Православие для героев. Книга чтений 2

Чтение сто четвертое

«В Церкви много говорится о послушании, об отсечении своей воли, о следовании церковным уставам. А для разума человека, для его творчества остается ли место?» Своенравие и мятежный дух творчества родственны? – что нужно отсекать? В храмах нужно больше думать о скоротечном бренном или вдохновляться? В Царство Небесное надо входить очищенными, но ведь в Храм Божий входят грешники, должны очищаться перед приходом в храм? Чтобы уверовать необходимо воображение и творчество, как сотворчество всего с Творящим все Богом, а если в душе нет творчества?

Включаем разум. Задаемся вопросом, очерчивая проблему. Что значит, много ли, мало ли говорится в храме Божьем? Не говорится в Церкви ни более, ни менее положенного от Бога и устава Церкви. Храмы и паства их постоянно трудятся, как и Ангелы, преуспеяющие в каждый миг. «Язвительный //«своенравный»// нрав свой обуздай сухоядением, и строгость сердца своего смягчи усердием, похотливость тела своего иссуши трудом, и тогда сможешь поднять крест Христов. Научи сердце свое любить брата своего, и тело свое люби так, как полюбил бы коварного человека», - то есть отвергни ненасытность плоти и греховных искушений, будь благоразумен. Не только в Церкви, но и в каждом нормальном доме всегда в воспитательных целях, чтобы наладить путь в будущее, говорится о необходимости благоразумного послушания, о пресечении страстей. В храм ходят не для того, чтобы переиначивать услышанное в свои сомнения. Для верующего в Бога в храме прежде всего – приобщение Святых Тайн. Симеон Новый Богослов говорил: «…Нет возможности, чтобы кто-нибудь приблизился к святому и чистому Богу, если прежде не освятится он, не очистится, не сделается добротным благодатию Христовою, и таким образом не станет богат по благодати». «Если жалуешься, если всем недоволен, если ропщешь на свою жизнь, если тебе чего-то не хватает, и ты чувствуешь скорбь – это происходит, потому что тебе не хватает Христа и смирения. Не хватает смирения, но зато много эгоизма», - говорил архимандрит Андрей (Конанос). Хорошее творчество для разума и в миру несет в себе любовь, а идеальное творчество есть отражение идеальной любви. Бог абсолютно Творческая Личность, то есть созидающая гармонию в гармонии своих технологий, нам до конца неведомых по определению. Но факт есть факт. Бог не послал бы к людям Своего Сына Иисуса Христа, чтобы через Него, Второго Адама в Духе, передать Новый Завет к спасению их в вечной жизни в пределах Бога, как братьев Божьих – по оставлении прежней ветхозаветной сущности людей в их душах. Ибо сначала была душа, а затем и Дух. Бог через Сына Своего попрал грехи людей, их смерть, и, значит, выкупил человечество, и оно более не может жить по той воле, как жило при ветхозаветных временах. Их Господь для людей отсек. Кто живет ветхозаветным, он живет, будто покрыв свое сердце покрывалом, как говорил Павел. Но только чистый сердцем войдет в Царство Небесное, - повторяет новозаветные заповеди Церковь; и чтобы жить и выполнять свою благородную миссию во имя спасения человечества в Боге Триедином, имеет свои обязательные правила и уставы. При этом Церковь, следуя за Богом, оставляет за людьми их право веровать или не веровать, раскрыть покрывало от сердца или оставаться с новозаветным покрывалом. Но, оставляя волю, Бог оставляет их с разумом; Церковь старается воздействовать на этот разум дарованной Божьей правдой проповедью Евангелия, то есть правды о Божьей истине и о любви Божьей к людям. Бог послал на землю Сына Единородного, предал Его жертве распятия на кресте вместе с взятыми на себя, и смертью искупленными, грехами человеческими. Это ознаменовало, что по воле Божьей, но не по собственной воле люди были преданы жертве освобождения от прежней воли вечных грешников, поскольку пришел Новый Завет – новый договор Бога и человека – и по новому договору люди в миру для вечной жизни мертвы, и живы вечно только в благодати Царства Небесного. Для этого воскресший Господь, подготовивший людей и Церковь, дал благость креститься в Церкви Святым Духом, а по раскаянии в грехах причащаться Святого Духа при вкушении Тела и Крови Христовых, чтобы Христос вошел в плоть и кровь людей, и они стали богоподобными по благодати и увидели через сущность Христа, что Он есть и путь, и истина, и жизнь, и спасение в жизни вечной на небесах. В воле и разуме любого человека принять этот благой дар Пресвятой Троицы Небесной либо не принять, хотя, в общем, такое право люди потеряли, умерев в своих грехах вместе со смертью Христа на кресте. Они были оживлены в тот же момент, как Иисус вознесся, и некоторое время они жили в растерянности, пока Христос не указал путь в Небесное Царство. Очевидно, что творчество людей (без излишних фантазий, без кощунства и пошлости) есть непременное условие, чтобы они могли представить себе то, во что уверовали. И это же одна сторона из путей в рай, где испытание благонравия и чистоты людей в день Страшного суда будут виднее всего, причем, - со стороны самих согрешивших, дабы не усомнились они в справедливом решении с небес и в бесконечности Божьей любви. С другой стороны, не стоит увлекаться мыслью, что человек познает себя в творчестве, ведь может оказаться – что познает монстра; но, как утверждает преподобный Исидор Пелусиот (52, 278), - «Не словами… надо очаровывать слушателей //ценителей искусств, зрителей и читателей//, но деятельностью вести за собой видящих жизнь твою». Имеется в виду, конечно, благодетельная, образцовая жизнь.

Чтение сто пятое

«Существует стойкое убеждение, особенно среди интеллигентных людей, что православие ограничивает свободу творчества, свободу самовыражения. Чем это объясняется?» Критики Православия, как Церкви якобы выступающей против самовыражения творческой личности, являются ли врагами Церкви, за которых надо молиться?

«Православие – это распространение любви Божией. Любовь Божия – источник благости», - говорит Тихон Задонский. Значит, Церковь распространяет благость, а чего надо для творчества? Чтобы Бог указал истину в расшифровке благости способом художественного мастерства, творчества, дал для это особого свойства терпеливость. Так? Вероятно, да. Святитель Феофан Затворник учит: «Надо отворить Ему - Господу - дверь. Ключ от двери сей: огненная ревность и безжалостное самоотвержение». Ограничение свободы творчества может быть только осуждением и воспитанием. Не осуждая, Церковь молится, и желает молитв каждому художнику, уверенная, что без них не может быть ни от одного из них никакого доброго прока. «Молитва ограничивает свободу, желая самоотдачи». В таком ограничении свободы уходят на второй план и исчезают химеры сомнений и искушений, на первый восходят - посылаемые светом добра и любви. «Молясь, по мере сил охраняй свою память, чтобы не что либо свое внушала тебе, но возбуждала тебя к разумному продолжению молитвы, потому что ум во время молитвы обыкновенно крайне обкрадывается памятью». Так наставляют духовные учителя. Да, для таких «интеллигентных людей», о которых в вопросе речь, - а здесь под ними подразумеваются далекие от деятельности чернорабочих, но близкие к творческому умственному процессу люди, - жизнь в условиях принятия аскетического образа мышления и жизни (с установкой, что все благое создается Богом, но отнюдь не одной только творческой личностью), кажется неудобной, неудобоваримой, чуждой их воле и свободе. Здесь и ограничение свободы творчества, и свободы самовыражения. Но это с необходимой стороны церковной морали. Люди же сами могут выбрать – следовать по пути, указанному Церковью или же нет. Если бы «творческие интеллигентные» люди решили бы для себя, что они чувствовали бы себя совершенно свободно, если бы исчезло православие, Церковь, и верующие в Бога люди, - то это их личное искушение, и это их помыслительный грех. Церкви хорошо видны и понятны данные греховные и тщетные потуги испорченных людей, которым в их мерзостях еще немного и… вот-вот их роковой шаг хулы на Святого Духа, после чего даже вся Церковь целиком будет бессильна вымолить прощение Божье и спасение грешника в вечной жизни. Да и не сможет молиться, ибо по богодухновенной истине это все равно невозможно. Церковь молится за заблудших и даже открытых врагов своих, терпеливо, даже не вмешиваясь в заблудшее творчество заблудшей личности. Но пока еще не переступлена черта самого смертельного греха, Церковь, не в силах попустительствовать всякой причине гибели человека и многих заблудших людей; по мере возможности вмешивается в процесс увещевания, воспитания, приведения людей в душевное и духовное состояние; за ними начинается раскаяние, покаяние; и видны узкие и долгие двери в виде тоннеля к спасению в Царстве Небесном. Если к концу данного тоннеля скверных надписей на его стенах будет все меньше и меньше, и, в конце концов, они исчезнут либо останется ничтожная последняя гнусность, это будет означать, что свобода самовыражения человека привела его к вечной блаженной жизни. Иначе – внешние пределы, где горят в огне и скрежещут зубами. Вот этой заботой о людях и объясняется то, что Церковь ограничивает свободу заблудшей овце в своей пастве и опосредованно указывает на смертельные тропинки, ведущие и овец, и козлищ в пропасть и ад, всем до сих пор не узревшим в Бога, или предающим Бога людям. Речь конечно и о том, лукавом, кто может указать ложный путь к свободе, совершать и заставлять совершать дурные поступки, выдавать себя за другого, не говорить правды, когда ее рядом ищут. «Лицемер – выродок, имеющий образ человеческий, а мысли бесовские… Он закрывает от нас истину или, еще хуже, выдает ложь за истину, обман за мудрость, хитрость за благоразумие, обиду другого за правосудие, развращенность за похвальную благопристойность, а тем смешивает Небо с землей и все дела человеческие заполняет мраком и извращением», - так рассудил митрополит Московский Платон (105, 356-357).

Чтение сто шестое

«Достоевский сказал: «Красота спасет мир»; как к этим словам должен относиться христианин, если он верит в то, что земная история кончится приходом антихриста и Страшным судом? И может ли красота спасти самого художника, ведь несмотря на то, что искусство предлагает ему некий духовный путь развития, верующий человек знает, что спасение невозможно без покаяния, без ощущения себя рабом Божиим, а это, как правило, идет в разрез с общепринятым понятием творческой свободы». Путь к творчеству обязательно должен быть путем преодоления препятствий? Можно привести примеры красоты и смирения перед нею творчества в его воле выбирать? Какие составляющие должна включать в себя творческая свобода?

Общепринятого понятия творческой свободы в ее категориях, устроившей всех, - в силу доброй воли каждого судить по своему усмотрению, - по определению существовать не может. Многие великие живописцы, чьи творения украсили мировые христианские храмы, часто не свои прихоти удовлетворяли, но несли на себе тяжкий груз исполнения заказов тех или иных ответственных ценителей и определителей искусств Церкви, даже и в течение десятилетий, всей жизни. Это дает основания не мучиться виной, что ты живешь тихо и творишь тихо, как жизнь заставляет, но ты не художник, потому что не можешь размахнуться на весь храмовый купол. Святитель Григорий Богослов успокаивал так: «Надо без ропота принимать любой поворот кормила, которым Бог изводит меня из борьбы и жизни, пока не войду в тихую пристань…» Творческая свобода – это ведь и очень сложный путь преодоления препятствий. Дай художнику свободу, и он может полностью использовать ее не чтобы сосредоточиться на главном, «устранив лишнюю память», а как раз чтобы нагромоздить впереди себя горы задач и проблем: чтобы глубже понять и себя, и людей, и Бога, затем все через Бога и, наконец, главное - себя через Бога, Его частицу в себе и ее функцию в твоем таланте. Да, бывает тем и счастлив художник. Вот что такое свобода творческого человека! У святых отцов сказано: «Если бы кто-нибудь призывал тебя к земному царству, а путь к нему имел бы много стремнин, утесов и других препятствий, то //разве// не решился ли бы ты на все сие для приобретения царствования?» Художники так и поступают. Но в духовном плане для спасения каждого им следовало бы с таким же рвением идти к Богу. Если человек этого не достигает, он не обязательно ввергает в себя в ад, но если ради славы во имя исполнения похотей безнравственных заказчиков, приняв их свободу бессовестности, глумится над святынями, то он губит свою душу. Надо идти к Богу, видеть только в Его задачах исполнение своего творческого служения в жизни. Духовный наставник Николай Гурьянов говорил: «Надо жалеть тех, кто идет против Бога… Поймите, их ожидает только ад… Если человек не обретает в своей душе Бога – вся его земная жизнь не имеет смысла». Как творческая свобода, так и не творческая свобода, а равно и свобода творчества и несвобода творчества, в разных условиях и для разных людей могут являть собой синоним «красоты». Красота есть сотворение мира и то, что будет предшествовать его падению и разрушению непосредственно в преддверии Страшного суда; хотя о последнем, страшно описанном в пророческом «Апокалипсисе» апостола Иоанна Богослова, кто-то найдет представшую грань смены эпох смертности и бессмертия за красоту гибели мирского и утверждения своего бессмертия. Красотой может являться гряда гор и убранство долин, синева моря и необъятность пустыни, нагромождение конгломератов горных пород, отражающих солнечные лучи на пике Эвереста, представший перед ногами альпиниста будто бы горний и дольний мир. Так же как красотой видится изучаемое насекомое, способ добычи пищи леопарда, капля воды, подвиг выживания в невыносимых условиях мужественного человека, нежность и беззащитность ребенка, взгляд его матери, суровость его отца. Красотой является любовь Божья, которую дает художнику выбор: будь абсолютно свободен и в своем творчестве и наслаждайся этим; и другому художнику - если будешь иметь самоограничения, создавать своим трудом равновесие, равномерность в жизни, чтобы тому, у кого много, не было сверх меры, а тому, кому не хватает, чтобы не было ниже необходимого, то я возьму тебя в Свой Дом в Небесном Царстве, и ты разделишь его со спасенными, будешь жить вечной жизнью в блаженстве своего созидания, своего любимого занятия. Сказано: не каждый возьмется, а так, что один возьмется в рай, а другой не возьмется. Возьмется рисующий пейзаж, и останется на пленере уже нарисовавший; возьмется из двух танцующих в паре, а другой удивленно останется на сцене. Словом, еще и смиренной и праведной творческой личности надо потрудиться как следует, чтобы обрести эту истинную свободу. Это дается в определенной конкуренции веры и надежды. А ведь для того, чтобы резко увеличить шансы, и надо-то всего: однажды раскаяться в грехах, прийти к крещению и покаянию, к причащению Тела и Крови Христова в Святом Духе, и с тех пор рабом Божиим верить, что Бог не оставит тебя; если не оставил ранее, то теперь уже и вовсе не отведет от тебя глаз, и при этом - качая головой на неразумность тех, кто всерьез печется в миру о каком-то, будто бы имеющем значение для души человека, «общепринятом понятии творческой свободы». Свобода здесь должна заключать в себя честность и правду, а выражение в творчестве – истину и высшую правду Божества жизни. Но и здесь одно дело заявлять об этом, а другое – быть примерным христианином. «Называешь //в своем творчестве// Бога Отцом, Господом, Царем, Защитником и Помощником, как в молитве Господней, псалмах и прочих песнях верные Ему молятся и поют; хорошо, это признак веры… Но смотри… Не работаешь ли мамоне (Мф. 6, 24) и прочим идолам? Не царствует ли над тобою грех, когда Царем своим Его называешь?» - назидает святитель Тихон Задонский (104, 909-910).

Чтение сто седьмое

«Приложимы ли образы классической литературы, созданные русскими писателями прошлого столетия, к современной жизни воцерковленного человека?» Можно ли считать «идиота» князя Мышкина Достоевского попыткой сотворения хоть в чем-либо прототипа Иисуса Христа? В жизни больше онтологических мирских чудес или Божьей мудрости? Можно ли воспринимать литературных персонажей не так, как хотели в свое время их создатели? Жизнь героев, по сути, не меняется ни в столетиях, ни в тысячелетиях?

Многие приложимы. Миром правит, все же не зло, а, все-таки, любовь и продолжающиеся в любви Божьи чудеса. Люди остаются все теми же, меняются обстоятельства, но они захватывают только часть людей путем бесовских сетей. Если князя Мышкина из романа Достоевского «Идиот» переместить в современное время, было бы то же самое: якобы, человеко-богоподобное существо попадает в мир, где о богочеловечестве помнят чуть ли вовсе немного; и его порода (с болезненно вскрывшейся для очищения от гноя до благодатной сукровицы застарелой язвы человеческого порока) сталкивается с постоянными ловушками бесовских сетей. Он вначале будто бы легко перешагивает их, и они, входя в свиней, бросаются с обрыва и тонут в море, но он поддается искушению испытать боль и смерть любви и, в конце концов, позволяет себе раньше времени уйти из мира будто бы по болезни, которую вылечить не удалось. Он оставляет по себе память у горстки людей, тогда как оставшаяся вначале у горстки людей память о Сыне Человеческом затем перерастает во всемирное христианство. Ничто человеческое, даже у самых идеальных людей, не перерастает в вечное. Алгоритм жизни людей всегда одинаков. Кто ищет бездны, тот видит бездну, кто ищет света, тот видит солнце и Бога, остальные как птицы: одни либо превозмогающие даже перелет океана, подержанные дланями ветров, а другие, не рассчитывающие своих сил и предназначений, - не одолевающие и двух вершин, чтобы либо упасть в пропасть, либо быть схваченными когтями орлов. Князь Мышкин подошел к краю и стал смотреть в бездну, она и утянула его. Сколько же таких героев и сегодня - стоящих между потребностью жить духовно и миром зла; где чем человек благороднее и бескорыстнее, тем больше раздирают на части или ставят сразу у обрыва и сторожат, пока не сгинет, как препятствие им. Так было и тысячу лет назад, и сто, и ныне. Ничего не поменялось от первого греха. Если же люди покаялись в грехе, ищут утешения в безднах Божьих, то всегда на вершинах в дланях его. Григорий Палама сказал: «Поелику Бог есть сама благость, само милосердие и бездна благоволения, то, кто вступит в единение с Ним, всяк сподобляется милосердия Его». «Если посмотреть на жизнь внимательно, то вся она исполнена чудес, только мы часто не замечаем их и равнодушно проходим мимо. Жизнь всякого человека идет по некоему таинственному плану, все в ней целесообразно и премудро», - говорят духовные наставники. Развивая тему, добавлю: все зависит от образов произведений, живущих веками, и от степени воцерковленности человека, за которой – право и внутренняя способность совести и страха Божьего эти образы воспринимать. Если исходить из того, что в русской литературе золотого и серебряного веков нередко можно было встретить образы героев и персонажей, которые было бы легко и ныне воспринять как образы очень воцерковленных и старательных в вере людей (включая из них благородных мужчин и благонравных женщин, а также образцовых священников и других), то сегодня все они современниками, погрязшими в безверии больше, чем прежде, могут восприниматься идеалами верующих людей. И в то же время, со стороны истинно воцерковленных людей даже эти, казалось бы, достойные герои и персонажи, могут выглядеть весьма неприлично, не смиренно, не рассудительно. Жизнь у воцерковленных и невоцерквленных людей как она была разная в минувшем столетии, так и остается разной и в нашем столетии; и так будет всегда, и через новые две тысячи лет, если Господу угодно еще раз прийти к людям не раньше истечения этого срока. Главное всегда сохранять православную доминанту и для себя, и для своих героев, реальных и воображаемых, для которых нет выше примера служения добру Христа с Его первых шагов на земле и нет выше идеала, чем то, где Он встретит нас – блаженное Царство Небесное, а не какая-то дешевая пошлая обитель, построенная неким героем на деньги после удачного ограбления банка. Ибо ведь, как учит преподобный Иоанн Кассиан Римлянин, «… ты не получишь никакой пользы от того, что хорошо начнешь и покажешь ревность при начале отречения от мира, если конец не будет соответствовать //предначертанному в заботе о твоем подлинном счастье// началу» (53, 45).

Чтение сто восьмое

«Как относиться к тому, что в искусстве – в литературе, живописи, кинематографе – используются ветхо – и новозаветные тексты? И можно ли изображать Иисуса Христа, Божью Матерь, Архангелов в светских художественных произведениях?» Церковь может ли быть цензором светских произведений по евангельской тематике?

Бог видит все, что говорится о Нем и как пытаются сказать о Нем, или же как показать Его. Святой Макарий Великий говорит: «…В какой мере собираешь ты ум свой к исканию Его – Господа, - в такой и еще в большей мере понуждается Он собственным Своим благоутробием и благостию Своею прийти к тебе и успокоить тебя». Если придумать себе секту, где выдуманы исторические персонажи, которых она наделяет сакральными духовными знаниями и учениями, и возвещает о их священстве до такой степени, что и шепнуть о них вне стен собрания секты воспрещено, то да, там все будет идти по своим законам. Так, порой, воспринимают, и христианство, Церковь, паствы различных приходов верующих людей. Но православие развивалось со времени прихода к людям настоящего Бога, Богочеловека от того, что таким решил послать Его к людям для искуплениях их грехов Его смертью Его Отче, Отче всего человечества Бог Отец, а с ним - Троица. Иисус Христос жил среди людей, проповедовал, выполнив свою миссию, восшел на Голгофу, погиб, предав с Собой смерти и до-новозаветные человеческие грехи, затем вознесся вновь к небесам и оттуда вернулся к людям, но не в образе Духа, а Духа-человека, чтобы видели, что будучи человеком он был Бог, передав дар крестить Святым Духом и тем спасаться вечной жизнью, пока вновь не вознесся в недро Отчее, в Троицу. Все эти и другие многочисленные эпизоды из жизни Иисуса Христа, а также воли и славы Пресвятой Троицы в разных ее ипостасях (слитности и неслияемости, вместе с поступками Ангелов, а также деяниями Апостолов, их жертвах и проповедях в разных храмах Церкви), они запечатлевались и запечатлеваются и по ныне в различных художественных произведениях. Если бы Церковь являлась цензурой всех издаваемых произведений по мотивам истории развития христианства, начиная с зачатия Святым Духом младенца Иисуса Христа (о котором пророчествовалось как об Эммануиле, и это имя означает «с нами Бог»), то, несомненно, все произведения, все тексты, все образы артистов подвергались бы внимательному рассмотрению – где они уместны, где нет и как должны быть поданы. Так Церковь и осуществляет в сфере своей церковной деятельности, своей епархии, своей компетенции в мире, где есть и Церковь, и институты мирской государственной власти с их допущениями или поощрениями тех или иных видов искусств. Светская жизнь, создавая произведения на евангельскую тему, далеко не всегда обращается за советами и консультациями к Церкви, частично из-за гордыни, а частично из оправданного опасения, что с Церковью придется работать только максимально честно, тщательно, а то еще и смиренно, признавая все свои грехи, что вынудило бы в произведении прежде всего указывать на них, на дурное и все зло мира, а не только на согрешивших евангельских персонажей. Всякий блуд Церковь придает анафеме, но в современных произведениях «кассовый сбор» часто может дать только тиражирование этого самого «блуда», как посягательства на истину о намерениях Божьих, ереси и греха. Так что цензором греховных поделок при тех реалиях, что они все время множатся, а не уменьшаются, Церковь быть не может по определению. Если бы имелась другая тенденция, Церковь видела бы в этом и свою необходимую роль, как видит сегодня в том, что, так или иначе, сдерживает если не поток, то планку допустимого в произведениях со ссылками на Евангельские истории, в том числе помогая материально для создания достойных художественных вещей. Если бы не так, положение было бы вовсе плачевным, и было бы, как сказано: «Демоны поражают инока, пребывающего в молитве, болезнями телесными, угнетают нищетой, недостатком внимания и помощи человеческой» (108, 158).

Чтение сто девятое

«Что можно сказать о «Мастере и Маргарите» Булгакова?» Если роман признан, как «классический» даже в среде культурной интеллигенции, может он быть эталоном светских романов, где соблюдена грань допустимого?

Протоиерей Сергий Филимонов наставляет: «Существует духовный закон, который должен исполнять каждый православный христианин, и заключается он в трех простых словах: смиряйся, терпи и не отчаивайся». Вроде бы так и решила поступить главная героиня, Маргарита, но по доброте своей, все же, искусилась сделать некое добро, а затем и оставить все в прошлом, - без мирского будущего, - через принятие помощи темных сил. В романе сделана попытка обвинить новый социальный строй через трагедию семьи непонятого советской властью «гения»-писателя; но, все же, обращаясь к теме о Боге, писатель совершил свое прегрешение: слишком вольную трактовку евангельских событий. Не придя совершенно к Богу, но доставив радость темным силам, он и поплатился тем, что вызвал их большое любопытство; как поплатилась в следствие всего этого и его верная Маргарита, пошедшая ради него и на отвержение от Божьей правды. Не случайно же одним из духовных учителей сказано: «Нам мешают ни другие, мы сами себе мешаем. Мы сами себе – наибольшее препятствие. Думаем о зле, которое вокруг нас и кружит повсюду; но если бы зла не было в нас самих, оно бы нас не задевало». Поскольку в этом произведении вольно интерпретируются евангельские события, православная Церковь относится к этому произведению как к продукту греховного мира, который, возможно, и не достоин суровой участи быть преданным анафеме, но который должен был бы быть куда как более совершенным, если в нем делаются попытки развить литературно и метафорично образ и функции Спасителя в человеческом мире. Что касается отношения к произведению многих верующих людей, даже духовенства, то здесь существуют самые разные суждения. Многие из них, наверное, оправдывают произведение, как удавшееся, поскольку образ Иисуса Христа здесь, в герое Иешуа, показан привлекательным, в который влюбляешься с первого взгляда; и даже образ Понтия Пилата здесь вызывает определенную симпатию, поскольку сильно раскаялся в содеянном в отношении Иешуа, и в фильме по роману он даже прямо приказал наказать предателя Иуду. Однако книга Булгакова не указывает на то, что должно быть торжеством Истины – на недопущение сознательного убийства, лишения человека жизни, что продолжал делать Пилат даже и во имя памяти загубленного Праведника. Смерть Праведника стала причиной смерти другого человека, тогда как по вере в Бога это – в свете назиданий самого Иисуса Христа - совершенно невозможно. Это свои частности. Слишком большое внимание уделено темным силам, придание лукавому - в произведении начальнику охраны наместника Рима - образа милосердного мстителя за смерть Праведника (а он же и есть в прошлом тот главный персонаж темных сил, который в романе попадает в Москву XX века в образе диавола), это также противоречит постулатам христианства, Церкви о роли и свойствах властителей темных сил. Для глубоко верующего человека вообще трудно или почти невозможно чтение произведений, где много страстей, суеты, как и придания большой важности каким-то мирским делам, будь то даже работой по поимке в городах одной страны группы бесов во главе с их предводителем. С другой стороны, великие таланты от литературы и искусства всегда притягивали к себе внимание как воцерковленных, так и – тем более - невоцерковленных людей. В сравнении с иными жуткими попытками представить Иисуса Христа в своих произведениях, в том числе на полотнах живописцев, в кино и театрах, произведение «Мастер и Маргарита» могло бы стать образцом той последней черты кощунства и ереси, за которую уж точно уже никому нельзя переступать. И это также частное мнение, пример того, что можно сказать или чего не досказать о произведении Михаила Булгакова, которое он писал, терзаемый сомнениями, ни много ни мало 20 лет, также, как и художник Иванов свое знаменитую картину «Явление Христа народу», вызывавшее и вызывающее до сих пор определенные споры даже среди духовенства православной Церкви. Создан определенным образом и в своеобразной манере, с особым мироощущением и мировоззрением некий отдаленный образ живущего в наше время среди хаоса отношений людей Иисуса (князь Мышкин) в произведении Достоевского «Идиот». Трагическая судьба его указывает на то, как нелегко людям с христианской моралью принять греховное бытие мира; с другой стороны, православным авторам, - может ли быть? - следует, все же, указывать не столько на смерть, неизбежную в мире греха, а на торжество Бога в любых его персонифицированных воплощениях на земле. И в любом случае: «Берегись закваски фарисейской, которая есть лицемерие» (Лк. 12, 1). Отличительная черта лицемерия – делать все напоказ. Действовать на глазах других не есть еще лицемерие… у них может быть искреннее желание делать добро… Лицемерие начинается с того момента, когда является намерение не добродетель делать, а только… когда имеется в виду установить за собою репутацию делающего добро… Делай добро по желанию //своему// добра другим, по сознанию на то воли Божией, во славу Божию…» - учит святитель Феофан Затворник (107, 371-372).