Полынь - трава горькая

– Мы с Васей получаем пенсию. Немного, конечно, но нам вполне хватает.

– Ладно, тогда с тебя двести рублей!

– Почему так мало? Это же стоит дороже

– Ну, знаешь, – пожимал плечами Илья. – Мой товар. За сколько хочу, за столько и продаю.

Полина не спорила, ей надо было как-то выживать, и она благодарила Илью за помощь, прекрасно понимая, что он просто жалеет осиротевших сестёр.

Но время шло, и она стала отказываться от его помощи, потому что начала замечать его слишком пристальные и долгие взгляды.

А он, и в самом деле, всё время думал о расцветшей у него на глазах Полине, которая к двадцати годам превратилась в красивую стройную молодую женщину. Вот только она никогда не отвечала ему взаимностью и каждый раз при встрече обжигала холодом, не замечая, что это ещё больше распаляет влюблённого в неё мужчину.

Илья провёл ладонью по глазам, словно пытаясь прогнать охвативший его морок.

– Ведьма проклятая – снова повторил Илья, бросил взгляд туда, где среди деревьев исчезла Полина, развернулся и пошёл в другую сторону, всё ещё чувствуя вкус девушки на своих губах.

***

Солнце клонилось к закату, заливая просторный двор Дорошинского дома золотисто-медовым светом. В воздухе, прогретом за день, смешались запахи ещё не выгоревшей листвы, пыли и сладковатый аромат Белого налива, самого раннего сорта яблок в этих краях.

– Вика, твою налево! – выглянула в распахнутое окно Нина и пригрозила дочери ложкой, испачканной в гречневой каше. – А ну-ка, отдай ему самокат, а то сейчас получишь у меня!

– Мама! Он сам ко мне лезет! – захныкала девочка, отталкивая пятилетнего брата.

– Придёт отец, я ему всё расскажу! – пообещала Нина. И, почувствовав запах подгорающего на сковороде лука, исчезла из окна.

Скрипнула калитка. Дети разом обернулись и, забыв про самокат, с воплями бросились к отцу.

– Папка! Папка пришёл! Ура-а-а! – голосили они, повисая на нем. Илья неловко погладил их по головам. Ружьё висело на плече, пустой ягдташ болтался сбоку. Он коротко, будто через силу, улыбнулся, сунул руку в карман и, достав мятую бумажную купюру, протянул её старшей, Вике.

– Бегите в магазин, пока не закрылся, – голос его прозвучал тепло, но совсем безрадостно. – Купите себе мороженого. И конфет каких-нибудь

Дети радостно взвизгнули, схватили деньги и, толкаясь, вылетели за ворота, поднимая пыль стоптанными резиновыми шлёпанцами. Илья проводил их тяжёлым взглядом, затем неторопливо прошёл к дому, снял ружьё, сунул его в прикрученный к стене железный сейф, стоявший в сенях, и шагнул в кухню, где пахло жареным салом и луком.

Нина обернулась, вытирая руки о фартук.

– Ну что ты? Набродился? Садись, – она указала на его любимое место у стола, застеленного потёртой клетчатой клеёнкой. – Сейчас покормлю. А что ж с пустыми руками? Дичь не попалась? Или вымерли все в лесу?

Илья не ответил. Он тяжело опустился на табурет, положил локти на стол и уставился на пожелтевший от копоти календарь, висевший на стене. Нина, чувствуя неладное, замолчала.

– Чего ты? Заболел?!

Вместо ответа Илья с силой ударил ладонью по столу.

– Я не заболел! – поднял он на жену ненавидящий взгляд, жилы на его шее вздулись. – Я устал! От этой жизни! От тебя! От всего! Уйти я хочу, Нина, слышишь?!

Нина замерла, прижав ладони к груди. В горле пересохло, мир вокруг будто потерял очертания и осталась только эта кухня, наполненная голосом Ильи.

– Как как уйти?.. – прошептала Нина побелевшими губами. – Куда? Илья, опомнись! Всё же хорошо было

И, воспользовавшись молчанием мужа, суетливо забегала от стола к плите, накладывая в тарелку дымящуюся картошку, политую жареным луком со шкварками.

– Вот, успела приготовить. Поешь, а? Я сейчас ещё котлеток положу и хлебушка дам

Илья вроде не сильно толкнул тарелку, но она, соскользнув со стола, грохнулась на пол и разбилась вдребезги, картошка разлетелась по половицам. Нина вздрогнула и отшатнулась. Лицо её исказилось испугом.

– Илья

– Ничего мне от тебя не надо, – сказал он надрывно и горько. – Другую я люблю, поняла?! Полинку Савельеву Дышать без неё не могу! Присушила она меня, ведьма проклятая! Чувствую, пропадаю, а сил нет оторваться! Люблю её одну – и всё тут!

Каждое слово мужа било Нину словно хлыстом. Почувствовав, как земля уходит из-под ног, она покачнулась и, тяжело опираясь на край стола, начала опускаться на колени. Пол был холодным и шершавым. Она упала перед мужем, обхватив его ноги руками, прижалась щекой к грязным, покрытым пыльцой и пылью штанинам.

– Не бросай, – голос её сорвался на хриплый крик, слёзы градом покатились по щекам. – Не бросай нас, Илья, Христом Богом прошу Беременная я, третий у нас будет. Всё сказать хотела, да боялась. Слышишь? Ребёночка твоего ношу Не губи

Илья замер. Лицо его на мгновение стало белым, как мел. Он смотрел на её склонённую голову, на вздрагивающие плечи, и в глазах его мелькнуло недоумение и жалость. Но тотчас же злоба вернулась – злоба загнанного в угол зверя.

– Зачем?! – прохрипел он, отрывая от себя жену и заглядывая ей в лицо. – Зачем это? Двоих тебе, что ли, мало? Я ж просил, не надо больше

Он вскочил с места, оттолкнул её и рванулся к двери. Сидя на полу, Нина подняла голову и увидела его широкую спину, которая сейчас казалась ей по-старчески ссутулившейся.

– Илья! – крикнула она отчаянно. – Илья, вернись! Опомнись!

Но он уже вышел за порог. Стукнула калитка. Во дворе всё стихло. Только откуда-то издалека доносились голоса детей, возвращающихся с мороженым. Нина осталась одна на холодном полу, среди осколков, рядом с рассыпанной картошкой. Мир, такой привычный и надёжный, в один миг разлетелся на части, как эта тарелка. Нина зажала рот ладонью, чтобы не закричать, и крупная дрожь сотрясла всё её тело.

***

Неприятная встреча с Ильёй занозой засела в сердце Полины, и она, не решившись перебирать пучки трав в таком настроении, разложила их в тени под навесом, прикрыла чистым льняным платком и отправилась в огород окучивать картофель. Но не успела пройти и пяти рядков, как услышала на улице какой-то переполох.

– Ой, люди! Помогите! – голосила Татьяна Евсеева, жена старого Кондрата. – Висит! Захожу в сараюшку, а он висит там! Батюшки-и-и!!! Да что же это?! А? Как же я теперь одна-то?

Глава 4

– Полина! Полина! – принялась стучать в калитку Татьяна. – Да где ты есть-то?

– Тут я, Татьяна Ильинична! – поспешила к ней девушка.

– Врач ведь ты, пойдём со мной, посмотришь, а – рыдала женщина, хватая её за руки. – Ой, горюшко

– Я ж не врач, – покачала головой Полина, отстраняя от себя задыхающуюся старушку. – Я ветеринар

– Да какая разница Вынуть ведь из петли надо Я одна боюсь

Не говоря больше ни слова, Полина поспешила за старушкой, но та, едва добежав до своего двора, рухнула на лавку, стоявшую у забора, и махнула девушке рукой:

– Иди, я сейчас, отдышусь только Ой, горюшко

Полина увидела, что из домов выглядывают люди, кто-то уже вышел на улицу узнать, в чём дело, повернулась и решительно вошла в небольшой дровяной сарай, посреди которого на верёвке, всего сантиметрах в сорока от пола, болталось тело старого Кондрата.

Невольно ахнув, Полина испуганно остановилась, но уже в следующую минуту подняла глаза и сурово сдвинула брови: лицо старика было самого естественного цвета, губы и веки слегка подрагивали, а верёвка на тощей шее болталась слишком свободно, чтобы не позволить ему дышать.

– Кондрат Иваныч, вот ты совсем из ума выжил?! – сердито топнула ногой по земляному полу Полина. – Что за концерты ты тут устраиваешь?!

Старик открыл глаза, поморщился и громко чихнул:

– Фу ты! Подняла пыль! Зараза

Полина молча подтащила к нему чурочку, встала на неё и принялась развязывать верёвку, которую, прежде чем накинуть на шею, старик продел под мышки.

– Нет, это же надо было до такого додуматься? – не выдержала она снова, помогая ему спуститься на пол. – Бабу Таню до смерти перепугал, народ переполошил, сейчас все сюда сбегутся

– А я с тобой разговаривать не хочу, – выпятив обиженно нижнюю губу, проговорил Кондрат, прислушиваясь к шуму во дворе. – Я к тебе по-человечески приходил, а ты мне от ворот поворот выдала. А бабке так и сказал, что назло ей помру, если она мне выпивать не даст. А она такая: «Да помирай, мне жалко, что ли?!» Вот я и решил припугнуть её

В это время в сарай ввалился галдевший на разные голоса народ, но тут же все умолкли, разглядывая вполне себе живого Кондрата и спокойно стоявшую рядом с ним Полину.

– Тю-ю-ю, Иваныч Так ты не помер? – разочарованно прошамкала одна старушка. – А я глянуть хотела

– Тьфу на тебя, старая, я ещё тебя переживу, – выругался Кондрат и охнул, так как растолкав всех, жена Татьяна бросилась ему в ноги:

– Родимый ожил Да что ж ты удумал-то, Кондратушка, а?

А потом, раскрасневшаяся, потная, растрёпанная, поползла к Полине:

– Полинушка, век тебя благодарить буду. Люди!!! С того света она мне мужа вернула!!! Вот ведь сила у неё какая

Полина только руками всплеснула, заметив удивление и испуг на лицах хуторян:

– Да вы что! Опомнитесь! Никого я никуда не возвращала! Дед Кондрат пошутить так надумал, баба Таня. Разыграл он тебя. Под мышки верёвку продел, на ней и висел.

– Как под мышки?! – слова Полины не сразу дошли до Татьяны, и она, поднявшись, склонила голову. – Так это он что? Не по-настоящему, что ли?

– Ну! – кивнула девушка.

Татьяна заглянула в лицо Полине, потом обвела взглядом всех присутствующих и, наконец, остановилась на муже, который отвернулся, делая вид, что ищет свою трость. Тем временем испуг у всех прошёл, и народ стал посмеиваться – все знали неугомонного деда Кондрата, враля и балагура, который смолоду был первым затейником в округе. А потом и вовсе захохотали в голос, когда Татьяна, нащупав рукой сучковатое полено, замахнулась на мужа.

– Ах ты, прази-и-ит Сморчок этакий!

Взвизгнув и растолкав всех, старик бросился вон из сарая, забыв о своей палке, без которой ещё утром не мог даже ходить. Сейчас он безо всякой опоры бегал по огороду, топча грядки, и пытался увернуться от своей благоверной, которая гневно кричала ему вслед:

– Куда по огурцам, ирод?! А?! Помереть хотел!? Сейчас помрёшь, вот как только я тебя догоню, так сразу и окочуришься!

Народ ещё долго потешался над разыгравшейся комедией, а Полина, покачав головой, ушла к себе домой и, уставшая от долгого несуразного дня, прилегла на диван и закрыла глаза. Она сама не заметила, как уснула и окунулась в такой реальный сон, будто всё это происходило с ней на самом деле. Сначала ей снилось, что она плывёт по реке и тело становится лёгким, почти невесомым. Вода ласково обтекает плечи, и ей так хорошо, так свободно, что хочется смеяться. Полина открыла под водой глаза и увидела, как солнечные лучи пробиваются сквозь толщу, рисуя на песчаном дне золотые дрожащие пятна.

Но, когда вынырнула, откинула мокрые волосы с лица и поплыла к берегу, вокруг резко потемнело. В один миг исчезло солнце, тени сгустились, и воздух стал холодным и липким, как мокрая простыня. Полина нащупала дно и сделала первый шаг, но вдруг опустила глаза и застыла на месте: на ней ничего не было. Она попыталась прикрыться ладонями, но руки не слушались – они были чужими, тяжёлыми, словно налитыми свинцом.

А на берегу стояли люди и смотрели на неё. Их взгляды жгли её тело, оставляли на нём невидимые ожоги. Полина задрожала не от холода, а от стыда и рванула назад, к воде. Спастись. Нырнуть, скрыться, исчезнуть в тёплой глубине, где никто не увидит, не осудит, не будет сверлить глазами её наготу.

Но река вдруг стала покрываться льдом.

– Полина! Полинушка, проснись!

Голос бабушки донёсся откуда-то издалека, но девушка сразу узнала его. Она дёрнулась, пытаясь открыть глаза, но веки были тяжёлыми, как каменные плиты.

– Полина! – снова позвал её голос, настойчиво, тревожно. – Проснись!

– Бабушка!

Она дёрнулась изо всех сил и открыла глаза.

В груди колотилось сердце, руки дрожали, а сарафан прилип к спине от холодного пота. Полина села на диване, хватая ртом воздух, и долго смотрела в окно, за которым тихо шумели окружавшие хутор берёзы. Никакой реки. Никаких людей. Только тишина и её собственное тяжёлое дыхание.

Она провела пальцами по лицу – мокрому, холодному – и прошептала:

– Это всего лишь сон, бабушка Всего лишь сон.

***

Илья подошёл к калитке родительского дома и толкнул её, зашагав по посыпанной галькой дорожке, ведущей к крыльцу.

– Илюша! – обрадованно окликнула его мать, выходя из курятника с решетом, полным яиц. Но тут же, заметив его выражение лица, испуганно спросила: – Случилось чего?

– Ничего не случилось, мам, – ответил он. – Вот просто пришёл. Поживу у вас немного. Можно?

Лидия Ивановна ахнула, глаза её округлились, и она заморгала часто-часто, как всегда делала, когда волновалась.

– А Нина как же? Да что это вы? Поссорились, что ли? – выдохнула она.

Из дома на голоса вышел отец Ильи, Сергей Васильевич и остановился, заслоняя собой дверной проём. Он был крупным мужчиной, с тяжёлыми увесистыми кулаками и седой щетиной на подбородке.

– Что значит, «поживу немного»? – спросил он жёстко. – А семья что же?

– Ничего, – ответил Илья, глядя отцу в глаза. – Не пустишь, что ли?

Сергей Васильевич несколько секунд молчал. Потом скрестил руки на груди.

– Не пущу, – кивнул он, и голос его зазвенел от едва сдерживаемого гнева. – Ты мужик или кто? Жена, дети дома, а он – под мамкину юбку прятаться прибежал! Ты что, сопляк зелёный? Полаялись – помиритесь! А семью бросать – последнее дело. Так что поворачивай оглобли и дуй обратно!

– Не пойду, – сказал Илья, и в голосе его впервые за много лет прорезалась та самая твёрдость, которую отец всегда пытался в нём воспитать, но сейчас она была направлена против него самого.

– Что значит – не пойду? – взревел Сергей Васильевич. – Я тебе что сказал? Иди и разбирайся на месте! Детей настругал, а теперь отдельно пожить захотел? А Нина как же?

– А что мне Нина? – воскликнул Илья. – Я не хотел на ней жениться. Это вы меня заставили.

Лидия Ивановна всхлипнула и опустилась на лавку у стены, закрыв лицо руками.

– Илюша, как ты можешь? – прошептала она сквозь пальцы. – Нина – хорошая женщина. Детей растит, дом держит. Что тебе ещё надо?

– Я никогда не любил её, мама, – выдохнул Илья, и голос его дрогнул. – Вы меня уговорили. «Женись, Илья, девка видная, хозяйственная, всё равно жениться надо». Проходу мне не давали. И что? Сколько лет мы прожили, а она мне чужая. Дети – да, дети мои. Из-за них я и терпел. И больше не могу.

– Постой-ка, гусь лапчатый, – заговорил вдруг Сергей Васильевич. – Ты что, на стороне кого себе нашёл?!

– А хоть бы и нашёл! Вас больше не спрошу!

Сергей Васильевич побелел.

– Вон из моего дома! – гаркнул он, указывая рукой на калитку. – Паскудник! Позорить нас вздумал, на старости лет? Кобелина! Убирайся отсюда! А бросишь Нинку, не сын ты мне больше! Ясно тебе?!

Илья посмотрел на отца, на мать, которая сидела на лавке и трясла головой.

– Ясно. Спасибо, родители, век не забуду, – сказал он и, развернувшись, пошёл к калитке.

Лидия Ивановна бросилась было за ним, но Сергей Васильевич схватил её за плечо:

– Не смей! Пусть идёт. Ничего, помыкается, одумается

Илья вышел за калитку и остановился. Он постоял с минуту, глядя на дорогу, которая вела к дому, где осталась его семья, а потом повернул в другую сторону – в лес, к старой охотничьей заимке, где можно было провести не одну ночь.

– Сынок! – взметнулся за спиной надрывный крик матери, ей что-то жёстко ответил отец, потом хлопнула дверь.

Но Илья даже не обернулся.

Глава 5

Илья шёл по лесу, не разбирая дороги. Он то продирался сквозь низины, заросшие колючим кустарником, то выходил на едва заметную тропу, которой иногда пользовались охотники и грибники. Но последние никогда не забирались туда, где старые деревья смыкали кроны так плотно, что даже в ясный день там царил зелёный полумрак. Сейчас на окрестные деревни и хутор опускались тёплые летние сумерки, но здесь вечер уже сгустился до черноты, и только редкие просветы в листве пропускали тусклый свет начинающих загораться звёзд.

Илья ступал тяжело, не таясь, с хрустом ломая сушняк, попадавшийся под ноги – ему было всё равно. Ветки цеплялись за рубашку, словно пытаясь остановить его, хлестали по лицу и плечам, но он не замечал боли. В голове крутилась одна и та же мысль, назойливая, как комариный писк: «Что дальше? Дальше-то что?»

Полина не пустит его к себе. Он знал это точно. Она не такая, как те девки, готовые сами прыгнуть на мужика или уступить ему, покривлявшись для вида. Полина – гордая, с характером, с тем внутренним стержнем, который не согнуть и не сломать. Недаром её по всей округе за глаза Полынью зовут.

Он ведь, Илья, не первый и не единственный, кто пытался добиться её любви. Но она никого не подпускала к себе, а одного двадцатипятилетнего верзилу, Ваньку Кашина, тракториста из Голыбино, который по весне явился к ней пьяный свататься и сразу под юбку полез, так отходила подвернувшейся под руку метлой, что синяки долго не сходили с его лица и тела. Правда, Илья подстерёг в укромном месте и снова навесил фонари под оба глаза, а когда тот спросил, за что он его, сказал, что нечего по девкам паскудничать.

Вот так и вышло, что Ваньку наказал, а сам, сегодня на лугу чуть не заломал Полину. Илья чертыхнулся: что на него нашло? Почему не сдержался? Он ведь не хотел насильно, ждал, что она откликнется ему. Но Полина смотрела на него так, будто он действительно смог бы обидеть её. А после того, что он сделал, и вовсе возненавидит его. Если уже не возненавидела.

– Эх, если бы я не был женат, – думал Илья, перепрыгивая упавшее дерево. – Если бы не все эти годы, которые я прожил, как во сне Может, тогда хоть что-то изменилось бы. И она посмотрела бы на меня иначе.

Он остановился, прислонился спиной к шершавому стволу дуба и закрыл глаза.

– А если пойти к ней и всё рассказать?

Нет. Полина не захочет понять его. Она ведь не знает, как он дошёл до этой точки. Она увидит только то, что он бросил жену, бросил детей, и скажет: «Совести у тебя нет, Илья, предатель ты». А он не предатель. Он просто устал.

Устал жить «как все». Механически. Равнодушно. Без радости. Как машина, которую кто-то завёл и забыл выключить. Или ещё лучше – марионетка. Дёрнули за нитку – он пошёл на работу. Дёрнули за другую – сел ужинать. Ещё одна нитка – лёг спать, уставившись в потолок и слушая, как жена похрапывает рядом, повернувшись к нему спиной.

Он никогда не обижал Нину. Ни разу не поднял на неё руку, не сказал грубого слова. Своих детей – Вику и Володю – баловал, покупал, что им хотелось, мастерил для них качели, песочницу, из огромного колеса сделал бассейн.

Не пил запоями – лишь изредка позволял себе лишнего с мужиками по какому-нибудь поводу, но всегда, даже во хмелю, ночевал только дома и своими ногами доходил до постели. Ел то, что подавали к столу, молча делал, что велели, – сначала родители, потом жена. И никто ни разу не поинтересовался, а что хочет он сам.

В памяти всплыли голоса – вроде разные, но такие одинаково глухие к его желаниям.

– Илюша, женись на Нине, – говорила мать, Лидия Ивановна, на кухне, раскладывая огурцы по трёхлитровым банкам. – Девка видная, хозяйственная. Не век же тебе одному куковать.

– Я не хочу жениться, мам, – ответил он, тогда ещё молодой и весёлый парень. – Не лежит у меня душа к ней. Вот как полюблю кого-нибудь, так обязательно женюсь.

– Душа не душа, – вмешался в разговор отец. – Раньше никто на душу не смотрел. Девку по заду крепкому выбирать надо, чтоб здоровых детей тебе нащёлкала. Да работать умела. На Нинку глянь – с утра до ночи девка в огороде – травинки у неё не найдёшь, зато любой овощ у неё первой созревает, рука, значит, лёгкая. А как она коров доит, у матери спроси. Ни одной доярки такой на ферме нет. Вымя до чистоты отмоет, с животиной ласково разговаривает. Огонь девка! А ты всё о душе думаешь. Ничего! Стерпится – слюбится.

– А если не слюбится?

– Слюбится, я сказал, – отрезал отец и хлопнул ладонью по столу. – Она вон какими взглядами тебя обжигает, а ты - как пень!

Илья помолчал, но потом всё-таки не выдержал:

– Я, бать, в город податься хочу. Там Витька, дружок мой армейский живёт. Обещал помочь на первых порах.

– Осатанел? – взревел тогда отец. – А я тут как один с таким хозяйством управляться буду? Всем корма заготовь, у всех почисть, да и с домом дел невпроворот. Осень скоро, а у нас крыша подтекать начинает и сарай достраивать надо.

– Бать, но я буду приезжать

– Вот что я тебе скажу, сынок, – взялся обеими руками за стол Сергей. – Уедешь в свой город, хоть пропади там, а сюда больше не возвращайся. Нет тогда у тебя родителей и родни никакой нет!

Молча встал тогда Илья, отодвинув табурет так, что он с грохотом упал на пол и прошёл в свою комнату, где, схватив сумку, принялся бросать в неё свои вещи. Тихо-тихо открылась дверь и к нему вошла заплаканная мать.

– Не уезжай, Илюшенька, – всхлипывая и размазывая слёзы по щекам, заговорила она. – не со зла это отец наговорил тебе. Он ведь добра хочет. Да и то сказать, как же ему без помощника, сам ведь знаешь, как он со спиной мучается. А от меня какая помощь? Ноги больные, да и одышка. Шаг прошла – села, другой прошла – опять села. Один ведь ты у нас, поздний к тому же. Если бы мы в силе были А так, хоть плачь, хоть волком вой.

Сжал кулаки Илья и желваки вспухли на скулах его, но спорить с матерью он не стал. То, чего не добился отец криком, решила она своими горькими слезами. Так и остался Илья дома, крышу перекрыл, сарай достроил, корма хозяйству заготовил вволю. А потом отец, распродав коров, быков и овец, большую часть денег отдал за дом, который он присмотрел для Ильи в другом конце Михайловки. А на оставшиеся закатил шумную деревенскую свадьбу, радуясь, что добился-таки своего. Илья больше не спорил. Нина, отдавшаяся ему на первом же свидании в роще, куда они забрели после танцев в клубе, быстро забеременела, и он решил, что так тому и быть. Всё равно ничего другого с им произойти уже не могло.

Но, когда уже после свадьбы, через год, он попробовал заговорить с Ниной о том, что хотел бы перебраться в город, попробовать новую работу, она только всплеснула руками:

– Ты чего, Илья? А дом? А хозяйство? Тут и молоко, и мясо парное, а у нас дочка растёт! Что ж ты её выхлопными газами травить в городе хочешь?

– Живут же другие люди

– И пусть живут! А ты о нас подумал?

– Я о себе хочу подумать, – сказал он тихо.

– О себе? – Нина посмотрела на него с таким недоумением, будто он заговорил на иностранном языке. – Эгоист ты, Илья. Мы семья. Что же это будет, если каждый о себе думать начнёт?

Илья сжал переносицу пальцами, прогоняя воспоминания. В темноте леса они казались особенно отчётливыми, будто записанными на плёнку и прокрученными заново.

– Нин, я хочу на охоту уйти на неделю, – сказал он как-то весной. – Один.

– Зачем? – удивилась та. – Дома дел по горло. Забор чинить надо, мать моя ещё просила сарай перекрыть. А ты с охотой, Илья. Нашёл время гулять.

– Я не гулять, я подышать хочу, – попробовал возразить он.

– Иди во дворе подыши, – отрезала жена. – А мне голову не морочь. Присмотри лучше за Викой, пока я корову подою.

В другой раз он подошёл к отцу:

– Бать, Васька Митрошин бригаду набирает. В Александровск надо будет ездить, там стройка какая-то начинается. Платить хорошо обещают. Дашь машину свою?

– А кто здесь хозяйство поднимать будет? – нахмурился Сергей Васильевич. – Я один, что ли, должен? Или забыл, для кого я всё продал? Сиди на месте, не рыпайся. Всех денег не заработаешь. Главное – порядок в доме.

– Порядок в доме, – горько усмехнулся Илья, вспомнив слова отца. – Всю жизнь я наводил порядок, а внутри у меня был бардак. И никому до этого не было дела.

Он оттолкнулся от дерева и пошёл дальше.

Где-то вдалеке ухнула сова, взлетела, громко захлопав крыльями, и лес тут же наполнился шорохами и звуками, среди которых чуткое ухо Ильи различило чьи-то голоса. Они доносились откуда-то справа, из-за густого орешника, метрах в двухстах от дороги. Илья замер, инстинктивно пригнулся и шагнул за раскидистый ствол старого дуба.

Голоса приблизились. Говорили двое. Мужские голоса – низкие, хриплые, с той особой грубой интонацией, которая бывает у людей, не привыкших решать вопросы словами.

– Всё, хорош. Не потащу его больше, – сказал первый голос, усталый и злой. И тут же послышался глухой удар, как будто кто-то бросил на землю тяжёлый мешок. – Здесь закопаем.