Кинцуги для Машины

Вдоль обочин МКАДа горели костры. Люди жгли всё, что могло гореть: снимали обшивку салонов, поджигали автомобильные покрышки, бросали в огонь документы и пластиковые бамперы. Чёрный, жирный дым уходил вверх, пачкая стены домов, пытаясь дотянуться до высоких звёзд.

Денис к этому времени уже спустился с эстакады. Он не хотел оставаться у дороги, где бродили злые, потерянные толпы. Он направился вглубь, к территории заброшенного строительного рынка около развязки. Здесь, под массивным бетонным навесом старого склада металлоконструкций, пахло сухим цементом, холодной ржавчиной и опилками.

Денис сел на корточки перед крошечным костром, который развел из обломков деревянных поддонов. Вокруг него была абсолютная чернота, нарушаемая лишь редкими всполохами далёких пожаров на автостраде.

Он залез в карман и достал свою Zippo. Пальцы, которые всю жизнь судорожно цеплялись за чужие ресурсы и грязные схемы, были покрыты чёрной копотью. Карась щёлкнул крышкой зажигалки — этот звук показался оглушительным, как выстрел в пустом храме. Денис крутанул колесико. Кремень высек искру, и фитиль отозвался ровным, чистым, синеватым пламенем.

Металл корпуса не обжигал его ледяным холодом, он приятно, по-живому согревал ладонь. А странная вибрация внутри утихла, превратившись в глубокий, мерный, успокаивающий пульс, бившийся в унисон с его собственным сердцем.

Денис долго смотрел на этот синий огонек, а затем поднял глаза к небу, сквозь щели в бетонном навесе разглядывая сияющие созвездия. Три его телефона остались лежать где-то на сорок третьем километре, превратившись в оплавленные куски пластика. Вся его прошлая жизнь, все деньги, схемы и логистические цепочки были стёрты одним движением космического тумблера. Остался только он сам, рюкзак с запасами и удивительное, пугающее, но абсолютно чёткое ощущение - мир не умер. Мир просто смыл с себя фальшивую цифровую кожу.

- Ничего, Карась, где наша не проплывала, - сказал он себе.

Денис закрыл зажигалку, спрятал её в карман и впервые за много лет заснул глубоким, чистым сном без кошмаров, согретый тихим теплом своего талисмана.

Виктор

Ближе к вечеру закрытый военный городок превратился в душную ловушку. Среди солдат царила легкая паника, но она нарастала, слой за слоем, когда до людей постепенно доходило, что они отрезаны от мира. Люди на плацу метались хаотично, со скоростью растущего водоворота.

Дежурные офицеры безуспешно пытались завести старые резервные генераторы. На КПП у ворот части начали собираться толпы гражданских из соседнего военного городка — испуганные женщины с детьми, чьи квартиры в многоэтажках вмиг остались без воды, света и связи. Они стучали в железные ворота, умоляя о помощи.

У Виктора голова шла кругом от этого хаоса. Крики людей, суета, вся ситуация шли вразрез с привычной уставной дисциплиной.

Командир батальона, бледный, с дрожащими губами, выбежал на крыльцо и заорал:

— Савельев! Выставить оцепление по периметру! Оружие к бою! Никого не пускать за линию! При попытке прорыва ворот — огонь на поражение! Защищать склады! Это приказ!

Виктор замер. Его рука машинально легла на кобуру с пистолетом. Весь этот год он учился быть идеальной функцией, бездумным исполнителем. Его ум был сухим и карающим. Ему хотелось подчиниться, закричать «Есть!», выставить автоматы и спрятаться за параграфы боевого устава от этого хаоса. Слова приказа уже сформировались в его голове, холодные и острые, как штык.

Он сделал вдох, но звук застрял в горле. Он посмотрел сквозь решетку ворот на всех этих несчастных людей, на их усталые и испуганные лица, и внутри него что-то глухо, необратимо хрустнуло. Это был звук ломающейся брони. Он вспомнил своего отца — кадрового офицера, который учил его, что оружие дается воину не для того, чтобы защищаться от людей, а, чтобы самому защищать их жизни.

Его тонкие губы сжались в бледную ниточку. Он вдруг понял, что истинный порядок — это не слепое выполнение инструкций сдохшей системы. Воинский долг — это про боевой щит, который ты обязан держать над головами людей, когда рушится небо. Это нерушимый офицерский стержень, способный выдержать любой удар и удержать строй в самом центре ада, когда параграфы уставов превратились в пепел.

— Отставить огонь, — его голос, обычно тихий, вдруг прозвучал над притихшим плацом как удар стального клинка. Он повернулся к командиру батальона, глядя тому прямо в глаза. — Склады полны сухпайков и чистой воды. Снаружи гражданские. Я открываю ворота и начинаю эвакуацию городка на территорию части.

— Это трибунал, капитан! Предательство! — взвизгнул комбат, хватаясь за кобуру.

Но солдаты на плацу, потерявшие свои цифровые ориентиры, интуитивно качнулись в сторону Виктора — в его ледяной, стальной уверенности они увидели единственную живую опору. Виктор молниеносным движением перехватил руку комбата, фиксируя её и обезоруживая его без лишней жестокости.

— Сержант, открыть ворота, — скомандовал Виктор. — Начать распределение воды. Спуск в подвалы штаба — для женщин и детей. Выставить посты тактической обороны с аналоговым оружием. Двигаемся.

Они организовывали лагерь беженцев внутри части до поздней ночи. Ноги Виктора гудели, суставы отзывались тупой болью на каждом шаге. К этой боли он привык, такое напряжение его тело воспринимало привычно – за спиной был не один марш-бросок, а внутренняя прочность воина держала каркас крепче любых инструкций.

Люди — и вчерашние строгие офицеры, и испуганные гражданские — постепенно затихли. Они сидели кто где. Черный жирный дым уходил вверх, к созвездиям. Они делили армейский хлеб и пили чай.

Виктор присел у костра. Его китель был испачкан, портупея сдвинута. Он дико устал, но внутри был абсолютно спокоен.

Он достал из кармана компас. Металл корпуса остыл, его бешеная пульсация превратилась в глубокий, уверенный, басовитый ритм. Ложная безопасность цифрового устава рухнула.

Капитан посмотрел на восток, спрятал компас и подвинулся ближе к костру, где его молодые солдаты молча чистили автоматы. Виктор посмотрел на них, и впервые за долгое время улыбнулся чистой, легкой улыбкой.

Первая аналоговая ночь рухнувшего Вавилона

К девяти вечера июньский зной так и не спал, и город впервые за три столетия погрузился в абсолютную тьму. Мегаполис накрыла глухая, угольная чернота, из которой разом вырезали неоновую иллюминацию, мерцание вывесок и привычный электрический контур улиц с бегущими огоньками машин. Вместо миллионов искусственных огней над замершими площадями раскинулось огромное, неестественно чистое и глубокое небо, усыпанное колючими звёздами, которых горожане никогда не видели из-за городского смога.

Многомиллионный Вавилон стремительно остывал, но физически продолжал гореть. Жирный черный дым от взорвавшихся днем подстанций и костров плотным одеялом лёг на жилые кварталы, смешиваясь с едким, удушливым запахом палёной проводки, горелого пластика и нечистот из канализационных коллекторов. Воздух стал настолько густым и горьким, что люди на улицах кашляли, завязывая лица смоченными в воде платками и полотенцами.

Реальность первой ночи разделилась на две страшные крайности. В спальных районах, среди бескрайних высоток, воцарился капкан многоэтажек. Дома превратились в вертикальные бетонные тюрьмы. Лифты, застрявшие между этажами ещё в полдень, стали глухими ловушками: оттуда, сквозь толстые железные двери, уже доносился не крик, а истошный, хриплый шёпот изможденных от жажды и духоты пленников.

Семьи, запертые на верхних этажах без капли водопроводной воды, без вентиляции и без малейшей информации, сидели на балконах, отрешённо глядя на мёртвые кварталы внизу. Никто не знал, живы ли родственники в соседнем округе. Шок от случившегося достиг пика: люди боялись выйти на тёмную лестничную клетку, баррикадируя двери квартир мебелью.

Внезапно эту глухую, давящую тишину дворов разорвал жуткий, нарастающий свист, который оборвался глухим, леденящим кровь ударом о козырек подъезда. Кто-то на верхних этажах, не выдержав капкана запертой квартиры или в панике потеряв рассудок, просто шагнул в пустоту открытого окна. Из темноты донёсся одиночный, истошный женский крик, который тут же захлебнулся. Город даже не заметил этой потери.

Прямо под этим подъездом, у тускло освещенного костром входа, двое мужчин в грязных офисных рубашках яростно, со звериным рычанием тузили друг друга. Они катались по пыльной траве газона, ломая кусты. Один из них пытался вырвать из рук другого мешок с картошкой, который тот нес домой. В этой драке не было правил: в ход шли зубы, ногти, тяжелые удары лбом в лицо. Остальные жильцы, сгрудившиеся на крыльце, испуганно вжимались в бетонные стены и молча смотрели на этот бой, никто даже не подумал их разнять.

Рядом, прямо на проезжей части двора, заваленной машинами, разыгрывалась другая сцена. Молодой парень мёртвой хваткой вцепился в руль старого спортивного велосипеда, пытаясь укатить его прочь. Но сзади его за шиворот держал грузный мужчина, тяжело хрипя от ярости:

— Отдай, сука! Отдай, мне до Подольска доехать надо, у меня там дочь! — мужчина с силой рванул металлическую раму на себя, опрокидывая парня на асфальт.

— Пошел на хрен! Мой велик! — визжал парень, отбиваясь ногами и цепляясь за резиновые грипсы руля.

Два человека, которые еще утром, возможно, вежливо уступали друг другу дорогу на кассе, теперь дрались за кусок гнутого алюминия на колесах так, словно от этого зависела их жизнь. И они были правы — в этой новой реальности двухколесный транспорт стал значит гораздо больше.

В центре же, на крупных проспектах и у подножия стеклянных небоскрёбов, тьма взорвалась ещё более масштабным первобытным хаосом. Улицы превратились в бесконечные лабиринты из сотен тысяч брошенных машин с распахнутыми дверями. Вокруг разграбленных супермаркетов вспыхивали костры. Люди разводили их, чтобы хоть как-то разогнать эту пугающую черноту.

Вокруг огня сгрудились испуганные, грязные толпы. Исчезли все социальные статусы, должности и ранги — перед лицом голода и темноты толпа превратилась в единую, серую массу, ведомую только базовыми инстинктами выживания.

Слышались пьяные выкрики, звон разбиваемого стекла в витринах бутиков, которые грабили уже просто от безысходности, и тяжёлый, ритмичный стук редких выстрелов — владельцы охотничьего оружия пытались отвоевать свои крошечные островки безопасности. Город, который еще утром считал себя бессмертным цифровым раем, теперь напоминал колоссальный, заброшенный каменный склеп, живущий по законам диких джунглей.

Глава 12

Горы Таиланда.

Луанг Та сидел возле своей кельи в позе лотоса. Перед ним на бамбуковой циновке лежали три круглых речных облыша, которые он принёс с горного ручья много лет назад.

Мир вокруг дышал ленивым, густым зноем. Стрекотали цикады, на краю веранды грелась сонная ящерица, а из зелёной низины долины тянуло сладковатым дымом жжёной рисовой шелухи.

Ровно в полдень по московскому времени небо моргнуло, и цивилизация замолчала.

Старый мастер не вздрогнул. Его веки, похожие на сухой пергамент, оставались закрытыми. Сознание, давно сбросившее оковы личного «я», работало как безупречно гладкое зеркало. Оно не ведало человеческого страха и не искажало реальность. Он не видел паники в далеких городах, не слышал скрежета сталкивающихся машин. Луанг Та созерцал саму тектонику человечества, которая в секунду, лишившись цифрового поводка, распалась на первобытные, дикие стихийные ручейки.

Он видел, как человеческая вода мгновенно превратилась в застойное болото страха.

Оставшись без привычных экранов, навигаторов и подсказок, миллиарды людей обратились в слепой, мутный поток, который в ужасе хлынул прочь из бетонных коробок, намертво закупоривая артерии дорог.

Он видел огонь — глухую, подкожную ярость, которую цивилизация веками прятала под глянцевым лоском вежливости. Пламя сожгло заслонки, пробиваясь первыми очагами мародерства, животной жестокости и безумных, кликушеских проповедей на площадях.

Человеческий металл мгновенно омертвел и застыл. Институты власти сжались в испуганные тоталитарные хунты, которые ощетинились армейскими блокпостами и приготовились закатывать в бетон любого, кто нарушит их жесткий порядок.

Стихия дерева отозвалась одичанием малых общин. Ослепшие от паники люди начали сбиваться в стаи, торопливо огораживаться заборами и колючей проволокой, провозглашая свой узкий круг высшей кастой, а всех чужаков — вирусом, подлежащим уничтожению.

Земля высохла и превратилась в камень – информационное и ментальное ожирение, чрезмерное потребление и захламление планеты. Общество погрузилось в лень, апатию и тяжесть. Забота о безопасности превратилась в удушающую бюрократию, уничтожение личных границ и стремление государств контролировать каждый шаг человека.

И над всем этим хаосом форм Луанг Та созерцал огромную, израненную пустоту человеческой души — миллиарды растерянных и потрескавшихся глиняных кувшинов, из которых в одно мгновение вытряхнули их лайки, социальные индексы, кредиты и фальшивые статусы, оставив один на один со звенящим внутренним сквозняком.

Эти стихии были покалечены, слепы и жестоки в своем эгоизме. Но космический импульс сорвал их с орбит не ради погибели. Великое колесо провернулось, заставляя их начать движение навстречу к себе, а затем и друг к другу.

Мастер вгляделся в этот бурлящий ментальный туман глубже. И там чистый разум старца зафиксировал чудо.

Среди миллионов гаснущих сознаний на огромном северном материке одновременно вспыхнули пять чистых, ослепительно ярких искр. В каждой из них, на самом дне, уцелел первозданный, неискаженный исток.

Мастер мысленно протянул между ними сияющие нити, и туман отступил. На живой карте Земли проступила безупречная геометрическая фигура — огненная пятиконечная звезда.

У каждой вершины было имя:

Возле МКАДа пульсировала чистым ультрамарином искра Дениса.

В сыром монастырском подвале рубиновым сполохом отозвалась точка Анны.

На вершине стеклянной башни Сити стальным блеском зажглась искра Максима.

В густой зелени подмосковных лесов изумрудным светом сверкнула точка Майи.

Червонным золотом на плацу военного городка вспыхнул огонь Виктора.

Лиза соединяла эти пять точек едва видимой серебряной нитью.

Пять лучей великого космического чертежа.

Звезда пульсировала в такт затихающей планете, и Луанг видел, как линии этой геометрии медленно, но неотвратимо начали стягиваться к единому центру гравитации — к далекой алтайской точке, где их ждал Олег. Баланс мира был нарушен, но чертёж его восстановления уже был начертан в информационном поле Вселенной.

Луанг Та открыл глаза. Они были удивительно ясными, прозрачными и живыми.

Из-за мощнейшего электромагнитного удара в джунглях испуганно замолчали птицы, а по бамбуковому настилу веранды пробежала легкая искра статического электричества. Сонная ящерица юркнула под половицу.

Старый мастер посмотрел на небо, где в этот миг, невидимые из-за солнца, продолжали свой безупречный танец в черной бездне вечные звёзды, и мягко улыбнулся. Он протянул сухую руку, взял один из камней и плавно перекатил его на середину циновки, замыкая невидимый круг.

— Колесо повернулось, — тихо произнес Луанг Та. Его голос прозвучал как шелест бамбука под легким ветром. — Жребий брошен. Игра началась.

Он подбросил в крошечную глиняную жаровню несколько сухих веточек лимонника. Сизый дым потянулся к бамбуковой крыше веранды, и старый мастер, словно обращаясь к невидимым собеседникам за тысячи километров отсюда, негромко произнес:

— Один человек всю жизнь искал следы дикого буйвола в горах. Он находил обломанные ветки, читал отпечатки копыт на сырой глине, слышал вдалеке его рев, но самого зверя никогда не видел. Когда цивилизация сгорела, человек испугался, что потерял след. Он пришел к мастеру и спросил: «Где мне теперь искать буйвола, если все дороги занесло пеплом?»

Луанг Та мягко коснулся ладонью теплой поверхности речного камня на циновке.

— Мастер ответил ему: «Глупец. Ты искал зверя по следам, потому что верил чужим картам и чужим словам. Но теперь, когда погасли все огни, остановись. Слышишь, как тяжело дышит кто-то за твоей собственной спиной? Это буйвол ищет тебя. Ему не нужны дороги или карта. Ему нужна твоя тишина».

Старик замолчал, и в этой тишине было слышно, как глубоко в джунглях упал перезревший плод дикого манго.

— Мир слишком долго смотрел на отражение Луны в грязной луже, путая пиксели со звездами. Теперь лужа высохла. Настало время встретиться с самой Луной.

Москва

Раннее июньское утро тридцать первого года наползало на Москву неохотно, со стороны затянутого сизой дымкой Реутова.

С высоты птичьего полета, откуда город когда-то казался пульсирующей, залитой неоном кремниевой микросхемой, теперь открывался вид на грандиозный, остывающий каменный сухостой. Мегаполис потерял свой цвет. Он стал матово-серым, асфальтовым, покрытым слоем жирной, не смываемой дождями угольной копоти и тополиного пуха.

Великая река, лишившись надзора шлюзов и плотин, лениво выходила из гранитных берегов. Нагатинская пойма и низины Лужников превратились в стоячие, подёрнутые зеленой ряской болота, из которых, словно хребты доисторических ящеров, торчали ржавые крыши затопленных автобусов и фур. Мосты, намертво заклиненные автомобильными тромбами в день импульса, казались серыми швами, которыми наспех стянули два мертвых берега.

Город молчал. С этой высоты не было слышно человеческих голосов. Но мегаполис дышал.

Там, где тридцать этажей панельных домов Выхина и Чертанова стояли абсолютно тёмными, слепыми коробками с выбитыми окнами, из которых сквозняк выдувал остатки прежней жизни, в трех точках гигантского пятна Москвы пробивались первые признаки тепла.

На самом западе, усечённый зеркальными, подернутыми пылью лезвиями небоскребов, рождался архипелаг Сити. Из сотен разбитых панорамных окон, наружу, к бледному небу, тянулись тонкие, едва заметные ниточки сизого дыма. С высоты Пресня казалась растревоженным муравейником: во дворах-колодцах, между вросшими в асфальт премиальными иномарками, крошечные чёрные точки людей уже разводили общие костры, чтобы вскипятить воду. От башен к руслу реки тянулись толстые чёрные шланги — там, на нижних ярусах, тяжело и глухо, вибрируя на всю набережную, просыпались дизельные помпы.

Чуть восточнее, цепляясь за возвышенность Тверского холма, курился второй узел. Дореволюционные дома и сталинские здания казались более живыми, укорененными. Там дым из окон шёл гуще — старый кирпич держал тепло, и люди в коммунальных квартирах вовсю топили буржуйки паркетом и архивными папками министерств.

А по самому контуру города, огибая его гигантским ржавым кольцом, тянулось «Мазутное кольцо» МКАДа. С высоты птичьего полета оно выглядело как фортификационный вал Средневековья. Вокруг распластанных коробок торговых моллов в Химках и Котельниках падальщики выстроили замкнутые цитадели из сотен застрявших многотонных фур. Из кузовов этих грузовиков, обжитых, утеплённых стекловатой и превращенных в кустарные дома, тоже поднимался дым.

Вдруг над этой спящей каменной пустыней поднялась огромная туча ворон. Тысячи чёрных птиц с криком взмыли с крыши ВТБ-Арены, на заросшем поле которой буйствовал борщевик и молодая березовая поросль.

Птицы взлетели, потому что глубоко под землей, в бетонных коллекторах под Ленинским проспектом, что-то коротко и сухо щелкнуло.

По старым, скрытым в грунте советским медным жилам связи со свистом прошёл аварийный высокочастотный импульс. Внимание «Матери» на долю секунды сместилось на юг области. Рой саранчи, до этого неподвижно висевший на фермах высоковольтных ЛЭП у Капотни, синхронно вздрогнул. Их линзы на мгновение мигнули холодным фиолетовым спектром, и над промзоной разнёсся густой, жгучий запах грозового озона. Но команда отменилась. Мать увела фокус дальше, на Урал. Огни дронов погасли, и они снова превратились в мёртвые железные куклы, покрытые утренней росой.

Солнце поднялось выше, окрасив мутные стекла Сити в цвет старой латуни. Два миллиона человек на дне своих каменных колодцев взялись за топоры и ведра. Город начинал новый аналоговый день.

Москва остывала медленно, с тяжелым, подвальным вздохом. Солнечный импульс, случившийся год назад, не оставил после себя ни воронок, ни оплавленного стекла, ни битого кирпича. Он просто вынул из города цифровую душу — бесшумно, за одну наносекунду, превратив кремниевую цивилизацию в пустой кокон.

Автомобильные тромбы намертво забили артерии мегаполиса. Садовое кольцо и радиальные шоссе превратились в бесконечные, заросшие травой и занесённые тополиным пухом парковки. Машины стояли ровными рядами, бампер в бампер, как их застал блэкаут. Самые дорогие иномарки с умной электронной начинкой мгновенно превратились в бесполезные памятники ушедшей эпохе. За год они покрылись слоем жирной, серой городской копоти. Стёкла у многих были выбиты — мародеры в первые месяцы после катастрофы лихорадочно искали в салонах аптечки, зажигалки, еду и топливо.

Утро в городе начиналось не с привычного многомиллионного гула моторов, а с чисто деревенского, древесного звука. Повсюду — во дворах панельных девятиэтажек Капотни, на бульварах и в скверах — люди рубили деревья. Сухой, ритмичный стук топоров разносился в звенящей тишине мегаполиса на километры. За год Москва лишилась всех парковых скамеек, деревянных заборов, дверей из офисных ДСП и половины зеленых насаждений. В ход пошло всё, что могло гореть. Огромный город теперь пах как глухая таёжная деревня — мокрой березой, гарью, паленой бумагой и дешёвым табаком-самосадом, который выжившие приноровились выращивать прямо в ящиках для цветов на застеклённых балконах.

Из окон многоэтажек наружу, сквозь пробитые стеклопакеты, торчали сотни черных коленей самодельных печек-буржуек. К утру над каждым домом вставала плотная сизая пелена. Город не был разрушен врагом — его обезобразили исключительно людская паника и системный коллапс. На Новом Арбате и Тверской каменными призраками высились черные коробки нескольких полностью выгоревших кварталов. В секунду Импульса на подстанциях закоротило силовые трансформаторы, полыхнула старая проводка в квартирах. Водопроводные насосы мгновенно встали, давления в гидрантах не было, пожарные машины превратились в недвижимые груды железа. Люди просто стояли и смотрели, как огонь пожирает этаж за этажом.

Днем на Патриарших прудах стоял густой запах палёного подсолнечного масла. На месте бывших летних веранд теперь рядами тянулись кустарные очаги. На одном из них, сложенном из тротуарной плитки, на железной арматуре висел круглый бак — бывший барабан от стиральной машины Bosch. Из его перфорированных отверстий валил густой пар: там закипала мутная, трижды процеженная вода из пруда. Рядом на углях чернел дорогой электрический чайник Tefal с наполовину оплавленным пластиковым боком. Провод у него был аккуратно отрезан под самый корень — медь пошла на вес, а сам чайник, лишённый базы и электроники, стал просто уродливым алюминиевым ковшом с крышкой.

По разбитому, вспученному корнями асфальту Малой Бронной медленно двигался старик.

На нем было надето два пальто сразу — лёгкое демисезонное, а поверх него, огромное драповое, перевязанное на пояснице толстым куском интернет-кабеля. Старик тяжело, с хрипом дышал и волок за собой двухколёсную тачку, переделанную из каркаса инвалидной коляски. На железных осях вместо резиновых шин, которые давно сгорели во дворах, стояли голые, ржавые обода. Они издавали страшный, въедливый скрежет, разносившийся по притихшей улице: вжжж – хрясь…, вжжж – хрясь...

На тачке лежал его улов — тяжёлый, согнутый дугой кусок лифтового рельса метра два длиной и килограммов сорок весом. Старик нашёл его в разграбленной шахте соседнего ЖК. На рельсе еще оставались следы солидола, к которому намертво прилипли серые крысиные волоски и пыль.

Каждые десять шагов старик останавливался. Он опирался сухими, обветренными ладонями на поручни, и долго смотрел в землю, ловя ртом воздух. Его взгляд — стеклянный, выцветший, такой бывает у очень старых людей, переживших свою эпоху, — замер на валявшейся в грязи пластиковой баночке из-под крема для лица стоимостью с хорошую подержанную машину в прошлом. Теперь в баночке была налита тёмная жижа, а из крышки торчал обгорелый хвост хлопковой веревки. Чья-то брошенная домашняя коптилка.

Сверху, с третьего этажа сталинского дома, раздался глухой стук. Какая-то женщина в грязном пуховике высунулась в окно и с грохотом выплеснула прямо на крышу застывшего внизу Мерседеса ведро помоев. Вонючая, мутная жижа поползла по лобовому стеклу, забиваясь под щётки. Старик даже не поднял головы.