Рыцарь и Птичка

Катер был пришвартован среди нескольких частных судов. О моём присутствии здесь не знали. Однако стандартная поисковая процедура могла включать осмотр всех судов на причале. Я рассчитывал, что Птичка вернётся раньше, чем сюда придут люди.

Главный загрузочный узел находился выше по течению; туда приходили крупные баржи, наподобие той, на которой я служил до гибели хозяев.

Это была обширная и сложная инфраструктура. Если бы я выстраивал стратегию побега, я попытался бы скрыться именно там. По моим расчётам, той же логикой должны были руководствоваться и силы специального реагирования. Полицейским понадобится некоторое время, чтобы сориентироваться и выстроить поисковую схему.

Я отошёл вглубь катера, к нише, где располагалась кровать Птички, и сел. Время ожидания я использовал для калибровки сенсоров и проверки доступных маршрутов отхода. Это не требовало активных действий и не привлекало внимания.

Затем я прислушался. Сенсорные импульсы стали активнее, чем обычно. Источник находился не снаружи, а внутри корпуса судна. Я ошибся. Я был на катере не один.

Я сканировал среду — слабые показатели нарушали состояние покоя. Я слышал — но не голос и не шум. Это было слабое, очень слабое биение человеческого сердца. И дыхание: только выдохи, хриплые и протяжные. Всё реже и реже.

Я вскочил. Звук шёл из санузла катера. Я уже знал, что это.

Я ворвался в комнату.

Птичка висела под потолком. На шнурке от её ботинка, обвязанном вокруг шеи.

Руки её повисли, ноги конвульсивно вздрагивали. Лицо скрывали мокрые волосы. Комбинезон лежал на полу. Ботинки — в углах комнаты.

Она не издавала никаких звуков. Но её сердце почти перестало биться.

Я подхватил её и разорвал петлю на шее одним движением. Проём был слишком тесным, я спешил и выломал дверь.

В каюте я опустил Птичку на пол и удерживал ещё мгновение, прежде чем разжать руки.

Я просканировал тело Птички. Откинул волосы с её лица и просветил зрачки. Реакция на свет сохранялась. Необратимых повреждений не выявлено.

Я прощупал надключичную и сонную артерии — пульс был неровным. Кровоподтёк поперёк шеи не представлял угрозы жизни. Дыхание оставалось слабым и замедленным. Кожа была холодной.

Я открыл её рот и убедился, что язык не блокирует дыхательные пути. Следующим шагом в протоколе помощи повешенным было поднятие ног выше линии туловища.

Я взялся за обе лодыжки — и замер. Мой алгоритм действий застопорился: тактильные данные не сопоставлялись с наблюдаемым.

Одна её нога была обычной. Другая — нет. Это был биомеханический протез: каркасная металлическая конструкция под прозрачным корпусом, вживлённая в бедро. Он полностью заменял левую ногу Птички.

Я не заметил его раньше под широким комбинезоном. Птичка почти всё время находилась в кресле пилота, и особенности её походки не фиксировались.

В моих протоколах не существовало отдельных сценариев помощи модифицированным людям. В реальном опыте — тоже.

Я отметил аномалию и продолжил. Времени на анализ не было.

Я вернулся к реанимации. Показатели Птички выравнивались. Дыхание стабилизировалось, паузы между вдохами сокращались. Сознание не восстановилось, но параметры вышли в безопасный для жизни диапазон.

Я перенёс её на кровать.

Серия ошибок перестала носить случайный характер. В космопорте они были объяснимы стрессовыми условиями. Сейчас же я не сканировал среду заранее, проведя неверную приоритизацию.

Я внёс в лог: «Аварийный режим биологического агента, требующий немедленного вмешательства».

Причину определить не удалось. Ни одна из доступных интерпретаций не давала достаточного объяснения. Это указывало на дефект модели, а не на единичное событие.

Исход был предотвращён. Причина — нет. Вероятность повторения сохранялась.

Следовательно, задача оставалась незавершённой. Мне требовался дополнительный анализ.

Мне нужна Птичка. Её катер. Её доступ к управлению. Её участие.

Я должен был найти источник мотива её суицида и устранить его.

Зоной анализа пока становилась память Птички — нейроморфный контур, данные которого могли быть инвазированы в моё сознание. Я мог совместить архитектуры, выявить причину и сформулировать решение, даже если это привело бы к сбою моей собственной системы.

Времени на анализ и прогнозирование критически не хватало. Я приступил к выполнению немедленно, осознавая, что на этот период стану уязвим для внешних угроз.

Я проверил стабильность собственных паттернов, отсутствие активных ошибок и готовность системы. Сделал намеренную паузу. Я знал, что конфигурацию после контакта невозможно предсказать. Тем не менее я удержал приоритет, несмотря на его прямой конфликт с приоритетом собственной безопасности.

Я расширил входные данные и углубился в слой.

Со стороны это могло выглядеть как активация режима гибернации.

Время утратило линейность.

Эпизодическая память перестала подчиняться последовательности.

Фрагменты, зафиксированные в прошлом, меняли масштаб и направление.

Визуальные формы замещались: телесные реакции возникали без событий, звуки — без источника, нейронный отклик — без причины.

Это не были кадры видеоролика, это был хаос ощущений.

Память сопротивлялась анализу.

Я фиксировал страх ранних лет.

Одиночество.

Ужас.

Я видел глазами Птички лица.

Слышал её крик и плач.

Причины идентифицировать не удавалось.

Я начал классифицировать паттерны ощущений и связанные с ними визуальные формы.

Крысы.

Заражённая еда.

Мужчина, причиняющий боль.

Операционный стол.

Бинты.

Туфли, плывущие по реке.

Излучатель в руке.

Белая полоса прибоя.

Красная полоса.

Синяя полоса.

Вспышки ионизирующих зарядов.

Физический дискомфорт и боль встречались чаще всего. Страх одиночества был связан не только с отсутствием людей, но и с их присутствием.

Интерпретация была невозможна. Данных не хватало.

То, что я делал, выходило за проектные границы. Нагрузки достигали предельных значений. Я начал фиксировать симптомы архитектурного напряжения.

Удержание данных могло привести к сбою.

Система инициировала фоновую проверку устойчивости. В активном пространстве памяти было зафиксировано превышение допустимой плотности несоотносимых данных.

Источник — внешний автобиографический массив.

Я начал терять контроль.

Тревога системы.

Сбой.

Удержание стало невозможным. Я вышел из слоя.

На стабилизацию ушло некоторое время.

Задача не была выполнена. Мне была необходима ещё одна попытка. Больше одной я не выдержал бы.

Это была чужая архитектура внутри моей. Данные, не предназначенные для меня. Система настойчиво рекомендовала форматировать весь слой, но это привело бы к потере и моих данных идентичности. Я отклонял рекомендации.

Нейроморфный контур — прямое наложение чужой архитектуры на мою — оставался единственным путём. Риск смещения «я» и заимствования системой части приоритетов был критически высок.

Моя директива — охранять людей, предотвращать конфликты. Именно поэтому я должен был отказаться от иллюзии нейтралитета.

Я осознавал, что это точка невозврата.

На самом деле изменения в моей архитектуре уже начались.

Я не активировал вход повторно.

Я просто перестал удерживать границу.

Обрабатывая фрагменты на минимальной скорости, я перевёл предупреждение системы в фоновый режим. Я знал, что сигнал будет повторяться. И осознанно сместил приоритеты.

Страх, гнев и отчаяние присутствовали во всех повторяющихся сценариях.

Визуальные образы я начал классифицировать от тревожных до опасных для жизни.

Мёртвое лицо ребёнка.

Лицо кричащей женщины.

Руки в крови.

Мёртвые тела людей.

Крысы.

Вода.

Старик, склонившийся над прибором.

Глубина.

Еда, которую едят другие люди.

Лицо мужчины, наполовину скрытое темнотой.

Эти образы наслаивались на боль, страх, отчаяние и голод, формируя совокупность телесных реакций.

Я структурировал отдельные фрагменты.

Стало ясно: Птичка рано потеряла родителей.

Она была свидетелем их смерти. Эти данные составляли лишь незначительную часть общего массива. Напряжение носило системный характер. Оно пронизывало весь автобиографический слой.

В какой-то момент я увидел лицо андроида.

Я замедлил анализ до минимальных значений, сконцентрировав его на этом образе. Подробно сканировал конфигурацию. Фиксировал мельчайшие детали. Система сопоставляла и сообщала о совпадении параметров. Но затем начались расхождения.

Вывод: это был не я.

Однако больший объем данных полностью соответствовали моей модели AHB в боевой форме, за исключением идентифицирующего номера.

Я ускорил анализ — и немедленно зафиксировал экстремальный паттерн боли, связанный с этим образом.

Крик Птички прорвался за пределы контура.

Он затопил всю систему.

Тревога перешла в импульсный режим:

«Прямая угроза целостности идентичности».

Моё присутствие становилось частью конфигурации. Память переставала быть односторонней. Граница наблюдателя начала стираться. Контакт необходимо было немедленно прервать.

Последним фрагментом, отпечатавшимся в логе, стал образ раздробленной ноги — человеческой ноги, превращённой в месиво из костей и крови. И связанный с ней образ андроида AHB. И боль, которую моя архитектура уже воспринимала как собственный очаг распада.

Я аварийно покинул контур памяти.

На стабилизацию ушло теперь в разы больше времени. Сначала вернулись масса и инерция корпуса. Затем восприятие собственных сенсоров.

Когда система была нормализована, дневной свет уже заполнил каюту и рубку катера. Я пошевелился, возвращая подвижность сервоприводам. Мои реакции всё ещё оставались замедленными.

Внутренний контур, тем не менее, уже формировал мотивации. Приоритет собственной безопасности сохранялся как первостепенный. Задача спасения человека была выполнена. Причина — не найдена. Следовательно, задача оставалась незавершённой. Новые попытки грозили фатальным сбоем.

Основным результатом контакта со слоем памяти стало не решение, а накопление дополнительных конфликтов данных.

— Зачем ты вернулся? — услышал я голос Птички.

Я обернулся.

Она лежала на кровати, повернув голову в мою сторону, но смотрела не на меня. Её взгляд был направлен вдаль — на реку.

Я не ответил. Я ещё не был готов к устойчивому прогнозированию диалогов. Ошибка интерпретации моих слов могла навредить Птичке. Любая модель человеческого поведения требовала дистанции, которой у меня больше не было.

Укладывалось ли то, что я сделал, в последовательность предыдущих ошибок, я ещё не знал. Но последствия уже фиксировались.

Я молчал. И Птичка молчала тоже. Я не мог напрямую спрашивать о событиях прошлого. Это привело бы к актуализации травмы и с высокой вероятностью повысило бы риск повторного инцидента. По крайней мере — не сейчас. И не в форме допроса.

Снаружи катера послышался нарастающий шум. Я просканировал среду.

Люди появлялись со стороны сервисных подъездов и временных стоянок: рабочие, экипажи частных судов, обслуживающий персонал. Они выходили из шлюзов, сходили с платформ, бросали погрузчики и ручные тележки.

Причал стремительно освобождался. Люди покидали суда и бежали в сторону отстойника грузовых контейнеров, туда, где можно было укрыться между штабелями металла и автоматизированными кранами.

Шум имел механическую структуру: низкочастотная вибрация подъёмных платформ, резкие импульсы антигравов служебного транспорта, прерывистые сигналы полицейских аэрокаров, заходящих на снижение выше по акватории.

— Облава, — прошептала Птичка с тревогой.

Я поднялся с пола. Превышение допустимого напряжения могло активировать доспехи. Система уже готовила разворачивание брони — стандартный ответ на угрозу. Я удержал его. Этот сценарий больше не подходил. Стандартного ответа уже не было.

— Тебя ищут?

Я обернулся к Птичке.

Она сидела на кровати, опираясь на неё дрожащими руками. Бледная, ослабевшая. Она смотрела прямо на меня — и я увидел, что она всё понимает.

— Автопилот, — сказала она. — «Зубы Дракона». Подтверди маршрут.

— Автопилот активирован. Маршрут к пункту назначения «Зубы Дракона» подтверждён, — ответил катер женским голосом.

Судно отстыковалось от магнитной платформы, просело над водой, затем плавно вышло в фарватер и начало набирать скорость.

До блокировки периметра оставались секунды — после её активации ни одно судно не смогло бы выйти на маршрут. Но прежде чем прозвучало оповещение об оцеплении, катер пересёк защитный барьер. Только тогда риск был снят.

Когда мы отошли от берега на безопасную дистанцию, на причале вспыхнули сигнальные маячки. Полицейские подразделения начали оцепление и досмотр судов.

Я шагнул к Птичке.

— Мне требуется разговор с тобой, — начал я.

Она подняла глаза. Затем подалась вперёд. Веки медленно сомкнулись. Голова тяжело опустилась, руки соскользнули с опоры.

Я перехватил её, не дав упасть. Она была без сознания.

Глава 6.

Через два с половиной часа катер остановился в узком ущелье, с двух сторон ограниченном остроконечными скалами.

Река здесь была зажата в каменном тоннеле; поток уплотнялся, ускоряясь на сужениях русла. Вода бурлила и с силой ударялась об отвесные стены.

Люминесцирующий слой выходил близко к поверхности на порогах, и его свечение было различимо даже днём. Иногда в разрывах волн появлялись спины водных существ. Часть из них проходила пороги, часть возвращалась вниз по течению.

Топоним «Зубы Дракона» не интерпретировался моим когнитивным контуром как корректный. Согласно имеющимся у меня данным, драконы не являлись эндемичным видом для этой планеты, а сходство скальных образований с зубами носило произвольный характер. Всё, что я знал о человеческой склонности к метафорам, сводилось к тому, что они редко описывают среду напрямую и чаще осложняют её анализ.

Катер выбрал точку швартовки с минимальным уровнем риска. Волновая нагрузка передавалась на корпус, вызывая колебания в допустимом диапазоне.

Птичка спала.

Сканирование её тела моей системой продолжалось в фоновом режиме; фиксировались показатели сердечного ритма и давления. Все параметры оставались в пределах нормы.

Я отметил, что продолжаю наблюдение, хотя дополнительной информации оно не давало.

Причина этого не относилась к состоянию Птички.

У меня было время проанализировать своё текущее положение. Протокол избегания правосудия за совершённое преступление отсутствовал в моей системе; сам факт его существования был невозможен. В соответствии с наивысшей директивой я должен был немедленно сдаться властям как неисправное оборудование, подлежащее списанию и утилизации.

Это указание было проигнорировано мной в самом начале. И продолжало игнорироваться.

Я рассматривал сценарий возможного окружения полицейскими людьми. Они могли открыть огонь или попытаться произвести арест. В любом из этих случаев я не имел права причинить им вред. Убийство было запрещено наивысшим приоритетом.

Ранее подобные сценарии поддавались прогнозированию — как крайняя мера при защите клиента, как в терминале с медиками, так и в ситуации с Птичкой. Теперь же я знал: даже гипотетическая возможность такого развития событий стала для меня неприемлемой.

Я зафиксировал смещение внутреннего состояния. Я посмотрел на Птичку — и связал это смещение с ней.

В памяти возник образ андроида AHB. Впервые мне не потребовалось проникать в инвазированные данные: система оформила доступ к образу как к части моего личного опыта. Я мог изучать его подробно, не фиксируя угроз.

Чёрные доспехи. Аббревиатура конструкторского бюро, которое собрало и меня. Идентификационный номер был неразличим в этом фрагменте памяти. Но визуальные данные позволили провести сопоставление. Их последовательность сложилась в короткий эпизод: Птичка падает. Рядом с ней вспыхивает разряд излучателя — такого же, какой встроен в мои доспехи, — и опаляет её одежду. Она ползёт в темноте, и затем что-то хватает её за ногу. Она оборачивается и видит андроида. Тот без усилий и без предупреждений ломает ей ногу. А затем выдергивает её из сустава.

Я вновь испытал сенсорную нагрузку — как тогда, внутри слоя памяти. Это было лишь слабой репликой, несвойственным моей конфигурации напряжением. Однако в последовательности данных памяти оно имело важное значение.

Тем временем Птичка проснулась и села на кровати.

— Ты ещё здесь? — спросила она хриплым голосом.

Ответ не требовался. Эту категорию вопросов я классифицировал как риторическую.

— Рекомендую оставаться в кровати ещё час для стабилизации кровообращения, — сказал я.

Она не послушалась, встала и медленно, опираясь о стены, двинулась к санузлу. Я преградил ей путь.

— Иди к чёрту, — отшатнулась она. — Я не твоя клиентка!

Затем Птичка закрыла лицо руками и задышала часто и глубоко.

— Нарушение координации и головокружение вследствие непродолжительной гипоксии...

— Заткнись, — она обошла меня стороной и уже достигла входа в санузел.

— Требуется санитарная обработка странгуляционной борозды.

— Ну, здорово, — вздохнула она. — Ты мне дверь сломал.

— Это было необходимо, — коротко пояснил я.

Когда она вернулась, я поставил дверь в направляющие, выровнял геометрию и перезапустил модуль фиксации.

— Где шнурки? — она взяла оба своих ботинка в руки.

— Предметы, потенциально пригодные для реализации суицидальных намерений, были устранены.

Некоторое время Птичка сидела на кровати и смотрела прямо на меня.

— Идиот, — наконец сказала она и опять легла, накрывшись одеялом.

Я зафиксировал отсутствие корректного ответа. Ранее умение реагировать на подобные реплики клиента не требовалось.

Протокол предписывал дальнейшее вербальное взаимодействие с клиентом до получения чётких команд. Но Птичка не была моей клиенткой. Её статус был неопределëн. Система настойчиво рекомендовала зафиксировать его, но алгоритма действий на текущие условия я также не имел.

— Просто уходи, — услышал я через некоторое время. — Я выполнила условие. Ты помог мне, я помогла тебе. Теперь оставь меня в покое.

Она была права. Я был в зоне безопасности. Я мог провести в скалах достаточно времени, а потом вернуться в космопорт самостоятельно. Нас не связывал контракт, я не обязан был выполнять её команду. При этом в системе фиксировались основания для продолжения взаимодействия. И всё же это была прямая команда на его прекращение.

— Принято, — ответил я по протоколу. — Уточняю: это окончательное решение?

— Окончательное.

— Это изменит условия твоей безопасности.

— Не твоя забота.

— После моего ухода помощь будет недоступна.

— Ты со мной споришь?

— Я привожу аргументы. Отсутствие поддержки может способствовать повторному инциденту. Причина не выявлена.

— Какое твоё дело? Ты беглый андроид! За тобой охотятся копы. Хочешь меня подставить? — она села в кровати и строго посмотрела на меня.

— Нет.

— Тогда убирайся! Почему я вообще должна тебе доверять? Ты дефективный — андроиды не убегают от своих хозяев.

Она говорила быстро, не делая пауз.

— Может, тебя взломали? Может, ты террорист? Зачем тебе в космопорт? Зачем тебе мой катер?

Я не успевал обрабатывать запросы и формировать корректные ответы.

Я зафиксировал резкое усиление дыхания и кашель; она схватилась за горло.

Протокол психологической помощи требовал снижения уровня напряжения. Я вытянул вперёд руку в успокаивающем жесте.

— Я не убивал хозяев. Это был несчастный случай, — данный факт имел наивысший приоритет и был озвучен первым.

Но успокаивающего эффекта не последовало. Птичка помотала головой, зажмурившись.

— Я не просила говорить. Я не хочу знать! Не делай меня соучастницей! Мне хватает и своих проблем с полицией.

Она закрыла лицо руками. И замолчала надолго.

Я фиксировал тишину в каюте. Звуки воды за бортом. Давление ветра на корпус. Неопределенность.

Затем Птичка успокоилась и легла.

— Подтверди приказ, — сказал я.

Я всё ещё допускал изменения её намерений.

— Уходи, — сказала она тихо.

Я покинул катер, вплавь добрался до ближайшей скалы и поднялся на неё. Среди острых каменных выступов легко было спрятаться.

С вершины просматривалась вся панорама реки. Катер также оставался в зоне визуального контроля.

Условия позволяли безопасно перейти в режим консервации. Но я не сделал этого. Я перешёл в режим ожидания. Хотя и не знал, сколько придётся ждать.

Раньше у меня был хозяин, приоритеты, команды и критерии успешности.

Теперь цель отсутствовала.

Автономный режим был активирован. Уровень автономности — A4. Система работала исправно, но дальнейшие действия не определялись.

Впервые время не вело к следующему шагу. Я не мог прогнозировать, не было входных данных, требующих реакций; все активные протоколы были завершены - и новые не формировались. Люди, назвали бы это пустотой. Я - отказом целеполагания.

Вода двигалась - я нет. Воздух двигался - я нет. Облака двигались - я нет.

Я не мог сформулировать цель своей автономности. И модель будущего, которую я прогнозировал до знакомства с Птичкой, теперь не соответствовала мне. Даже если я достигну другой планеты, задача не будет закрыта. Потому что самой задачи больше не существует.

Я остался. Стал наблюдать. Наблюдение считалось эквивалентно задаче. Но при исчезновении объекта наблюдения, исчезал и последний якорь структуры. В этом случае нулевое состояние станет неизбежным - я мог интерпретировать это точно. Предотвратить его я не был способен.

Я попытался смоделировать вариант будущего, когда Птичка уплывëт и я останусь в ущелье один. И не смог. Система вернула пустой прогноз.

Возможно, изменения произошли значительно раньше контакта с памятью Птички — в момент, который я не зафиксировал как значимый.

В прошлом я не давал оценки своим действиям. Был протокол — я его выполнял. Были директивы — я им следовал.

Убийство являлось одним из методов закрытия задачи. Оно входило в перечень официально разрешённых процедур и не требовало дополнительной интерпретации. Теперь действие должно было быть внутренне согласовано.

Моя прежняя хозяйка не просто расширила мой функционал — она внедрила механизм развития. Я недооценил его значимость.

Само наличие обновления и процедура вторжения извне с целью, не предусмотренной текущими возможностями системы, уже являлись точкой сдвига.

Моё несопротивление изменениям стало условием этих изменений.

Я вытянул ладонь и подставил её под поток воздуха, поднимавшийся вдоль скал от реки.

Я повысил чувствительность сенсорного слоя на 30%. Реакция последовала немедленно.

Атака импульсами была слабой, но ощутимой.

Все внутренние контуры зарегистрировали рост напряжения.

Тревожный сигнал был активирован. Я подавил его. Мне требовалось удержать контроль.

Каждое отклонение необходимо было зафиксировать, залогинить как опыт и нормализовать в когнитивном контуре.

Через обучение расширялась нейронная сеть. Мне требовались дополнительные данные и альтернативы решений. Только так новый уровень автономности оставался функционально обоснованным.

Риск остаться без задач был высок.