вторую часть, я получил две полноценные книги. Хронологию старался сохранить, так что «Маятник судьбы» и «Маятник судьбы. Осень жизни» можно воспринимать как единую повесть.

Почему «Осень жизни»? Причин несколько. Мне исполнилось семьдесят лет, и последние события моей биографии по праву относятся к периоду старости. Они не просто описаны в почтенном возрасте — сам возраст наложил на них свой отпечаток: в них больше созерцательности, больше осмысления пройденного пути. Как шутливо заметил ирландский драматург Джордж Бернард Шоу: «Мудрость приходит с возрастом, но возраст часто приходит один». Перечитывая записи о разных этапах своей жизни, я порой ловлю себя на мысли, что описываю, словно разных людей — с разными характерами, мировоззрениями и возможностями. Их объединяет лишь одно — единая память. Размышляя об этих метаморфозах, хочется отыскать отправные точки изменений, понять, где и почему произошёл тот или иной поворот. И тут снова на помощь приходят афоризмы — краткие, ёмкие, проверенные веками. Они помогают уловить закономерности, увидеть себя со стороны, осмыслить путь, который привёл к нынешней осени жизни.

Напомню финал предыдущей части: в тот день, когда продлевали сроки ареста, суд удовлетворил ходатайство — и не чьё‑то, а моё, единственное среди всех арестантов. Я умолял не выгонять меня из «ставшего родным дома» — следственного изолятора — и оставить в силе прежнюю меру пресечения, какой бы парадоксальной она ни казалась.

Глава 1. Уголовное дело № 2-03/09

Настало время рассказать честно и максимально объективно о том уголовном деле, что невидимыми, но крепкими, как стальные нити, узами вплелось в наши жизни — и лишило свободы. Не по приговору суда, не после долгих разбирательств, а разом, в один миг, будто мир, вдруг переменился: нас вырвали из привычной реальности и погрузили в тишину камер, где время тянется бесконечно. На целых три с половиной года. Оно не отпускает даже сейчас, спустя много лет. Эта история, словно глубокий шрам на душе, не исчезает бесследно — она изменила нас, переписала наше мировоззрение, научила видеть мир иначе: замечать тени там, где раньше был только свет, и понимать цену свободы, которую большинство воспринимает как должное. Да, некоторые из нас вернулись к вольной жизни раньше — по состоянию здоровья или из‑за семейных обстоятельств. Но разве можно по-настоящему вырваться, если тюрьма поселилась в памяти намертво? Она живёт внутри: в случайных запахах, в звуках за спиной, в молчании, которое иногда говорит больше слов.

Порой возникает почти комичная, но оттого не менее горькая ситуация: мы заранее договариваемся на совместных праздниках не упоминать следственный изолятор в присутствии жён. «Не к чему им знать все ужасы нашей пенитенциарной системы», — думаем мы, стараясь сохранить видимость нормальной жизни, защитить любимых от того, что видели сами. Но после нескольких рюмок алкоголя обещание неизбежно нарушается. Воспоминания, долго сдерживаемые, прорываются наружу — не по воле разума, а словно сами собой, будто запертая дверь, наконец, не выдерживает напора.

Далеко не всякий читатель, наверное, заинтересуется тем, что будет описано ниже. Зачем всё это знать человеку, далёкому от криминала, тому, кто уверен: подобное его никогда не коснётся? Кто живёт в уютном мире, где законы работают справедливо, а беды обходят стороной? Уверяю: на нашем месте мог оказаться — и может оказаться — любой. Тот, кто сегодня просто работает, живёт, радуется мелочам, строит планы и даже не подозревает, насколько правдива старинная пословица: «От сумы и от тюрьмы не зарекайся». Она звучит архаично, почти как назидание из прошлого, но в ней — горькая, неумолимая истина, способная настигнуть внезапно, без предупреждения, изменив всё в один день…

Главным фигурантом этого тридцати семитомного дела следователь С. В. Курвина «назначила» меня. Мне вменялось участие в каждом эпизоде целой совокупности «преступлений» — в качестве организатора и руководителя. Всего их насчитывалось тридцать три. Правда, до суда дошли не все: по мере расследования обвинения «гибли», словно солдаты в отчаянной атаке. Самым тяжким и главным обвинением стало якобы «создание преступного сообщества» — в просторечии, мафии — и «руководство им». Благотворительный фонд «Селена» следствие рассматривало как прикрытие бандитского синдиката и главное доказательство его существования.

И здесь возникает очевидное противоречие: фонд создавался согласно документам девятью учредителями, а управляющими последовательно были М. А. Козлов и Калошин. Однако следователь Курвина была убеждена: всё оформлял и регистрировал я лично — в одиночку и с заведомо преступным умыслом. По версии следствия, я же «руководил» всей деятельностью фонда. В итоге образ сложился однозначный: не просто участник, а главарь мафии — не больше и не меньше. Совсем не то, что командовать уголовным розыском: тут и масштабы иные, и размах шире. А какова была моя предполагаемая цель? Версия следствия оказалась незамысловатой: под видом благотворительных отчислений заниматься вымогательством денег у предпринимателей. Все бухгалтерские документы, по мнению правоохранительных органов, служили лишь прикрытием для мошенничества — разумеется, организованного мной.

Всего таких «преступлений» — вымогательств, по убеждению следствия, — я совершил около десяти. Причём, чтобы замести следы, я, якобы, действовал хитро: лично не пачкал рук, а лишь отдавал распоряжения. «Своими руками» ничего не делал — всю «грязную работу» выполняли «другие участники преступного сообщества». Подтверждением этой версии для Светланы Владимировны служило одно обстоятельство: у меня высшее юридическое образование. Значит, рассуждала она, в этом «сообществе» я — самый умный. И нет, это не хвастовство с моей стороны, а прямое отражение мнения Курвиной. Она ведь тоже юрист — и, похоже, «судила по себе»: мол, если она столь проницательна, то и я, по её логике, должен быть «семи пядей во лбу».

Чтобы окончательно убедить суд в верности своего выбора «лидера мафии», следователь пошла на необычный шаг: провела психологическую экспертизу с привлечением соответствующих специалистов. Заключение вышло донельзя категоричным: только я подхожу на роль «крёстного отца» по всем параметрам — и никто другой. Но оставалась одна проблема: как «привязать» меня к противоправным деяниям, если, по коварству своему, я якобы находился в стороне от них? Решение этой непростой задачи Светлана Владимировна нашла весьма оригинальным способом.

Стоило у какого‑нибудь предпринимателя произойти чему‑то непредвиденному — сгореть магазину или личной автомашине, — как следствие тут же находило объяснение. Виновниками объявлялись «неустановленные следствием лица», но… разумеется, действовавшие под моим «чутким руководством». И вот попробуй их найди, попробуй, спроси… «Неустановленные следствием лица» превратились в настоящую «палочку‑выручалочку» — они фигурировали практически по всем эпизодам, вменяемым мне и «моим подчинённым». Например, у человека украли машину. Кому предъявить обвинение? Разумеется, этим самым лицам‑фантомам — неуловимым, безымянным, но неизменно действующим под моим началом. А когда частный детектив Жаров находил и, естественно, возвращал транспортное средство, это тоже подавалось как результат «моего указания». И таких краж, «совершённых мною», набралось толи тринадцать, толи чуть больше.

Что самое поразительное — это удивительная трансформация инкриминированных нам деяний со стороны следователя. Первое обвинение предъявлено 24 мая 2006 года: речь шла о краже автомашины с площади Революции у некоего гражданина А. В. Гостькова. Версия следствия выглядела так: я составил план, поручил выполнение Галанову и Жарову. Галанов, по версии следствия, средь бела дня подобрал ключи к транспортному средству и совершил угон, а Жаров… «на шухере стоял». Ирония в том, что Жаров — бывший заместитель начальника уголовного розыска, затем зам. начальника налоговой полиции.

А 28 марта 2007 года новое обвинение по тому же факту вдруг кардинально меняется. Моя роль остаётся прежней, но детали уже иные: Жаров больше не «на стреме», а Галанов не сам совершает угон — он теперь руководит «неустановленными следствием лицами», которые и являются непосредственными исполнителями злодеяния. При этом мы в «клетке», за исключением тех самых «неустановленных». Курвиной больше нет необходимости убеждать суд в нашем непосредственном участии — репрессивный маховик уже запущен. При всём при этом до сих пор не могу понять принципа отбора «потерпевших» этим фантазёром в погонах. Среди предпринимателей, имеющих отношение к Ивановскому областному фонду «Селене», — более шестидесяти человек. А «потерпевших» из их числа — всего около десятка. Почему именно эти? Ведь заявлений в правоохранительные органы никто вообще не писал!

Ещё один парадокс: частный детектив нашёл и вернул более тридцати машин, а «потерпевших» насчиталось полтора десятка. Причем в данном случае наоборот: все до единого писали заявления в милицию о краже машин, но следователь выбрала лишь некоторых — на роль «пострадавших» от моих руководящих указаний и действий «неустановленных лиц». И ещё один вопрос остался неразгаданным: почему бы не «повесить» на меня пару нераскрытых убийств и десяток квартирных краж? Что бы изменилось? «Неизвестные» злодеи под моим руководством, якобы, совершили то и это — у полиции есть раскрытые дела, а я автоматически превращаюсь в страшного монстра. На суд это, несомненно, оказало бы воздействие.

Зато позже я понял, зачем Курвина ввела в «наше» уголовное дело незнакомых нам людей: Артёма Белова, Сергея Булеева, Ночуйкина по кличке «Лёха‑шрам», Александра Обломова (псевдонимы — прим. автора). Всё просто: эпизоды, которые им вменялись, реально обладали признаками правонарушений, предусмотренных Уголовным кодексом Российской Федерации. Следствию для общей картины, нужны были хоть какие‑то реальные преступления. К тому же названные мною люди ранее судимы. Обломов, например, в далеком прошлом был осуждён за убийство. Их «дорисовали» к нам, чтобы получилось настоящее «преступное сообщество». Мол, поглядите на членов этой банды — бывшие убийцы и зэки… Картина вышла мрачная, убедительная, пугающая — именно такая, какую и хотели видеть.

При этом моя роль ещё более возрастала: оказывается, я «организовал» два разбоя с грабежом и вымогал деньги не только в Кинешме, но и в Пестяках — местечке, которое я и на карте области сразу‑то не смог найти. Правда, с разбоем у Курвиной не очень получилось: общая «прибыль» от преступления составила три тысячи рублей! Четыре исполнителя и я, как организатор, «поделили» между собой такие огромные деньжищи — вышло менее одной тысячи на каждого. Я удивлялся не столько следователю — она тупо выполняла «заказ», — сколько её руководству. Ведь уголовное дело контролировали: начальство следственного отдела, областная прокуратура, суды… при продлении арестов. Никто не хотел видеть абсурда, откровенной глупости и беззакония. Впрочем, возможно, поступи они иначе — сами могли пострадать от вышестоящих органов. Тем не менее, уголовное дело жило своей жизнью, продолжало ломать наши судьбы — и никого сие не беспокоило…

Когда настало время всем арестованным предъявить окончательные формулировки обвинений, ко мне пришёл член следственной группы Дмитрий Юрьевич Жуков (псевдоним — прим. автора). В течение расследования он являлся как бы подчинённым С. В. Курвиной, оставаясь при этом порядочным человеком.

— Вам удобнее самому читать, в чём вы обвиняетесь, или мне это сделать? — спросил он меня.

— Вы зачитывайте, а я внимательно послушаю и распишусь, как положено, — специально, с некоторым коварством в душе, произнёс я.

Мне крайне интересна была интонация следователя, его внешние эмоции, которые, безусловно, отразятся на лице при чтении этого супер абсурдного творения его временного, но непосредственного начальника.

И он, сидя за столом напротив меня в специальной следственной камере, начал оглашать то, что она написала. Я с улыбкой внимательно наблюдал за Дмитрием Юрьевичем. Прошло минут десять чтения… Вдруг чтец вскочил, подошёл к окну, закурил, потом возвратился ко мне и снова начал читать. Но не выдержал: встал из‑за стола и сказал:

— Всё, не могу больше повторять этот бред. Если желаете — ознакомьтесь с материалами дела сами и расписывайтесь.

Однако во мне уже проснулся «садист», который до этого спал, где‑то в самой глубине души. Внешне спокойно и деловито я ответил:

— Вы — член следственной группы и обязаны не только довести до меня суть предъявленных претензий, но и разъяснить их.

Видел бы кто его лицо в этот момент! Но деваться ему некуда — впрочем, как и мне: работа есть работа. Пока я слушал, Дмитрий Юрьевич выкурил целую пачку сигарет, и раз сорок выругался матом — правда, не в мой адрес. Когда же он закончил чтение сей печальной повести, почти взмолился:

— Только не требуйте от меня разъяснений!

Отпустил я его, переживая за душевное равновесие вполне адекватного следователя. Я и сам не знал, на основании чего построено столь серьёзное обвинение: никто не дал свидетельских показаний против меня — по крайней мере, я их не видел. Всё скрыто за плотной завесой неизвестности. Туман в голове, вызванный полным отсутствием информации, обрёл знакомые очертания — он был точь‑в‑точь как тот, что окутал меня на кладбище. Ну, когда я ехал после бани на «Мерседесе», и мне, из-за реального тумана вслепую, предстояло двигаться вперёд: не торопясь, не паникуя. Проеду десять метров — выйду, ощупаю ногами правую обочину — и снова десять метров в автомобиле. Такая тонкая ниточка связала прошлое с настоящим…

Однажды я даже засомневался в собственной адекватности. Хотел записаться на приём к психиатру, но, за неимением такового в следственном изоляторе, меня направили к психологу. Им оказался молодой сотрудник лет тридцати — ироничный по характеру и старший лейтенант по званию.

— На что жалуетесь? — спросил он.

— Я, наверное, реально сошёл с ума, — прозвучало в ответ. — Мне все кажутся невменяемыми. Особенно следователь, которая ведёт это дело: она пишет в обвинительных материалах натуральный бред. Но бог с ней… Мне и руководство следственного отдела, и прокурор, читающие и контролирующие уголовное дело, кажутся ненормальными: не могут же юристы не видеть явного абсурда в выводах и действиях! Судьи, без конца продлевающие нам сроки ареста, тоже чудятся сумасшедшими. При этом отчётливо понимаю: если считать их всех вполне адекватными — а другими они априори быть не могут — значит, ненормальный я. И меня надо не судить, а лечить.

Психолог искренне рассмеялся и успокоил:

— В‑первых, реально сумасшедшие свою «вменяемость» под сомнение никогда не ставят — значит, вас лечить не нужно. Во‑вторых, бывают ситуации, когда среди большого числа неадекватных людей встречается один нормальный. В‑третьих, может, все, кого вы перечислили, просто слишком формально выполняют свои обязанности? Это и дало вам основания сомневаться в их здравом уме.

Как бы то ни было, психолог меня успокоил — чувствуется, профессионал. Его слова прозвучали как глоток свежего воздуха в затхлой атмосфере сомнений и тревоги.

Кто‑то может подумать: раз мы считали себя невиновными, то почему никуда не жаловались? Мол, есть же люди честные и принципиальные в вышестоящих инстанциях. Может, и так — только нам они, почему‑то не попадались. За время «расследования» этого уголовного дела, не считая жалоб, которые писали наши родственники, арестованные подали более двухсот (!!!) обоснованных и предельно конкретных обращений — в Генеральную прокуратуру РФ, Государственную думу, конкретным её депутатам (например, Жириновскому), в Следственный комитет России. Мы просили не о том, чтобы дело прекратили и нас отпустили, — мы просили проверить его законность, сменить Курвину и поручить расследование более объективному следователю. Но все наши челобитные уходили в абсолютную пустоту.

Примером вопиющего бюрократизма служит одна моя жалоба на действия Светланы Владимировны в Генеральную прокуратуру РФ. Её для проверки перенаправили… в прокуратуру Тамбовской области! Видно, люди, отвечающие за законность в стране, решили, что именно там наши «друзья» рыскают по лесам. Когда позже я рассказал об этом в суде, председательствующий смеялся, как ребёнок, забыв о своём положении. Можно было бы посмеяться — да что‑то совсем не до смеха…

Вдруг однажды всех подследственных ознакомили с постановлением прокурора Ивановской области. В нём, в частности, говорилось:

«…Принимая во внимание особую важность и значимость уголовного дела, тяжесть совершённых преступлений, а также общественный резонанс, передать его для дальнейшего расследования в Следственный комитет по Ивановской области, старшему следователю по особо важным делам Николаю Леонидовичу Корзуну».

Как мы радовались этому событию! Надеялись, что до свободы остались считанные дни…

Но «особо важный следователь» через два‑три месяца вернул все тридцать семь томов назад — С. В. Курвиной. После освобождения я пытался добиться справедливости и наказания тех, кто незаконно лишил нас свободы. Однажды случайно встретил Н. Л. Корзуна в здании Следственного комитета по нашей области и напрямую спросил его:

— Почему вы отказались расследовать наше дело? Мы так надеялись на вашу объективность и принципиальность.

Он не стал выдумывать оправдания, не отмахнулся от меня, а просто ответил:

— После ознакомления с материалами дела я прямо сказал областному прокурору, что кинешемских фигурантов надо срочно освобождать, а Курвину — сажать на их место. И ваше дело у меня сразу забрали.

Тем не менее, судьба этого уголовного дела оказалась весьма непростой. Оно было обречено на уничтожение — но не в физическом смысле. Толстенные бумажные тома, очевидно, до сих пор хранятся в архиве Следственного комитета области. Уничтожено — в переносном смысле: его суть, справедливость, надежда на правду.

И последнее, что хотелось бы сказать о данном уголовном деле — точнее, о моих друзьях, проходящих по нему, — и что до сих пор меня искренне удивляет: ни один из четырнадцати фигурантов не пошёл на сделку с правоохранительными органами. Теоретически любой мог согласиться дать на следствии и в суде такие показания, какие продиктует Курвина. Его тут же включили бы в программу защиты свидетелей, дали минимальное наказание — а все остальные получили бы огромные сроки лишения свободы на основании ложных показаний. Прокурор преподнёс бы их перед присяжными как «важные свидетельства изнутри преступного сообщества» — и дело, считай, было бы сделано. Такая у нас в России неустойчивая следственно‑судебная система: от «оправдать» до «осудить» — меньше одного шага. Это, кстати, тоже своего рода «маятник судьбы»: качнётся в одну сторону — свобода, в другую — годы за решёткой.

Однако мы не собирались сдаваться и придали большое значение не только подготовке к процессу, но и его форме. Выбрали суд с участием присяжных — это резко увеличивало шансы на объективность. Несмотря на то, что почти все адвокаты почему‑то оказались против такого судопроизводства, мне удалось убедить своих товарищей по несчастью требовать именно такого правосудия — и никакого другого. К сожалению, в дальнейшем адвокаты ещё не раз докажут, что они, мягко говоря, не совсем «на нашей стороне». Их позиция порой выглядела так, будто они больше заботились о сохранении хороших отношений с прокуратурой, чем о защите интересов подзащитных. Но мы всё равно решили идти до конца — с присяжными, с открытыми слушаниями, с возможностью говорить правду вслух.

Глава 2. Не суди, да не судим будешь

Наконец, 23 июня 2008 года началось то, ради чего большинство фигурантов уголовного дела № 2‑03/09 провели в условиях тюрьмы более двух лет. За это время они невольно «матерели»: государство, вместо того чтобы исправлять, превращало обычных граждан в закоренелых зэков, которым привычнее жить «по понятиям», а не по закону — порой невразумительному и далёкому от справедливости. К началу процесса некоторые из моих товарищей стали «смотрящими» по корпусам, а Галанов — даже «смотрящим» за всей тюрьмой. Весь порядок в среде сидельцев теперь поддерживался моими друзьями. А начало судебного разбирательства оказалось началом борьбы за справедливость — войны без правил, но в рамках закона. И в этих словах нет противоречия — постараюсь разъяснить на конкретных примерах…

Примерно за три недели до этой даты сокамерник Синицын предупредил меня:

— Если обвинителем у вас назначат Игоря Борисовича Цветкова, шансы доказать невиновность сойдут на нет. Он никогда не признаёт и даже не берёт во внимание никаких доказательств защиты. Умеет очень красиво и убедительно выступать перед присяжными, оказывает на них какое‑то магическое воздействие.

Я не пропустил эту информацию мимо ушей. Надо ли говорить, что именно его и направила к нам областная прокуратура? Возникла острая необходимость, что‑то срочно придумать и предпринять, чтобы этот «маг» от обвинения ушёл на скамью запасных игроков.

Наступил момент, когда председательствующая Юлия Владимировна Андреева‑Струнина (псевдоним — прим. автора) задала вопрос о доверии к объявленному составу суда. Адвокаты не раз говорили нам, что она — одна из самых опытных, умных и профессионально грамотных работников Фемиды. И очень скоро мы убедились в правдивости этих слов. Подсудимые молчали, не зная, что ответить. Ведь даже теоретически — как можно доверять или не доверять абсолютно незнакомым людям? Однако я встал и заявил отвод И. Б. Цветкову. Основания для этого пришлось быстро придумывать на ходу — снова экспромтом.

Произнёс примерно следующее:

— Ваша честь, у меня есть знакомый — Александр Смирнов (фамилия выбрана как наиболее распространённая — прим. авт.), житель Иванова, в районе Меланжевого комбината. В Кинешме у него проживает мать. Он, как и я, увлекается игрой на бильярде. Когда навещает родительницу, заходит к нам в бильярдную, расположенную в районе фабрики № 1. Однажды, перед самым нашим арестом, я направлялся от своей матери, проживающей в Иванове, домой в Кинешму через Меланжевый комбинат. У трамвайного кольца вышел к ларькам купить кока‑колу в дорогу и встретил Александра — он приобретал алкоголь.