Кинцуги для Машины

Виктор сидел на жёстком железном стуле, не снимая разгрузочного жилета. Освещение в бункере было скудным, тускло-жёлтым — единственная автомобильная лампочка, запитанная от старого аккумулятора, едва разгоняла мрак по углам, где на растрескавшемся бетоне проступали белесые пятна соли и плесени. Температура в помещении едва поднималась выше нуля, изо рта коменданта при каждом слове вылетал резкий пар.

Воздух в бетонном капонире бывшего командного пункта казался плотным и горьким, словно его набрали из окопа после артналёта. В кабинете коменданта укрепрайона пахло въевшейся в стены гарью пусковых шахт, окислившимся телефонным кабелем, сырым мазутом и застарелым, кислым потом армейского сукна.

Перед Савельевым на грубом сосновом столе лежала толстая книга приказов, куда он короткими уставными формулировками заносил личные дела и приговоры для гражданского сектора. Его пальцы, жёсткие и мозолистые, как детали оружейного затвора, мерно перелистывали серые хрустящие страницы. Под его расстёгнутым воротом на тяжёлой стальной цепи покоился прадедовский компас. Металл, покрывшийся копотью костров, транслировал в его грудь только безразличный тупой холод.

Виктор встал из-за стола и подошёл к узкой амбразуре бункера. На растрескавшемся бетоне плаца, под секущим мартовским мокрым снегом, патрульные досматривали очередную партию прибывших из пригорода людей. При виде этой бесформенной, вопящей толпы у Виктора до хруста в суставах сжались пальцы, а на правой щеке заходил тяжёлый желвак.

Люди на плацу мёрзли, хлюпали порванной обувью по грязным ледяным лужам, пока солдаты отбирали у них тёплые вещи и остатки довоенного хлама. Они работали здесь по четырнадцать часов на расчистке завалов и строительстве оборонительных рвов за один сухпаёк и бутылку воды в сутки.

Приказы отдавались через грохочущие медные рупоры, а по периметру колючей проволоки стояли вышки с прожекторами на ручном приводе. Любая попытка нарушить дисциплину пресекалась мгновенно. Расстрельные команды за баней штаба работали трижды в неделю — коротко и без лишних слов.

Вспышка памяти выхватила горящий, охваченный паникой и мародёрством пригород в первые дни после импульса, когда обезумевшая толпа штурмовала продовольственные склады. Он тогда командовал ротой оцепления и видел, как человеческий глянец мгновенно слетает с людей, превращая их в стаю диких зверей. Тот первобытный оскал человеческого страха и шкурного эгоизма ожесточил капитана, и он заковал своё сердце в броню устава, уверяя себя, что только крепкая диктатура приказа способна удержать остатки цивилизации.

Виктор стал идеальным комендантом этого железного ада. Он закрутил гайки до упора. Он искренне считал, что гражданские — это хаотичная, неуправляемая масса, которая мгновенно пожрёт лагерь, если её не держать в ежовых рукавицах тотального контроля. Его голос стал плоским, сухим, лишённым интонаций. Его позиция — «Приказ обсуждению не подлежит» — заменила ему и совесть, и человеческие эмоции.

Воздух в это сырое мартовское утро был душным, пахнущим близким болотом и гарью от дымящих бочек-печей по периметру. Виктор взглянул на командирские часы на запястье — стрелки приближались к полудню.

В дверь комнаты постучали — сухо, трижды, по-уставному. На пороге вырос майор Зубов — человек с заплывшими, хитрыми глазками и вечным запахом трофейного спирта изо рта. Он бросил на стол перед Виктором рваный кусок обёрточной бумаги, на котором химическим карандашом была начерчена схема.

— Капитан, задача лично от генерала, — Зубов криво усмехнулся, обнажая жёлтые зубы. — Разведчики установили местонахождение тайного подземного бункера учёных в районе Сити. Они там сидят на герметичных складах, есть ручные генераторы, фильтры и медикаменты. Делиться с армией не хотят. Выдвигаешься с третьей штурмовой группой. Задача — зачистить периметр, изъять всё железо, топливо и медикаменты. Самих головастиков — в расход. Лишний контингент нам в бараках не нужен.

Виктор медленно поднял глаза. Внутри него, на самом дне, что-то едва заметно царапнуло. Расстрел безоружных инженеров и врачей, которые просто хотят сохранить остатки науки под землей? Изъять медикаменты у раненых и обречь их на смерть в темноте?

Но портупея привычно стянула рёбра. Устав был монолитен. Приказ шёл сверху, от командования. Хаос должен быть подавлен ради выживания структуры.

— Есть, — сухо ответил Виктор, поднимаясь со стула и поправляя тяжёлую кобуру на поясе. — Выдвигаемся в двенадцать тридцать. Задача будет выполнена.

Штурм подземного бункера под руинами Москва-Сити шёл по всем тактическим канонам, которые Виктор знал назубок. Глухой взрыв тротиловой шашки вынес массивную бронедверь нижнего яруса. Штурмовая группа Виктора вскинула стволы, лавиной врываясь в стерильные, пахнущие кварцем и спиртом коридоры лаборатории.

Военные действовали как бездушные роботы. Они расталкивали лаборантов, пинали приборы, прикладами выбивали стёкла герметичных боксов, переворачивая стеллажи со стерильными пробирками. Кругом стоял дикий, истошный крик. Учёные в белых испачканных халатах падали на колени, закрывая головы руками от ударов тяжёлых сапог. Виктор шёл в центре шеренги, взгляд фиксировал только цели и препятствия, а также пути и способы выполнения приказа.

Они прорвались в центральный отсек фильтрации воды, совмещённый с подземным лазаретом. В ту же секунду два бойца из его группы рванули кабели питания из ручного генератора. Свет мгновенно погас, и подземный зал погрузился в полумрак, освещаемый лишь багровыми аварийными лампами. Виктор замер.

Перед огромным медным дистиллятором и стойками с капельницами, перегородив дорогу к пультам управления и намертво закрывая собой лазарет, стояла женщина. Из-под разорванного на плече халата виднелась простая чёрная майка, её русые волосы были испачканы угольной пылью. Глаза врача горели такой яростной, безумной, живой силой, какой Виктор никогда не видел. На кушетках позади неё лежали бледные, стонущие дети лаборантов, чей нитевидный пульс уже угасал.

Боец из штурмовой группы попытался оттолкнуть её, чтобы добраться до медицинского чемодана с антибиотиками. Девушка не отступила. С диким животным выдохом она наотмашь ударила по руке солдата скальпелем. Боец взвыл и отдёрнул руку.

— Назад, сволочи! — выкрикнула она, и в её голосе отозвалась плотная медь, заставив штурмовиков интуитивно отпрянуть. — Руки убрали от лазарета! Тут дети, у них антибиотики в холодильниках! Если вы отключите генератор и заберете лекарства, они умрут через три часа! Вы что творите, звери?!

— Молчать! К стене! — рявкнул сержант, вскидывая ствол автомата ей в лицо. — Капитан, она саботирует приказ! Разрешите ликвидацию на месте?

Виктор сделал шаг вперёд. Он навёл дуло своего автомата прямо девушке в грудь.

— Приказ командования, — сухо, мёртвым плоским комендантским голосом произнёс Виктор, глядя в её пылающие глаза. — Изъять ресурсы. Персонал подлежит зачистке. Приказ обсуждению не подлежит.

Врач сделала жёсткий шаг навстречу, вперившись грудью прямо в холодный стальной срез его ствола. Она схватила его за руку, сжала пальцы на автомате и прошипела, глядя ему в глаза:

— Давай, железный чурбан! Стреляй, если у тебя под этой броней нет сердца! Вы же людьми были! Защитниками! А превратились в крыс, которые жрут своих же детей в темноте ради пайков! Давай, исполняй свой приказ!

И тут латунный компас на груди Виктора проснулся. Металл артефакта под камуфляжным кителем вдруг налился пороховым, обжигающим жаром, словно в его корпусе детонировал капсюль артиллерийского снаряда. Виктор вскрикнул, едва не выронив оружие — латунь горела чистым расплавленным золотом, прожигая кожу. В ту же секунду на его разгрузочном жилете хлёстким пулеметным треском взорвалась рация. Из её динамика, заглушая писк медицинских приборов, с колоссальной силой ударил жёсткий, грохочущий ритм стальных колес, похожий на выстрелы из крупнокалиберного пулемёта: Тук-тук... Тук-тук...

Этот яростный пульс пробил его зажатое в тиски сердце. Следом из динамика раздался голос:

«Те, кто слышит тишину — идите на мой голос. Записывайте координаты: Юг Алтая...»

И одновременно с этим внутри головы Виктора прозвучал ровный спокойный голос:

«Меч, готовый только рубить, всегда наткнётся на скалу и разлетится вдребезги. Стань щитом, Воин. Щит не судит и не карает — щит укрывает».

Виктор замер, тяжело дыша. Его палец на спусковом крючке задрожал. Он посмотрел на девушку и его уставной мир выдал сбой. Он вдруг осознал: его порядок — это не спасение. Это просто кладбище, где он сам работает главным гробовщиком. Меч должен стать щитом, укрывающим жизнь. И если он сейчас нажмёт на спуск, то упустит свой последний шанс. Шанс стать тем, кем он всегда хотел быть – защитником, хранителем справедливости. А кто он сейчас? В кого превратился за последний год?

Виктор стоял, немигающим взглядом смотря на врача.

— Капитан! Время идет! — крикнул сержант, переводя ствол на девушку.

Виктор медленно опустил ствол своего автомата. Его взгляд вдруг обрёл тяжелую, свинцовую решимость. Он развернулся лицом к своим солдатам, широко расставив ноги и наглухо перекрывая доктора своей массивной фигурой. В его глазах читалась каменная уверенность.

— Сержант, стволы вниз! — рявкнул Виктор с такой сокрушительной, непреклонной мощью, что строй бойцов рефлекторно, на чистых автоматических рефлексах месяцев муштры, подчинился и опустил оружие на секунду.

Капитан обвёл отделение леденящим, жёстким взглядом, потом твёрдо произнес:

— Приказ Зубова отменяю под мою ответственность. Здесь гражданские. Оружие на предохранитель.

Сержант, тяжело дыша, попытался возразить:

— Ты чего, кэп, сдурел?! Это же измена! Тебя Громов лично к стенке поставит за саботаж!

Но Виктор больше не рассуждал в рамках чужих приказов. Он действовал как тактик, перехватывая инициативу и выдавая отделению ложный тактический маневр, не оставляющий времени на сомнения:

— Отставить. По факту — в секторе критическое обрушение сводов, прохода дальше нет, генераторы завалены плитами. Забирай людей, немедленно выходи наверх и доложи Зубову, что периметр заблокирован. Выполнять!

Стальной авторитет командира и жёсткая уставная форма приказа сработали безотказно. Бойцы, колеблясь в темноте, не решились применить силу к своему капитану. Сержант зло сплюнул, развернулся и махнул рукой отделению. Штурмовая группа быстро отступила, их кованые сапоги загрохотали вверх по бетонной лестнице.

Виктор развернулся к медику. Она смотрела на него, тяжело дыша, в глазах застыло удивление.

— Как тебя зовут? — спросил он, и его голос впервые за год прозвучал по-человечески.

— Настя, — ответила она, стирая ладонью угольную пыль со щеки. — Врач-биохимик.

— Собирай детей и медикаменты, Настя, — Виктор сжал её плечо. — Они скоро поймут обман и спустятся с подкреплением. Машина на нижнем ярусе у коллектора. Уходим все вместе. Быстро. Забирай детей.

Они вывалились на подземную парковку. Капитан швырнул ящики с ампулами на сиденье, прыгнул за руль и выжал газ в пол. УАЗ сорвался с места, снося ржавые ворота выезда, прямо под свист запоздалых пуль бывших сослуживцев. Машина вылетела в раскисшую, серую мартовскую слякоть подмосковного леса. Колючая проволока и расстрельные списки остались позади.

- Я вас высажу в безопасном месте. Там есть кому о вас позаботиться. Справитесь?

Настя кивнула.

Высадив Настю с детьми в безопасном секторе у лесничества, Виктор, ведомый непреклонной, яростной пульсацией латунного компаса в кармане, погнал машину в туман.

Тихое сопротивление.

Анна стояла в холодном, гулком каменном притворе, методично складывая конфискованные у беженцев шерстяные одеяла, полушубки и тёплые вещи в глубокую деревянную кладовую. Её пальцы, огрубевшие и серые от пыли, привычно перебирали слои плотной ткани. На шее, на толстом пеньковом шнуре, висел деревянный крестик. Все эти долгие месяцы тёмное дерево, впитавшее её пот, остыло до костяной холодности, и Анне казалось, что глубинная сила земли, проснувшаяся в день вспышки, окончательно высохла под тяжестью монастырского устава.

Она потянула из кучи очередную стёганую фуфайку, и сквозь грубую ткань её пальцы вдруг наткнулись на старую, заштопанную на локте детскую куртку. Перед глазами, разрывая чад ладана, встало далёкое уральское детство. Ослепительный, яркий апрельский день на замёрзшем озере. Хрупкий, синеватый лёд, затрещавший под её ногами так пронзительно, что сердце ушло в пятки. Она помнила удушающий, ледяной ужас, когда тёмная, вязкая вода сомкнулась над головой, утягивая на дно. И помнила сильные руки соседского парнишки Андрея. Её верный друг, сам скользя и срываясь, вытянул её из полыньи на раскисший берег. Насмерть перепуганную, бьющуюся в ледяной лихорадке Анну он тогда без лишних слов укутал в собственную куртку, пахнущую костром и дешёвым мылом.

«На, грейся, Анька, — шептал он, стуча зубами от леденящего ветра. — замерзать никак нельзя».

Андрей тогда спас её, отдав тепло своей куртки. Теперь это тепло лежало в её руках, мёртвое и конфискованное.

За этот год обитель мутировала в жестокую, тоталитарную общину. Выжившие восприняли «Великий Импульс Солнца» как «Кару Господню» за цифровой блуд человечества. Иерархия здесь выстроилась злая, каменная. Руководил всем Совет Старейшин под предводительством игуменьи Назарии. Они объявили всю электронику, города и медицину «цифровым Диаволом». В холодных земляных бараках находились сотни беженцев из окрестных посёлков, они работали не покладая рук на монастырских полях за мутную воду и кусок чёрствого овсяного хлеба. Любое сомнение в словах Старейшин каралось жестоко и беспощадно.

Анна стала старшей надзирательницей этого духовного концлагеря. Её былая покорность тоже мутировала — в ледяной, догматический ступор. Она ходила по баракам с тяжёлым кожаным хлыстом, её взгляд стал слепым к чужим слезам, а сердце – глухо к просьбам и нуждам людей.

Стрелки старинных песочных часов на аналое отсчитывали минуты переходного сезона. Приближался полдень. Из внутренних покоев вышла игуменья Назария — сухая, высокая старуха с ледяным взглядом:

— Сестра Анна, наступают заморозки. Приказываю тебе собрать всю эту тёплую одежду, перенести в оружейную башню и намертво запереть на замок. Чистые духом претерпят до конца, а беженцы в бараках пусть мёрзнут. Лютым холодом исцелится их блудная гордыня и тоска по сатанинским машинам Вавилона. Господь очищает землю свою, и мы не дерзнём мешать суду Его.

Анна медленно подняла глаза. Её взгляд был плоским и безжизненным, как серый камень. Но внутри уже началась борьба: обречь сотни замерзающих женщин и детей в земляных бараках на лютую стужу подвалов ради догмы? Закрыть глаза на то, как людей пускают под лёд этого нового, безжалостного мира? Ради чего? Анна мгновение помедлила, прислушиваясь к себе. Но устав внутри неё не дрогнул. Догма была монолитна.

— Будет исполнено, матушка — сухо ответила Анна, поворачивая ключ в замке кладовой. — Грех должен быть выжжен.

Она привычно зашагала к вещевым складам, готовая исполнить волю цитадели. Но в эту самую секунду деревянный крестик на её груди ожил. Чёрное дерево из дикой сливы, девять месяцев бывшее холодным как лёд, вдруг налилось бешеной, обжигающей, басовитой пульсацией. Это был плотный, массивный гул самой Земли, которая пробуждалась под её ногами. Крест нагрелся так, что сквозь ткань рясы Анна почувствовала запах свежевспаханной, тёплой весенней почвы и пробивающейся травы. В голове тяжёлыми ударами колокола простучали колёса поезда: Тук-тук, тук-тук…, и где-то внутри себя она услышала тихий мягкий голос:

«Огонь, который боится гореть, становится пеплом ещё до того, как разгорится. Вспыхивай, Аня. Земля не боится огня».

Анна замерла. Иссушенная глина монастырского страха внутри неё треснула. Память об Андрее и его куртке окончательно выжгла догматический ступор. Из карающей пустыни её существо начало перерождение - в монолитную почву, опору, которая дает физическую защиту и спасает жизнь.

Нет, она не может позволить себе стать еще одной Назарией, еще одним надсмотрщиком и карателем для этих бедных людей. Не этому учили её родители. Не в этом была суть строгих церковных правил. В конце концов – не этого хотел от неё Господь.

Девушка молча подняла тяжёлые тюки с тёплыми одеялами и вещами, но направилась не к оружейной башне. Шаг за шагом, упрямо впечатывая сапоги в грязную жижу, Анна пошла в темноту промёрзших сырых бараков. Пользуясь своим статусом старшей надзирательницы, она пласт за пластом без лишних слов раздавала одежду замерзающим, испуганным женщинам, укрывая их от пронизывающего сквозняка.

Когда она заканчивала распределять последний тюк в самом дальнем бараке, у входа загремели шаги — её застала храмовая охрана во главе с Пафнутием.

— Измена! — заорал он. Трое дюжих стражников бросились в узкий проход барака.

Анна сделала уверенный шаг назад и встала мёртвым грузом прямо в узком, зажатом брёвнами проходе барака, наглухо перегородив его своим массивным телом. Её тяжёлые сапоги словно пустили корни в земляной пол. Она замерла несокрушимой скалой, скрестив руки на груди, и молча, каменным, леденящим взглядом уставилась на охрану. Протиснуться мимо неё в узком коридоре было физически невозможно. Применить силу или ударить старшую надзирательницу стражники поколебались, опешив от её монолитной, гипнотической уверенности.

Эта секундная нерешительность дала людям внутри барака драгоценное время. Женщины и дети, подхватив одеяла, лихорадочно бросились к тыловой стене и один за другим начали бесшумно уходить через старый пролом в брёвнах в глухой лес.

Когда барак полностью опустел, Анна медленно повернулась и шагнула следом в чём была — в грубой суконной рясе и стоптанных сапогах. Каменная ловушка монастырских догм осталась позади. В спину девушке летели угрозы и проклятия Пафнутия, но она его не слушала. Ум был пуст и спокоен. На мгновение внешний и внутренний миры сомкнулись, став одним целым.

Анна вышла в сырой лес налегке. Ей не нужны были карты или компас. Деревянный артефакт на её шее транслировал глубокое, непреклонное и вечное тепло планеты. Крестик буквально тащил её вперед, плавно, но ощутимо натягивая шнурок и притягивая её тело в нужное место.

Глава 16

Встреча

Мартовский туман над окраиной Подмосковья стоял такой плотный, что его, казалось, можно было резать ножом. Он висел между голыми ветками вековых лиственниц, тяжёлый, слоистый, пахнущий сырой промёрзшей глиной, прелой прошлогодней хвоей и едким, забивающим ноздри дымом от далёких пожарищ.

Небо над пустырем налилось глухим свинцом переходного сезона — серая, равнодушная масса, из которой бесконечно сеял мелкий ледяной дождь пополам с белой крупой.

Старая кирпичная церковь, мимо которой все они когда-то проезжали в прошлой жизни, теперь высилась посреди раскисшего пустыря мёртвым обрубком. Её купола давно облезли, выставив наружу проржавевшие рёбра каркаса, а массивные дубовые двери перекосились от сырости, приоткрыв чёрный, сквозящий зев притвора. На месте, где когда-то бурлил блошиный рынок, теперь из серого, ноздреватого снега торчал лишь вмёрзший в лужи хлам: куски дырявых жестяных канистр, обрывки мокрого рубероида да поломанные механические тележки.

Памятником цифровому миру у входа в церковь стоял разбитый банкомат. Больше некому было снимать наличку или платить за коммуналку.

Капитан заглушил двигатель УАЗа метрах в тридцати от церковной ограды. Старый карбюраторный движок натужно чихнул и затих, выплюнув густую струю сизого бензинового перегара. Виктор несколько секунд посидел, положив тяжёлые, обветренные ладони на руль, прислушиваясь к тому, как под кителем, прямо у сердца, свинцовым холодом наливается латунный компас прадеда.

Виктор шумно выдохнул сквозь зубы, толкнул дверь и вышагнул в мартовскую грязь. На нём был тяжёлый, забрызганный мазутом армейский камуфляж, портупея въелась в сукно, а автомат АКС-74У привычно висел на трёхточечном ремне у бедра. Его лицо, высеченное из серого забайкальского гранита, не выражало ничего, кроме глухой военной сосредоточенности. Он развернулся и протянул руку Елене:

— Выходи. Держаться за моей спиной, стволы без приказа не поднимать.

Елена выбралась из кабины, брезгливо перешагнув через лужу. Её ярко-рыжие волосы, похожие на языки дикого костра посреди этой серости, были растрёпаны. Она поправила на плече тугую лямку хирургического чемодана и молча, настороженно оглядела пустырь.

В эту секунду из тумана, со стороны разбитого Минского шоссе, послышались ровные, глухие шаги. Из белой пелены вышла Анна. Подол её чёрного монашеского подрясника обледенел, превратившись в жёсткую, шуршащую грязную корку. Она шла медленно, опустив голову, спрятав огрубевшие ладони в широкие рукава. Её лицо казалось плоским и серым, как сухая глина, губы побелели от холода, но двигалась она с упрямой, монолитной силой горы.

С противоположного края пустыря, с треском проламывая сухой кустарник малинника, на площадь вывалился Максим. Он шёл, согнувшись под неподъёмным инженерным рюкзаком, его некогда стерильный белый комбинезон был сплошь покрыт копотью и сажей. Тонкие, дрожащие от сырости пальцы судорожно сжимали лямки рюкзака. Глаза за линзами очков испуганно метались по сторонам.

Из глубины раскисшего леса на площадь вышла Майя. Она была налегке, в грубой холщовой рубахе поверх стёганой безрукавки, её костяной нож на поясе вибрировал так, что кожаные ножны мелко шуршали. Она пренебрежительно, с ледяным высокомерием лесного зверя оглядела кирпичные стены храма.

Последним из тумана вынырнул Денис. Он шёл ленивой, разболтанной походкой жигана, засунув руки в карманы потёртой кожаной куртки. Кепка съехала набок, а на губах блуждала циничная, воровская ухмылка.

Пятеро замерли у разбитого крыльца собора. Они встали в круг, на расстоянии шагов пяти друг от друга. Рации мужчин одновременно выдали короткий, сухой аналоговый треск — мёртвый эфир завязался в один узел. Артефакты героев вибрировали как сумасшедшие.

Виктор окинул группу ледяным взглядом профессионального военного. Его правая рука плавно легла на рукоять автомата:

— Так, гражданские. Внимание сюда, —голос прозвучал как удар, без единой человеческой интонации. — Прекратить хаотичные движения. Руки держать на виду. Я капитан Савельев, комендант района. Вещи к досмотру. Живо показывайте, что у вас в карманах.

Карась лениво, демонстративно сплюнул на асфальт, прямо под ноги капитану, и вытащил из кармана зажигалку. Внутри прозрачного контейнера серебряный малёк замер в хрустальной, абсолютной чистоте.

— Слышь, командир, — Денис нагло прищурился, смерив Виктора взглядом с ног до головы. — Комендатуру свою в казарме оставь, тут тебе не строевой смотр. Твоя латунная бляха фонит точно так же, как моя грелка. Мы тут, кажись, все на один счётчик попали. Так что давай без лозунгов и строевых песен. Гляжу я на вас, и думаю: отличная банда собралась. Один зачуханный очкарик, дикая баба и монашка с вечным трауром. Прямо дрим-тим для похода через тайгу. Нас первый же патруль роботов на консервы пустит. Так что, кэп, сбавь обороты. Ты-то сам чьих будешь?

Виктор не опустил автомат, но его палец слегка расслабился на спусковом крючке:

— Капитан Савельев. Хунта Кузьминок. Это Елена, врач, она со мной. — Он перевёл холодный тяжёлый взгляд на парня в грязном комбинезоне. — А ты кто?

Максим судорожно глотнул. Его бледное лицо мелко тряслось от шока, очки запотели от сырости. Он выставил перед собой раскрытую ладонь, на которой лежала старая флешка. Металл её корпуса светился ровным, кристальным серебром.

— М-Максим… Инженерный сектор «Инкубатора» … Я… я рассчитывал встретить здесь научную группу, а не… — он испуганно покосился на Карася. — И это... это не тепловой эффект! Это физический резонанс аналоговых сплавов! Посмотрите на геометрию узоров на корпусе, они идентичны! Тот неизвестный в рации... он дистанционно закоротил наши трекеры КВ-сигналом! Но это бред! У него нет таких мощностей, чтобы выдать направленный электромагнитный вектор.

— Да что ты говоришь? — Карась издевательски ухмыльнулся, поправив съехавшую кепку. — Расслабься, ботаник, тут не научный симпозиум. Я - Карась. Будем знакомы.

Едва он успел договорить, как его перебила Майя. Её нож тускло блеснул в мартовском тумане:

— Хватит трещать, как сороки на дворе, — её ледяной голос заставил всех вздрогнуть.

— Моё имя Майя. Я из лесного заслона. Мне плевать на ваши имена и звания в городе, который земля уже переварила. Хватит скулить над своим дохлым пластиком и железками. Дело не в вашей физике и не в ваших рациях. Земля содрогается под ногами, она выплюнула нас из городов. Тот голос не зовёт нас на прогулку — он выдал приговор для всей кремниевой плесени. Горы требуют, чтобы мы вернули долг. Если мы останемся в этом болоте, нас тоже сожрут и переварят.