Маятник Судьбы. Осень жизни

Выйдя из здания областного суда куда раньше, чем рассчитывал, я решил позвонить заместителю начальника следственного изолятора по оперативной работе — Григорию Николаевичу Крупскому. Как я уже упоминал, мы пересекались с ним несколько раз, пока «ангажировал угол» в подведомственном ему учреждении. Кто дал мне его номер, уже не помню — скорее всего, кто‑то из бывших конвоиров, тех самых, что встретились мне в новом здании областного суда. Разговор с тюремным оперативником сложился примерно так:

— Здравствуйте, Григорий Николаевич. Вас беспокоит бывший узник…

Голос на том конце провода перебил меня:

— Владимир Юрьевич, ты что ли? Рад слышать тебя на свободе!

Я слегка опешил от столь дружеского тона, но быстро взял себя в руки:

— Взаимно. Мне нужны от вас некоторые справки — собираю материалы для реабилитации.

— Какие конкретно? — уточнил Крупский.

Ответы на эти вопросы я обдумал ещё по дороге, пока добирался до областного центра:

— С какого числа и по какое я пользовался вашим гостеприимством? Сколько раз и как долго «загорал» в карцерах и объявлял при этом голодовку? Как часто мне оказывалась медицинская помощь?

Григорий Николаевич ответил абсолютно спокойно:

— Так, в целом понял. Через пару часов подъезжай к заведению. Адрес‑то не забыл? Там спросишь, как меня найти. Я всё подготовлю.

«Как удачно складывается день», — мелькнуло у меня в голове. При этом бодро произнёс дежурное:

— Хорошо.

И он не обманул. Бывший надзиратель сдержал слово перед своим бывшим пленником. Честно говоря, этот человек всегда казался мне прекрасным профессионалом и, что немаловажно, довольно порядочным — насколько это возможно в его непростой профессии. Мы встретились с искренними улыбками и крепкими мужскими рукопожатиями. Без лишних слов он сразу выдал мне все требуемые бумаги. «Всё произошло слишком быстро, слишком гладко… В один день столько счастья — разве такое бывает?» — недоверчиво подумал я. Однако решил «ловить удачу» до конца. От следственного изолятора направился прямиком в районный Ленинский суд и оставил всю свою неожиданно лёгкую бумажную добычу вместе с соответствующим заявлением в секретариате.

Домой я возвращался в превосходном настроении. То, на что я планировал потратить не одну неделю и изрядное количество денег на бензин, удалось завершить за одну поездку. «Какие же хорошие люди мне попались, — размышлял я по дороге, вертя головой налево и направо. — Те самые, кто три с лишним года буквально глумились надо мной, сегодня помогли в сложном деле — без бюрократических проволочек, без препон… И до чего же красиво смотрится сочетание белоснежных березок и ярко зеленых сосен и елей». Точно подметил американский философ Ральф Уолдо Эмерсон (25.05.1803–27.04.1882): «Природу нельзя застигнуть неряшливой и полураздетой, она всегда прекрасна». Только мы не всегда замечаем её очарование.

По пути к областному суду мне было не до природных красот и философских размышлений. А теперь на душе вдруг появилось то самое ощущение, что так точно передал Владимир Семёнович Высоцкий в песне о сентиментальном боксёре: «И жить хорошо, и жизнь хороша!». Вернувшись домой, я не удержался и сразу же с воодушевлением поделился с супругой подробностями своей удачной экспедиции. Не забыв отметить и неожиданную теплоту встречи с бывшими истязателями.

Вскоре из Ленинского районного суда пришла повестка — с точным указанием даты рассмотрения моего иска. В документе была названа и федеральная судья — Егорова.

Разумеется, приехал вовремя. И представительница Фемиды не заставила себя долго ждать: женщина весьма приятной наружности, бальзаковского возраста, но стройная и подвижная, сразу внушала уважение. Представителем ответчика — Министерства финансов страны — оказалась тоже женщина, лет сорока двух. В дальнейшем выяснилось, что она весьма умна: впрочем, для опытного юриста столь серьёзной государственной организации высокий IQ, пожалуй, не роскошь, а профессиональная необходимость. В иске я указал сумму, которая сама по себе казалась нереальной, — пять миллионов российских рублей. Я и не рассчитывал на полное удовлетворение требований, эту цифру, что уж скрывать, «срисовал с потолка». «Дадут в десять раз меньше — буду рад до бескрайности, — думал я. — Хоть немного поправлю своё материальное положение».

Предсказуемо, финансовая часть моего иска представительнице Минфина пришлась не по душе.

— Даже жертвам террористических актов, точнее их родственникам, выплачивают не более одного миллиона рублей за смерть близких людей! Вы очень много просите, — заявила она.

Я ответил экспромтом — так быстро и точно, что невольно ощутил гордость за собственную находчивость:

— Что такое террористический акт? Это поломка государственной машины, сбой в её работе. Он выражается в том, что мощные спецслужбы со своим огромным штатом добровольных помощников и современной техникой подслушивания и подглядывания не смогли обеспечить безопасность российских граждан… А в нашем случае — исправная государственная машина в лице следственных органов умышленно давила своих подданных, попирая их права и свободы! И давила без повода и веской причины — сначала по полицейскому, а затем по судебному произволу…

Председательствующая посмотрела на меня с заметным удивлением: видимо, внешне я не производил впечатления настолько умного человека. Я лишь ухмыльнулся про себя: «Может, и выгляжу как идиот, но таковым по определению не являюсь». Между тем судья выслушала обе стороны внимательно, почти не перебивая, и удалилась в совещательную комнату — однако ненадолго. Когда Егорова зачитала резолютивную часть решения, я отчётливо расслышал лишь одно предложение:

— Выплатить два миллиона рублей.

Два миллиона! Целых два миллиона!... Если бы ситуация позволяла, я бы от радости подпрыгнул до потолка — но, увы, это был суд, серьёзное учреждение, где эмоции следовало держать при себе. По ситуации, раз иск оказался удовлетворен частично, наверное, стоило бы скорчить «кислое лицо» и негромко выкрикнуть: «Я буду обжаловать ваше решение!».

Но в моей возбуждённой голове крутилось совсем иное: «Это вторая победа над российской судебной системой! Теперь остаётся только ждать, когда постановление вступит в законную силу, а Министерство финансов России выполнит свои обязательства и перечислит мне всю сумму на специально открытую для этого сберегательную книжку». Ускорить этот процесс я, при всём желании, не мог. Поэтому, не теряя времени даром, приступил к сбору необходимых документов для своих друзей — бывших подсудимых. Чтобы мог официально представлять их интересы во всех инстанциях, мы оформили нотариально заверенные доверенности.

Однако несколько человек не спешили обращаться ко мне за помощью — я и не навязывался. Все заявленные иски рассмотрела та же судья Егорова. Согласно её постановлениям, были начислены разные, но весьма приличные суммы — от миллиона шестисот до миллиона восьмисот тысяч рублей. Один из тех, кто не имел ни малейшего отношения к благотворительному фонду, — Александр Обломов — неожиданно заявил примерно следующее:

— У меня есть кое‑что убойное для получения компенсации от государства. Не хочу озвучивать раньше времени… Поэтому я буду заниматься реабилитацией через своего адвоката. Уверен, что мне начислят сумму больше, чем у всех вас.

Я ответил миролюбиво:

— Как пожелаешь. На место твоего представителя я не напрашиваюсь.

Честно говоря, в душе я даже испытал облегчение: этот человек не стал моим клиентом. Вскоре после очередного рассмотрения дела одного из моих друзей, федеральная судья Егорова, уже практически выходя из зала суда, неожиданно обратилась ко мне:

— Имейте в виду, Владимир Юрьевич: лицам, ранее судимым, я назначу значительно меньший размер компенсации по реабилитации.

Стало ясно: сумма, начисленная Александру — человеку, неоднократно судимому в прошлом, — окажется куда меньше, чем у моих близких. Самолюбивый Обломов, разумеется, будет крайне недоволен. Так оно и вышло: весьма известный в области адвокат, как ни старался, ничего не смог изменить. Высказывал ли ему своё неудовольствие бывший подсудимый — мне неизвестно.

Помимо морального ущерба, который государство всё‑таки возместило, я планировал компенсировать и материальный вред, причинённый незаконным уголовным преследованием. Для этого снова предстояло собрать соответствующие документы и обратиться в тот самый суд, который вынес оправдательный приговор. Примерно через два месяца после описанных событий моё заявление рассматривала хорошо знакомая Андреева‑Струнина в здании областного суда. Любопытно, что во время судебного следствия считалось доказанным: мой ежемесячный доход составляет 140–150 тысяч рублей. Именно эти цифры неоднократно озвучивал прокурор. Соответственно, и ущерб от уголовного преследования я подсчитывал, исходя из них.

Но реальность оказалась куда прозаичнее: мне возместили ущерб как безработному — всего 480 тысяч рублей за три с лишним года. Вот она, справедливость российской Фемиды во всей красе… Меня не покидает убеждение: таким своеобразным путём судья попросту свела со мной счёты. Тем не менее, свои финансовые проблемы я решил. Приятно удивило, что с выплатой немалых денег не возникло никаких проблем: государство откупилось от нас с завидной лёгкостью — быстро, без проволочек, словно поставив галочку напротив пункта «урегулировано».

«Там, где деньги, там — дьявол», — изрёк в своё время государственный деятель Российской империи Пётр Аркадьевич Столыпин (14.04.1862–5.09.1911). И я с ним, без сомнения, согласен. Справедливость этого утверждения подтвердили и несколько забавных случаев с моими побратимами. Когда Игорь Калошин получил в сберегательном банке крупную, по его мнению, сумму компенсации, мне поступил от него весьма странный звонок:

— Володя, срочно подъезжай в посёлок Чкаловский, возьми с собой всех, кто рядом! Я получил деньги в сбербанке и на такси направлялся домой. Водитель вдруг остановился — говорит, машина сломалась. А я уверен: сейчас подъедут бандиты, будут меня грабить!

Те, кто слышал разговор, покатились со смеху — ржали, как кони на водопое. Никто, разумеется, никуда не поехал, и Игорь в итоге благополучно добрался до своей каморки. Шамалов поступил ещё осторожнее: три дня просидел в квартире с отключённым телефоном, сторожа свалившееся на него «богатство».

Сам я, как мне казалось, вёл себя куда адекватнее. Приехал один, на своей машине, в сберегательный банк, положил два миллиона российских рублей на заднее сиденье. По пути встретил знакомого коммерсанта Василия Гришина — он попросил подвезти его до улицы Гагарина, и я не отказал. Василий сидел рядом — всего в шаге от газетного свёртка, в котором лежали мои «несметные сокровища». Правда, он об этом не знал… Тем не менее, вскоре меня пригласил к себе на беседу в соседний город тот самый человек, авторитет которого я ценил выше губернаторского. Разговор сложился примерно такой:

— Володя, говорят, ты избегаешь общения со всеми друзьями и знакомыми после получения компенсации… — он искренне рассмеялся и продолжил: — Неужели ты думаешь, что кто‑то осмелится её забрать у тебя?

Я прекрасно понимал: столь уважаемый всеми человек не станет выдумывать подобные слухи просто так. Но всё равно не мог сообразить, кто из моих знакомых «поделился» с ним этой информацией. Ответил просто:

— Да нет, я так не думаю. Вроде я и не избегаю никого…

«Как бы то ни было, но со стороны всё равно виднее», — подумал я уже после расставания.

Осталось восстановить справедливость — добиться заслуженного наказания для тех, кто незаконно возбудил против нас уголовное дело и по собственному произволу держал в условиях тюрьмы более трёх лет пятнадцать человек. Речь шла о следователе С. В. Курвиной, начальнике областного УБОП В. Ю. Кунькине и его подчинённом, оперативнике Алексее Романове. Но как их наказать? Они на государственной службе — для простых смертных почти недосягаемы. Я решил действовать легальным путём, в рамках российских законов. Подготовил обоснованные и аргументированные заявления в Генеральную прокуратуру России с просьбой провести расследование и привлечь к уголовной ответственности зарвавшихся сотрудников. Ведь именно прокуратура должна контролировать правоохранителей, чтобы те неукоснительно блюли закон.

Однако я отчётливо понимал: и контролёры, и контролируемые — «одной крови». Как гласит народная мудрость, «ворон ворону глаз не выклюет». Поэтому параллельно подготовил обращение в Государственную Думу РФ. В нём просил рассмотреть на заседании комиссии по соблюдению законности вопрос о наказании руководителей МВД и их подчинённых. Всё‑таки там заседают, по теории, представители народа — те, кому граждане предоставили всю полноту власти для защиты простых россиян. В основу обращений лёг и ещё один весомый аргумент: расходование немалых бюджетных средств. Выйдя на свободу, я сел за компьютер, чтобы подсчитать, сколько российских рублей ушло на наше содержание: транспортировку, зарплату следователям, судьям, охранникам в следственном изоляторе, конвойным, компенсации за моральный и физический ущерб подсудимым. Результат поразил даже меня: сумма оказалась примерно равна трети областного бюджета за год! Видимо, наши преследователи решили, что Россия богата и не обеднеет от таких трат…

При этом практически ни один эпизод нашей деятельности не был признан присяжными заседателями преступлением. Сколько же времени, сил и финансовых затрат потребовали эти действия — от нас, подсудимых, и наших семей, от правоохранительных органов, получавших зарплату и использовавших государственные технические средства! За это кто‑то должен ответить… С этими бумагами и копиями документов, подтверждающих обоснованность наших заявлений, мы снова отправились в Москву — на «Фольксвагене» Краснова. В состав делегации, помимо меня, вошли Шамалов, Ткаченко и мой сын. В столице мы разделились: меня и Шамалова оставили возле здания Государственной Думы, а остальные проследовали в Генеральную прокуратуру.

Мы с Игорем вошли в огромное здание, и подошли к представителю госоргана на входе. Он уточнил, кто мы такие, проверил документы и расспросил о цели визита. Затем принялся звонить дежурным депутатам — и, к нашему удивлению, нашёл нам именно юриста по образованию. Внешне здесь всё выглядело так, будто создано для простых людей. В сопровождении охранника нас провели в нужный кабинет. Хозяин кабинета, судя по внешности, имел явные кавказские корни.

— У вас ровно пять минут, чтобы рассказать, зачем пришли, — безапелляционно заявил он. — Я очень занят сегодня.

«Ну, пять минут так пять минут», — подумалось мне.

Начал говорить сразу по существу, без лишних слов-паразитов. Депутат задавал вопросы, я отвечал. И так, незаметно для нас обоих, мы проговорили больше двух часов! На прощание народный избранник проводил нас до дверей, долго жал руки и заверил, что вынесет все документы на рассмотрение соответствующей депутатской комиссии. Итог нашей поездки в столицу оказался парадоксален: все документы из Государственной Думы переправили в Генеральную прокуратуру — туда, куда мы уже направляли свои обращения. А оттуда всё скопом переслали в Ивановскую областную прокуратуру, на которую, по большому счёту, мы и жаловались. В ответ пришло официальное уведомление: нарушений закона не обнаружено. Комментарии излишни…

После освобождения я вновь стал посещать бильярдный клуб в районе фабрики № 1. Там собирались люди, которых я знал ещё до лишения свободы, и те, кто появился совсем недавно. Всех объединяла любовь к зеленому сукну и белоснежным шарам — независимо от профессии и положения в обществе. Постепенно сложился своеобразный коллектив единомышленников: мы вместе проводили время, отмечали события — например, дни рождения. Примерно через месяц после моего возвращения в клуб один из любителей игры «накрыл поляну» в честь своих именин. Всех присутствующих угощал алкоголем и вкусной закуской. Я приехал на своей «пятёрке» и поначалу пытался бороться, с искушением напиться. Но искушение победило: я выпил, закусил — и язык развязался.

— Вот сидим мы все за одним столом, вроде как друзья, — произнёс я. — Но кто‑то среди вас — Иуда, предатель. Находится здесь, слушает, а потом доложит обо всём услышанном в правоохранительные органы. Я им сейчас вдвойне интересен: многие хотят реабилитироваться в глазах начальства за поражение в областном суде.

За столом было около двадцати человек, из них примерно семеро — новые знакомые. После моих слов повисла тяжёлая пауза, все замолчали. Я пожалел, что испортил людям праздник, и вышел на улицу подышать свежим воздухом — без верхней одежды: погода, казалось, позволяла. Впрочем, на дворе стоял октябрь, и такая «мягкость» погоды ощущалась разве что нетрезвыми людьми. Минут через пять ко мне подошёл молодой человек лет двадцати пяти, среднего роста и телосложения. Его звали Роман — он из «новеньких». Играл неплохо и, гоняя шары со мной, чаще выигрывал. Как и я, в данный момент находился в средней степени опьянения.

— Иуда, о котором ты говорил за столом, — это я, — произнёс Роман. — Меня реально приставили за тобой наблюдать. Я — оперативный работник милиции, старший лейтенант по званию.

Я реально оказался ошеломлён таким признанием.

— Почему ты так легко открылся мне? Мог ведь просто промолчать, — спросил я.

— Понимаешь, — продолжил Роман, — я слышал о бывшем начальнике уголовного розыска, оказавшемся в тюрьме, много хорошего от старых сотрудников. Поглядел на него, то бишь тебя, на твоих друзей — Фурсаева, Шамалова и других, кто заходит в бильярдную. Все — хорошие люди. Для себя сделал вывод: ваше преследование — чистый заказ. И я в этом грязном деле участвовать не хочу.

Мне стало любопытно:

— И как ты хочешь выйти из игры своего руководства?

— Завтра доложу, что ты меня разоблачил, — спокойно сказал он. — И меня из разработки уберут.

— Ты уже успел чем‑то мне навредить? — внешне так же спокойно спросил я.

Роман улыбнулся:

— Сегодня сообщил, что ты будешь пьяным за рулём, и тебя поймают гаишники.

«Хорошо, что я об этом спросил, а он честно ответил», — пронеслось у меня в голове.

— Тогда сам садись за руль моей машины и прямо сейчас вези меня домой, — произнёс я.

Роман в порыве послушания сел за руль, проехал немного, затем вдруг остановился и задумчиво произнёс:

— А что я скажу, если меня сейчас остановят?

— Думаю, между собой вы разберётесь без меня, — спокойно ответил я.

Мы двинулись дальше — прямо до моего дома. И, к счастью, никто нас не остановил. Видимо, информация оперативника ещё не успела дойти до сотрудников дорожно постовой службы.

У подъезда я заказал для Романа такси, оплатил поездку, и мы расстались. Перед прощанием не забыл искренне сказать «спасибо». После этого Роман действительно пропал из бильярдной. А месяца через три от Фурсаева я узнал, что он уволился из милиции — добровольно, по собственному желанию. Вспоминаю этого человека с неизменным уважением. Жаль, что он ушёл: милиции так нужны порядочные люди! Полиция, думаю, в них нуждается меньше. Ей больше подходят те, кто действует по принципу силы и выгоды — вроде Кунькина и Курвиной…

Глава 4. Чудеса, да и только

Чтобы разбавить автобиографическое повествование лучами оптимизма, расскажу, как постепенно светлело небо над моей жизнью после тяжёлых испытаний. До лета 2010 года вся наша большая семья по очереди каталась на старенькой «пятёрке» красного цвета — прямо как в том известном сериале про Букиных. Машина надо прямо отметить видавшая виды, но верная, словно старый друг. Но я трудился, копил, откладывал. И вот, наконец, сумел скопить достаточно денег на новую «двенадцатую» модель «Жигулей». Вместе с лучшим другом Фурсаевым — на его машине — мы отправились в Иваново за долгожданной покупкой. По дороге я позвонил Синицыну: к тому времени он уже обосновался в областном центре. Предложил встретиться прямо в автосалоне и коротко объяснил, где тот находится.

После почти двух лет, проведённых в одной камере, мы с другом стали видеться редко — жизнь развела по разным городам, пусть и в пределах одной области. И вот эта поездка представилась мне удачным случаем: можно было не только решить деловые вопросы, но и, наконец‑то встретиться, поговорить по душам. Кстати, два Сергея к тому моменту уже знали друг друга — я их познакомил почти сразу после нашего освобождения. Удивительно, как быстро они нашли общий язык тогда: вскоре дружили так, будто были знакомы всю жизнь. И эта встреча лишь укрепила их дружбу. И вот мы втроём — три бывших арестанта — оказались на территории, уставленной новенькими, блестящими машинами. Воздух пахнул свежей краской и обещанием новой жизни. Мы бродили между рядами, переговаривались, приглядывались к российским моделям, выбирали подходящий цвет…

Вдруг — словно вспышка, словно видение — на глаза попалось чудо китайской автомобильной промышленности: «Лифан Солано», седан ослепительно‑белого окраса. Спортивные линии кузова, кожаный салон, система микроклимата, автомагнитола и целых четыре колонки в комплекте. Машина выглядела так, будто сошла со страниц глянцевого журнала. Казалось, это не автомобиль, а настоящая сказка наяву. Однако судьба, как водится, подбросила препятствие: не хватало целых сорока тысяч рублей. Что делать? Решение нашлось быстро. Я позвонил родному брату Андрею — до этого момента мои истории его как‑то не касались. Он жил в Иванове с женой Ольгой и дочерью Дашей, трудился на собственном манипуляторе «Исудзу Форвард» японского производства. Выслушав мою историю, брат лишь коротко спросил: «Куда подвезти деньги?»

И вот картина, достойная кисти художника: мы с менеджером обсуждаем детали сделки, уточняем характеристики автомобиля — и тут в салон заходит мой брат. Вид его совсем не соответствовал человеку, у которого в карманах водятся такие деньги. В рабочей робе, с руками, запачканными машинным маслом, он уверенно подходит к нам, достаёт борсетку и спокойно дополняет недостающую сумму толстыми пачками российских купюр. Мы не смогли сдержать смеха — настолько это выглядело одновременно буднично и величественно. Кстати, это приобретение произошло ещё до того, как я получил компенсацию от государства. Увы, китайская машина быстро разочаровала. То двери начинали люфтить, и приходилось их заново подтягивать, то какая‑то деталь с крыши отваливалась и терялась, то тут, то там раздавались посторонние стуки, словно автомобиль жаловался на свою судьбу. В итоге при первой же возможности я её продал. Но одну историю, связанную с этим «Лифаном», я обязательно расскажу чуть позже…

Когда же мы, наконец, дождались своих миллионов из Министерства финансов, слух об этом разлетелся по нашему волжскому городку со скоростью лесного пожара. Далее последовало событие о котором я упоминал ранее, рассказывая про свои тюремные сны. Однажды ко мне подъехал знакомый и предложил купить у него мотоцикл «Хонда» — супер спорт с объёмом двигателя в тысячу кубов. Раньше я не раз восхищался его «железным конём», и он это запомнил. Мотоцикл и правда шикарный: ярко‑красного цвета, мощный, словно «сто слонов», с хищным силуэтом и глянцевым блеском. Цена оказалась на удивление приемлемой — и сделка состоялась.

Признаться, впервые садясь на этого японского красавца, я ощутил в душе не радость, а страх. Он был такой стремительный, такой неукротимый! Разгонялся, будто ракета, и порой казалось, что вот‑вот попытается сбросить меня с седла. В такие моменты мне вспоминался случай из детства, про который я рассказывал в первой части своей книги: как по глупости уселся на необъезженного жеребца. Тот рванул с места — и я едва удержался на его неоседланной крутой спине. Теперь же история словно повторилась: неукротимая сила под ногами, ветер в лицо и ощущение, что прошлое протягивает очередную ниточку к настоящему. С этой красавицей‑японкой связана одна почти мистическая история, — о которой хочу прямо сейчас и поведать…

Как‑то раз решил прокатиться до Вичуги и обратно — без всякой цели, просто для души. Хотелось поймать хорошую порцию адреналина, насладиться ездой на мощном байке, обгоняя машины, спешащие по трассе. Документы на мотоцикл и права положил в карман куртки и тщательно застегнул молнию — чтобы не потерять. Туда же отправил тысячу рублей: на обратном пути нужно было заправиться. При быстром движении расход бензина сильно увеличивался, а я как всякий русский, люблю стремительную езду. Летел, другого слова не подобрать, по трассе со скоростью 180–200 км/ч. Душа пела и играла. Дорога почти пустая, на улице лето — тепло и светло. «Ветер в харю, а я шпарю», как поется в одной песне известной группы «Любэ». Жизнь удалась — казалось в тот момент. Однако на обратном пути, заехав на заправку возле «Молокозавода», я обнаружил, что карман пуст. Деньги и документы исчезли. Видимо, на бешеной скорости молния расстегнулась — и они выпали… Настроение рухнуло до нуля.