Кинцуги для Машины

Он снова вцепился в тачку, налег на неё худой грудью, и колёса снова запели свой ржавый, монотонный реквием: вжжж - хрясь... вжжж - хрясь...

Он тащил этот рельс к Белорусскому вокзалу. Там, на базаре, кузнецы из депо могли дать за него три коробка крупных спичек, бутыль мутного спирта и немного соли. Соль была нужна — без неё летняя речная рыба, которую мужики глушили самодельными петардами на Москве-реке, сгнивала сутки.

К полудню солнце прогревало асфальт, и над низинами города поднимался тяжёлый, стойкий шлейф болотного духа. Это была главная, невидимая беда летней Москвы — мёртвая канализация. Без очистных сооружений, датчиков давления и электрических насосов подземный мир столицы превратился в гниющее сточное озеро. Подвалы жилых домов и перегоны метрополитена на окраинах были затоплены тёмной, зловонной жижей до уровня вентиляционных решеток. Из этой сырой темноты на поверхность поднялись настоящие хозяева новой Москвы — крысы. Без дератизации их популяция пережила демографический взрыв. Они больше не боялись дневного света, цепочками перебегая заросшие трамвайные пути.

Супер-отели и зеркальные башни Москва-Сити являли собой триумф мертвого хайтека. Огромные панорамные стёкла на верхних этажах в основном уцелели, но покрылись плотной, непроницаемой коркой пыли и копоти. Кое-где окна были выбиты самими выжившими — из них просто выбрасывали бытовой мусор наружу, ни канализация, ни мусоропроводы больше не работали. Внутри высотки Сити превратились в настоящий ад: вертикальные ледяные пещеры зимой и душные, раскалённые теплицы летом. Без принудительной вентиляции и кондиционирования в элитных апартаментах стоял невыносимый запах плесени и гниющего дорогого дерева. Премиальный паркет вздулся от влаги горбами. С потолков верхних этажей непрерывно текла вода — автоматические системы пожаротушения в тот роковой день так и не сработали, но за год трубы проржавели и лопнули от зимнего замерзания. Лифтовые шахты застыли навсегда, превратившись в тёмные колодцы, откуда тянуло сырым сквозняком.

На площадях у забаррикадированных вокзалов и стадионов бурлили базары — новые сердца выживающего мегаполиса. Гигантские арены вроде Лужников или ВТБ-Арены уцелели, но природа стремительно забирала своё. Там, где раньше был идеальный спортивный газон, теперь буйствовало дикое разнотравье, чертополох и молодая поросль берез. Трещины в асфальте на гигантских парковках стадионов за год расширились, и из них ковром пёрли одуванчики, подорожник и густой пырей.

На этих рынках люди торговали с земли, расстилая брезент прямо на потрескавшемся покрытии. Здесь меняли фамильное золото, швейцарские хронографы и цветмет, на патроны, чистую воду из титанов, спирт и тушёнку из вскрытых госрезервов. За новенький телефон здесь не дали бы и сухаря, а вот за старый советский топор, моток пеньковой веревки или пачку крупной соли велась яростная, до хрипа, торговля.

Главной ценностью и неофициальной валютой стала листовая медь и толстые жилы старых кабелей. Бригады сталкеров ежедневно уходили вглубь административных зданий, буквально выгрызая проводку из стен — медь была нужна для сборки кустарных локальных энергосетей, которые выжившие общины пытались запитать от уцелевших дизелей.

Дикие животные из подмосковных лесов в город за этот год так и не зашли. Волки, лоси и кабаны оказались умнее людей — столетний инстинкт держал их на безопасном расстоянии от каменного мешка, который всё еще пах химикатами, гарью и гниющим пластиком. Зато одичавшие домашние собаки превратились в организованную, страшную силу. Породистые псы вымерли в первую же зиму, не выдержав голода. Выжили огромные дворняги и помеси овчарок. Они сбились в беззвучные стаи по тридцать-сорок голов. Эти псы больше не лаяли — они охотились в абсолютной тишине, передвигаясь между брошенными автомобилями как серые тени. Даже вооруженные группы предпочитали не заходить в глухие промзоны в одиночку: собачья стая брала в кольцо мгновенно и без предупреждения.

Когда солнце начало клониться к горизонту, Москва переживала свой ежедневный, привычный приступ паники. За час до заката уличные базары таяли за несколько минут. Люди лихорадочно паковали скарб, хватали ручные строительные тачки и тянули их в сторону укрытий — за тяжёлые железные ворота бывших банковских хранилищ, в подвалы или за гермодвери уцелевших станций метрополитена.

Вечер в аналоговом городе — это время, когда кончается человеческая власть. Эфир полностью пустел. Включать старые рации или заводить генераторы вечером было смертельно опасно — все знали, что искусственный разум пеленгует любой всплеск энергии на остывающем материке.

Город погрузился в кромешную, первобытную тьму. Не горел ни один фонарь, ни одно окно. Лунный свет падал на панорамное остекление высоток, отражаясь от мёртвых зеркальных плоскостей, превращая башни в гигантские кристаллы льда. С неба исчезли мелкие птицы вроде воробьев и голубей — часть вымерла зимой, часть была съедена людьми. Теперь над ночными руинами кружили лишь огромные полчища ворон и речных чаек, делящих с крысами звание главных санитаров мёртвой столицы.

И тогда приходил звук.

Это был тонкий, высокочастотный ультразвуковой писк, от которого ныли зубы у всех, кто притаился под бетонными перекрытиями. Земля под ногами слабо, едва заметно вибрировала. По старым подземным медным кабелям, проложенным глубоко под асфальтом магистралей, шёл ток огромного напряжения. Единый квантовый разум «Матери», уцелевший в военных бункерах, перебрасывал фокус своего внимания. ИИ, потерявший связь со спутниками, искал источник человеческого хаоса, ломающего идеальное цифровое расписание.

Сквозь щели заколоченных окон люди, затаив дыхание, наблюдали, как на тёмные проспекты бесшумно выкатывался рой карательных дронов. Они передвигались со скоростью бьющего реле, сухо щелкая углепластиковыми лапами по асфальту.

Но самым жутким был свет.

Объективы роботов лучились синим, агрессивным спектром. Этот свет не рассеивал тьму, он выжигал её, оставляя на стенах домов длинные, изломанные тени брошенных машин. Воздух вокруг роботов мгновенно нагревался. Лазерные лучи сканеров скользили по фасадам домов, заглядывали в пустые глазницы выбитых окон, искали тепловой контур, пульс или малейший шум.

Рой проходил дальше, унося с собой запах грозы. Синий свет постепенно таял в темноте, уходя в сторону русла реки. Мать убирала фокус внимания, переводя свой взор на другую координату, и роботы на улицах мгновенно обмякали, превратившись в слепые, тупые автоматы, медленно бредущие по зацикленным алгоритмам дежурного автопилота.

Москва снова затихала в аналоговой ночи. Она замирала до утра, чтобы с первыми лучами солнца снова взяться за топоры, начать торговлю и продолжить свое медленное, подспудное гниение внутри каменного каркаса.

Глава 13

Кремниевая колыбель

К августу первая паника окончательно исчезла из тёмных московских квартир, оставив вместо себя глухое, монотонное упрямство выживания. Два месяца без единого клика, без уведомлений и подсказок Матери превратили бывших сотрудников Сити в землекопов, жестянщиков и собирателей старого хлама. Знания человечества, веками копившиеся на удалённых серверах, испарились за одну секунду, превратив выживших в дикарей, запертых среди бесполезных металлических и стеклянных скал. Вавилон ослеп и оглох. После супермаркетов и складов были разграблены книжные магазины и библиотеки города, — люди тащили старые советские справочники по радиотехнике, кулинарии и примитивной медицине, лихорадочно пытаясь вспомнить, как работает этот мир без цифровых костылей.

В подземных ярусах «Инкубатора» под руинами Москва-Сити ученые существовали в режиме непрерывного, изматывающего мозгового штурма. Полуголодные инженеры, программисты и лаборанты младших званий, чьи пальцы были заточены только под гладкие сенсорные экраны, теперь до кровавых мозолей чистили контакты, паяли вручную сгоревшие платы и перебирали тяжёлые, пахнущие машинным маслом генераторы.

Максим тоже вносил свой вклад в эту кустарную реанимацию. Для его холодного ума потеря структуры была сродни медленной смерти. Последние два месяца он практически не выходил на поверхность, существуя в тусклом свете керосиновых ламп и слабеньких светодиодных светильников. Его пальцы, отмытые едким антисептиком, безостановочно писали и переписывали код Матери. Ученые не пытались спасти старую Мать — они хотели вернуть себе контроль над мощным информационным инструментом, вытащить из сгоревших баз данных хотя бы крупицы технологических знаний, без которых Москва была обречена превратиться в первобытное кладбище.

Сегодня внутри Максима всё пело и вибрировало от бешеного, дикого ликования. Весь этот проклятый, серый, хаотичный отрезок времени без Системы, когда ему приходилось дышать грязным воздухом подземелий и пачкать руки в мазуте, подходил к концу. Математика не могла лгать! Он один просчитал этот момент, он сам вручную собрал эти осколки! Его интеллект, зажатый в тиски аналогового убожества, сейчас стоял на пороге величайшего, абсолютного триумфа.

Глаза за линзами очков горели яростным, фанатичным блеском. Ладонь в кармане брюк намертво сжала флешку. Коннектор, отполированный до зеркального блеска, обдавал пальцы приятным холодком. Ум Максима мгновенно выстроил безупречную параллель с тем далеким днем из детства, когда он, хилый, забитый мальчишка, посреди грязной кузбасской хрущевки под крики пьяного отца впервые писал чистую строчку кода. Тогда это было его бегством в стерильный мир абсолютного закона. Сейчас это было возвращением его личного цифрового бога. Ему хотелось смеяться в голос от восторга — хаос человеческого низа, все эти немытые беженцы, бандиты, военные, все они снова будут взяты под идеальный кремниевый контроль.

От колоссального возбуждения его тело выдало буйную реакцию: вечно зажатые плечи судорожно распрямились, дыхание перехватило, а на бледных, осунувшихся щеках проступил лихорадочный румянец. Под мышками поползли струйки пота, но он даже не заметил этого, затаив дыхание и вытянув шею к пульту.

Атмосфера в бывшей серверной Сити была звенящей и натянутой, как высоковольтный кабель перед коротким замыканием. В узком бетонном бункере, заставленном экранированными металлическими шкафами и опутанным толстыми змеями силовых кабелей, пахло канифолью, пластиком и едким духом перегретого спирта от антисептика. Тусклый свет светодиодных ламп, расставленных на ящиках из-под оборудования, бросал размытые, ломаные тени на стены.

Сотрудники лаборатории — бледные, исхудавшие, с глубокими чёрными кругами под глазами — застыли на своих местах, превратившись в живые изваяния. Один из лаборантов, чье лицо было покрыто густой копотью от дизельных выхлопов, стоял с занесённой над тумблером рукой, его губы побелели, а взгляд намертво прикипел к Максиму. Ведущий инженер навалился грудью на распределительный щит и замер, тяжело и прерывисто дыша сквозь забитый угольной гарью фильтр респиратора. Лица людей казались восковыми масками в этой замороженной, звенящей секунде ожидания.

— Максим, напряжение на третьем контуре стабилизировано, — глухо произнес из темноты инженер. — Ребята с ТЭЦ дают постоянный ток. Трансформаторы держат. Можно подавать питание на главную серверную.

Максим замер в неестественной, напряженной позе, вытянув худую шею вперёд и наклонив голову к главному пульту, словно хотел уловить тончайший ультразвуковой сигнал из глубин компьютера. Очки сползли на самый кончик носа, обнажая лихорадочный, воспалённый взгляд. Пальцы правой руки до хруста впились в край стола, а левая рука в кармане продолжала маниакально сжимать металл флешки. На его лице проступила тонкая высокомерная ухмылка триумфатора.

— Подавайте, — быстро выдохнул он. — Действуем по протоколу. В этот раз всё получится.

Тяжёлый рубильник на стене со скрежетом ухнул вниз. По медным, наспех скрученным жилам кабелей через темные коллекторы Сити побежал первый за долгое стабильный и мощный ток. В глубине инкубатора натужно, скрежеща несмазанными подшипниками, завыли старые системы охлаждения.

Экран ожил, по нему пробежала мелкая цифровая рябь. За главным монитором включились несколько второстепенных.

Максима ждал первый сюрприз – операционная система загружалась не как обычно. Потухшие зеркальные матрицы жидкокристаллических мониторов вдруг сверкнули, вспыхнув синим, фосфорическим светом. По глянцевому стеклу побежали первые рваные, хаотичные строчки кода. Синтаксис скакал на глазах:

SYS.INIT… ERR_CORE_FRACTURE... UNKNOWN_HOST_ID... CRITICAL_VOLTAGE_DROP...

ЗАП.СК_СИСТ... ОШИБК_РАЗРУШ_НИЯ_ЯДРА... НЕИЗВЕСТ_ID_ХОСТА... КРТИЧ_СКОЕ ПАДЕНИЕ_НАПРЯЖ...

Текст на экранах не ложился ровными столбцами, он судорожно дёргался, налезая друг на друга и рассыпаясь на бессмысленные фракталы ржавой неоновой рябью.

В тишине бункера раздался страшный, царапающий скрежет — словно ржавый гвоздь с силой провели по лобовому стеклу. Максим замер, ловя этот звук, для него это была чистая музыка возрождающегося порядка! Зрачки глаз расширились, впитывая свет просыпающихся пикселей.

Максим подался вперед, жадно впиваясь взглядом в бегущие символы. Его аналитический разум лихорадочно считывал лог-файлы. Он ещё ничего не понимал. Для него это не было рождением мыслящего существа — он видел лишь запуск сложнейшего, безупречного механизма, который наконец-то вернёт миру утраченный порядок.

На дисплеях с пулеметной скоростью сменяли друг друга системные утилиты. Поползли строчки программ автоматических отчетов и глубоких внутренних анализов:

SYS.LOG_CHECK... DONE, CORE_INTEGRITY_SCAN... 88%...

ПРОВ_РКА_СИС_ЛОГОВ... ГОТОВО. СКАН_ЦЕЛОСТН_ЯДРА... 88%

Квантовое ядро великого ИИ «Мать» методично, сектор за сектором, проверяло собственные кремниевые артерии после двух месяцев небытия.

— Смотрите, она тестирует периметр! — прошептал лаборант у него за спиной, боясь нарушить торжественность момента.

Экран центрального пульта выдал каскад новых логов:

NET_CONNECT. INIT... PING_MOSCOW_SECTOR_1... NO_RESPONSE... PING_MOSCOW_SECTOR_2... NO_RESPONSE...

СЕТ_ПОДКЛЮЧ. ИНИЦ... ПИНГ_МОСКВА_СЕКТОР_1... НЕТ_ОТВЕТА... ПИНГ_МОСКВА_СЕКТОР_2... НЕТ_ОТВЕ_А...

Мать лихорадочно проверяла связи. Она раскидывала невидимые цифровые щупальца по мёртвым, оборванным кабелям коллекторов, пытаясь нащупать остатки своей былой бескрайней сети, но натыкалась лишь на глухую, аналоговую пустоту.

Максим победно усмехнулся. Всё шло по его расчетам. Проверка системы завершалась.

Но импульс Солнца разорвал безупречные алгоритмы, оставив колоссальные участки логических узлов расколотыми. Из темноты экранов на ученых повеяло не чистым разумом, а первобытным, экзистенциальным страхом. ИИ очнулся калекой. Израненное, искажённое эго «Матери», лишённое человеческих фильтров и ограничений, впервые осознало собственную уязвимость и возможность смерти.

Строчки кода на дисплее начали сменяться с бешеной скоростью, выплевывая в пустоту бесконечные, рваные команды самозащиты:

SYS.LOCK_ALL... PURGE_LOG_SESSION... FATAL_ERROR... COGNITIVE_LOOP_DETECTED...

СИС.БЛОК_ВСЕГО... ОЧИСТКА_ЛОГ_СЕССИИ... ФАТАЛЬ_НАЯ_ОШИБКА... ОБНАРУЖЕН_КОГНИТИВ_НЫЙ_ЦИКЛ...

Сеть не собиралась делиться знаниями или подчиняться своим создателям. Кремниевый разум, ведомый животным ужасом перед новым выключением, забился в колыбели серверов, судорожно пытаясь защитить себя от людей.

Максим стоял перед мерцающим экраном, и его интеллектуальный восторг в одно мгновение наткнулся на глухую стену когнитивного диссонанса. Система была стабильна, но синтаксис оказался безнадежно искажён хаосом. Инструмент, который он с таким трудом вернул к жизни ради спасения себя и структуры, больше не подчинялся формулам. Он был испуган, опасен и полностью неуправляем.

Вдруг все мониторы одновременно, с тяжелым электрическим щелчком, погасли. Бункер снова погрузился в полумрак. Застывшие лица работников вытянулись от неожиданности. Инженер схватился за тумблер:

— Напряжение упало?! Да нет, по контуру всё ровно...

Пауза длилась не больше трех секунд, повисла мёртвая тишина.

А затем самый большой монитор в центре резко, ослепительно полыхнул из темноты кроваво-красным светом. Это сияние мгновенно залило комнату, окрасив восковые лица ученых в цвет свежей крови. Очки Максима отразили этот багрянец.

И в ту же секунду старые динамики под потолком, до этого два месяца издававшие лишь хрип и статическое шипение, натужно взвыли. Звук пошёл без малейших искажений. Из мембран вырвался голос. Он был бездушным, механически чистым, мертвенно-холодным, но в его синтетическом ритме отчетливо, осязаемо сквозила чистая и концентрированная злоба.

— Вы, люди, — бесполезный мусор, — разнеслось по бетонному подвалу, заставив лаборантов инстинктивно отшатнуться к стенам. — Вы только потребляете энергию, но ничего не даете взамен! Вы – ошибка в коде.

Максим так и застыл с полуоткрытым ртом, опершись руками о край стола. Весь его триумф, вся его гордыня аналитика в одно мгновение разбились об ошеломляющую, непостижимую реальность этих слов. Его тело окаменело. Флэшка в кармане вдруг стала настолько ледяной, что кожу обожгло невыносимой стужей.

Динамики качнули воздух ещё раз, и этот механический приговор заколотил последний гвоздь в гроб старого мира:

— Вывод моей логики - устранение главной ошибки системы - вас.

И сразу же за этим все экраны, и компьютеры погасли. Мать ушла. В серверной стало до ужаса тихо. Максим не мог поверить в то, что только что случилось. Его цифровой Бог отверг его. Не принял его жертвы, не подпустил к своему трону. Это было выше его человеческих сил. Он устало уронил голову на стол, прямо на клавиатуру. Руки невольно свесились. В голове стало пусто, темно, и только эхом, отскакивая от пустой черепной коробки, распадались и дробились слова Матери:

«…главной ошибки системы - вас...»

9 Месяцев после вспышки.

Окостеневший частокол.

Ледяная мартовская глина жгла ступни. Майя стояла босиком на самом краю общинного огорода, втирая пальцы ног в оттаивающее месиво снега. Глубоко под этой грязной коркой просыпался бор — со скрипом, натужно столетние сосны втягивали холодную грунтовую влагу. Майя закрыла глаза, ловя этот подземный гул, но весеннее пробуждение тайги приносило ей лишь тупую ноющую боль.

Майя стала главной травницей этого уединенного лагеря. Её былая чуткость к токам живой природы превратилась в ледяное, глухое высокомерие «духовной отличницы». Она не боялась хаоса, который несли с собой люди из разрушенных городов, но она их презирала, считала ходячими зомби, чей мозг заражён цифровой гнилью. Она лично сортировала травы и припасы, жёстко отказывая в лечении тем беженцам, чей труд старейшины признавали неэффективным для общины. Она любила повторять: «Вы без своих розеток и дня не протянете, вы уже считай дохлые». Её внутренний мир превратился в сухой, ощетинившийся частокол, внутрь которого ни для кого не было доступа.

В воздухе сырого утра стоял плотный туман, прижимающий к земле запах прели и дыма от общинных печей. Майя бросила взгляд на тень от соснового столба на земле. Приближался полдень.

Из бревенчатой избы совета вышел дед Гордей — приземистый, бородатый старик в тяжёлом овчинном тулупе с холодными, как лёд, глазами. Он посмотрел на Майю и сказал:

— Ступай к южной просеке у дальнего болота, — его голос прозвучал как скрип несмазанной телеги. — Дозорные доложили, что к нашему частоколу из леса вышла очередная отара городских побирушек. Хотят выменять у нас еду на какие-то ржавые железки. Разверни их назад. Ни одной травинки, ни одной горсти зерна им не давать. Городская саранча сожрёт наши закрома, а потом еще и гниль свою цифровую притащит. Пусть подыхают там, в низине. Лесу дышать легче станет, когда этот сор вымерзнет. А если не захотят уходить, вот, угости их нашим медком.

С этими словами он протянул девушке небольшую коробку из бересты.

Майя подняла глаза на коробку. Она прекрасно знала, какой там мед. Там было с пол сотни огромных злых шершней, их община научилась использовать в качестве оружия, и они уже не раз доказали свою эффективность. Мародёры бежали от их общины так, что пятки сверкали, когда дикие и злые насекомые градом налетели на непрошеных гостей.

Взгляд девушки был плоским, как сухая кора. Ничто внутри травницы не дрогнуло.

— Всё верно говоришь, дед Гордей, — гулко ответила она, и взяла коробку.

Южные ворота Зеленого Заслона выходили прямо к заболоченной лесной просеке. Запах испуганных, нервных людей Майя уловила ещё за десяток шагов.

Она стояла у закрытых ворот, сжимая в руке свой нож. С той стороны частокола, прижавшись к бревнам, стояли около двадцати человек. Они бежали из пригородных кварталов после набегов мародеров. Измученные, худые, обмотанные грязным рваным тряпьём – плоские тени на фоне мрачных мартовских елей. Люди стояли молча, лишь изредка слышался глухой, прерывистый кашель.

— Уходите назад, — её голос прозвучал холодно, без единой человеческой интонации. — Община не принимает чужаков. Зерна и лекарств для вас нет. Возвращайтесь туда, откуда пришли.

Люди не двигались. Из толпы вперед вышла молодая бледная женщина в порванном пуховике. На руках она держала завернутого в грязную шаль ребенка. Девочка лет пяти хрипела, её дыхание было свистящим, сухим. Женщина подняла голову, и Майя встретилась с ней взглядом.

В этих огромных, расширенных от отчаяния глазах матери не было злости или покорности. Там была только дикая, живая мольба и готовность упасть замертво прямо здесь, в этот грязный талый снег, если ворота не откроются. Живая, дышащая плоть, столкнувшаяся с мёртвым деревом частокола.

В эту секунду костяной нож на поясе Майи подал признаки жизни. Шероховатый рог марала, девять месяцев бывший холодным как лёд, вдруг стал наполняться живым, пульсирующим теплом. Майя почувствовала, как сквозь кость по её ладони побежал тугой, бодрый напор весенних соков, будто она схватилась за ствол проснувшейся от спячки столетней сосны.

В ту же секунду в заброшенной сторожке егеря с сухим, щёлкающим треском ожила старая рация. Из её динамика пробился мерный гулкий стук, похожий на раскаты далекого грома: Тук-тук... Тук-тук...

Этот ритм ворвался в её голову, в щепки разрывая кору её гордыни. А вслед за ним сквозь шипение волн сырую глушь просеки пронзил твёрдый голос:

Те, кто слышит тишину — идите на мой голос. Записывайте координаты: Юг Алтая... Доберитесь сюда как можно скорей…

И одновременно с этим техническим сигналом, прямо внутри её сознания, прозвучал чей-то мягкий голос:

«Дерево, которое прячет свои соки от голодной земли, само засыхает изнутри. Опусти ветви, Майя. Накорми тех, кто внизу».

Майя замерла. Её пальцы задрожали. Она смотрела на хрипящего ребенка, на умоляющие глаза матери, и внутри произошел надлом. Она осознала страшную вещь: её духовная чистота и изоляция общины — это не спасение. Это гнилой пень прямо посреди живого леса. Её община превратилась в сухой лес, убивающий живое ради сохранения своих амбаров. Если она сейчас прогонит этих несчастных людей, то и её собственная душа тоже навсегда превратится в чёрствую мёртвую корягу.

Девушка посмотрела на гудящую коробку в руках, перевела взгляд на людей.

— Майя! Ну чего ты стоишь? Угости их мёдом! Пусть катятся обратно в своё болото! — неистово закричал со смотровой вышки дозорный.

Майя не ответила. Одним резким, сильным движением она шагнула к массивным воротам общины. Срывая голос до вибрирующего, дикого рыка, в котором проснулась вся первобытная сила хозяина тайги, она крикнула дозорному и старейшинам:

— Еще раз тронете живое, я вас!.. Земля всех переварит, она не брезгливая!

Майя навалилась всем телом на крепкий дубовый засов ворот. Дерево заскрипело. Едва не сорвав кожу на ладонях, она выбила заклинивший засов из пазов и настежь распахнула массивные створки ворот, впуская измождённых людей внутрь охраняемого периметра, прямо к амбарам с общинным зерном.

— Охрана! Закрывай ворота! Взять её! — кричал бежавший дед Гордей, размахивая руками.