Циани. Полное издание

— Я не это имел в виду, — Эдвард на мгновение потерял самообладание. Он замолчал, улыбнулся и сел в свободное кресло напротив.

Деловито достал из внутреннего кармана компас Канцелярии и положил его на столик. Стрелка бешено дёргалась, крутилась, замирала и снова срывалась в беспорядочное вращение. Мужчина с лёгким раздражением щёлкнул по прибору — бесполезно. Все его артефакты здесь, в городе, сходили с ума, как будто весь город был скоплением аномальной мощи. Сам Эдвард, к сожалению, не обладал даром чувствовать силу в других. Не мог сказать, обладает ли человек перед ним магией или нет. Не мог он и почувствовать след недавних чар.

Анна наблюдала за манипуляциями с компасом. Потом перевела взгляд на Эдварда — и сказала буднично:

— Ладно, буду откровенна. Мне терять уже нечего.

Откинулась в кресле, сложила руки на коленях. Эдвард не смог оторвать глаз от полного решимости лица девушки.

— Если вы пообещаете не жениться на мне, не держать в клетке и не делать из меня проститутку, я готова сбежать с вами прямо сейчас.

На секунду в комнате повисла тишина. А потом Эдвард рассмеялся неожиданно для самого себя. Он прикрыл глаза, покачал головой.

— Ничего из перечисленного мне не нужно, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — И, признаться, я впервые слышу столь… конкретный список условий. Но я помогу всем, чем смогу. Расскажите, кто вы?

Анна прищурилась с хитрой улыбкой.

— Конечно, — протянула она. — Я уже поняла: у вас тут обещания забываются...

Она подалась вперёд, положила локти на стол. Эдвард ощутил запах трав, исходящий от волос девушки.

— Поэтому давайте так: поиграем в игру.

— Игру?

— Да, — кивнула Анна. — Вы задаёте вопрос — я отвечаю. Честно.

— А потом?

— Потом я спрашиваю вас. И вы отвечаете. Информация за информацию.

Девушка наклонила голову, огненные пряди соскользнули на плечо. Эдвард медленно кивнул, заставляя себя сосредоточиться на разговоре. С чужеземкой точно было что-то не так. Она сильно отличалась от перебежчиц из соседних стран.

— Идёт. — его голос снова приобрёл ровную, нейтральную окраску. — Но я начинаю. Как вас зовут? Полное имя.

— Анна Геннадьевна Синичкина. Анна — имя. Геннадий — имя отца. Синичкина — фамилия, можно сказать, род. — с воодушевлением объяснила Аня. Эдвард нахмурился, но промолчал. — Что меня ждёт. Зачем держат здесь?

Эдвард откинулся в кресле.

— Вас держат здесь, потому что миссис Помп считает, что у вас есть магический дар. Невзрачный, как она выразилась. — он говорил ровно, как зачитывал бы статью устава. — Через неделю, вас ожидает Ритуал Определения Призвания. В местном храме.

Он сделал паузу, наблюдая за её лицом. Видел, как в её глазах вспыхивает понимание: она знала о ритуале.

— Там, — продолжал он учтиво, — Единый укажет, в какую из пяти Женских Гильдий Империи вам уготован путь. Учитывая, что вы находитесь в Доме Гетер, и учитывая наличие у вас дара, наиболее вероятный исход — Гильдия Гетер.

Он дал этим словам повиснуть в тишине. Внимательно вглядывался в её лицо, отслеживал реакцию.

— После ритуала вы официально станете воспитанницей Гильдии. Вас не ждёт долгое обучение из-за вашего возраста, простите. Скорее всего Миссис Помп уже приметила, кому вас можно продать как Наложницу или как Содержанку. Иначе бы она не приняла вас здесь.

Он закончил и сложил руки, ожидая. Анна встала с кресла прошлась до двери и обратно. Затем вышла в ванную, послышались звуки воды. Спустя мгновение девушка вышла с полотенцем в руках — она умылась.

— Это у меня то посредственный талант?! - уперлась руками в столик прямо перед собеседником, заставляя его отстраниться — В гневе я разнесла допросную! И подожгла ведро как и обещала!

— В углу камеры? — осторожно спросил Эдвард.

— Ну да, для … ну, туалетное ведро. — Анна плюхнулась в кресло и зачем-то застенчиво добавила. — Но я им не пользовалась. Меня Патрик в уборную водил…

Эдвард не стал комментировать это уточнение, молча достал из внутреннего кармана серебряную шкатулку. Она была плоской, матовой, с лаконичной гравировкой — больше похожей на футляр для инструментов, чем на магический артефакт. Молодой человек деловито открыл её и разложил на столе несколько тонких пластин, похожих на зеркала без отражения.

— Мне нужно вас зарисовать, — сказал он так, будто речь шла о подписи в журнале. — Это сделает Портрер.

Анна моргнула.

— Но моя очередь спрашивать. Вы задали вопрос про ведро.

— Спрашивайте, — спокойно ответил Эдвард и щёлкнул одной из пластин. Аппарат ожил. В воздухе между ними начали чертиться тонкие светящиеся линии — будто невидимая рука рисовала углём по пустоте. Контуры вспыхивали, соединялись, обрывались и снова возникали. Анна нахмурилась, но взгляд отвести не смогла.

— Зачем на государственном уровне организованы Дома Гетер? — спросила она. — В чём выгода?

Линии замерли. Эдвард поднял на неё внимательный взгляд.

— Кем вы были у себя на родине? — вместо ответа спросил он.

Анна прищурилась.

— Сейчас моя очередь, — сказала она мягко, но с нетерпением, как человек, который уже устал уступать. Эдвард чуть склонил голову.

— Это слишком объёмный вопрос. Объяснение может растянуться на часы.

— Хорошо, — она мгновенно перехватила инициативу. — Тогда спрошу чётче.

Как мне обойти систему… и не стать наложницей Бартиуса Сияющего?

Эдвард не удержался — прыснул, почти по-детски. Тут же прикрыл рот рукой, но было поздно.

— Ваш Переговорщик неисправен, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Он переводит фамилии буквально.

Анна нетерпеливо нахмурилась. Улыбка с лица Эдварда исчезла так же быстро, как появилась. Он выпрямился.

— Вы считаете, что он стоит за вашим заточением здесь?

— Да! — выпалила Анна. — Он был доволен, когда я его отшвырнула. А… одна птичка сообщила мне, что он мечтает о наследнике-маге.

— Все в Империи мечтают о таком, — автоматически ответил Эдвард. И получил подозрительный взгляд зелёных глаз.

В этот момент линии в воздухе сомкнулись. Перед ними зависло невесомое, трёхмерное изображение в цветных штрихах — Анна по пояс, до мельчайших деталей: изгиб плеч, выражение глаз, даже выбившиеся огненные пряди.

Эдвард взмахнул рукой — и портрет рассыпался серебристой пылью, втянувшись обратно в шкатулку. Анна смотрела заворожённо. Настолько, что на мгновение забыла, о чём вообще шла речь.

— Откуда вы? — тихо спросил Эдвард. — Из какой страны?

Анна не успела ответить: короткий стук в дверь оборвал разговор. Несколько поворотов ключа и на пороге стояла Миссис Помп.

— Извините, господин Секретарь, но вынуждена прервать ваш допрос. Анне пора на урок этикета.

Эдвард не шевельнулся, он остался сидеть в кресле, расслабленно откинувшись, и смотрел на миссис Помп с вежливым ожиданием.

Хозяйка Дома сделала старомодный книксен — не слишком глубокий, ровно настолько, чтобы напомнить о статусе собеседника, но не унизить собственный.

— Но после пяти вечера Анна будет свободна от занятий.

Аня едва заметно напряглась.

— Если вам будет угодно, — продолжила миссис Помп, скользнув взглядом по девушке, — вы сможете прогуляться с ней по городу. Разумеется… при условии, что вы лично проследите за её возвращением.

Эдвард кивнул.

— Отныне, кроме меня больше никто не может посещать Анну. Даже Наместник. Она — часть расследования.

Миссис Помп вспыхнула под ликующим взглядом чужеземки.

Глава 7. Новый титул, старый друг

Генри вышел из здания суда медленно, буквально каждая ступень тянула его вниз. Плечи опущены, спина сгорблена. Сегодня он принял удар целиком на себя. Не дал ему дойти до матери.

Он настоял на медицинском обследовании. Добился, чтобы её отпустили в больницу — не как обвиняемую, а как пациентку. Это стоило ему всего: голоса, сна, последних остатков самообладания. Никогда в жизни он не готовился так тщательно — ни к одному экзамену, ни к одному испытанию в академии — как к сегодняшнему заседанию.

И он победил.

Следующее слушание перенесли на две недели. Две недели — ничтожно мало и бесконечно много одновременно. Мать уже увезли. Он лично проследил, чтобы её приняли, пообещал приехать завтра. Только после этого позволил себе сесть в карету с гербом своего дома. Как только дверца захлопнулась, Генри сполз по сиденью, почти лёг, уставившись в потолок. Руки дрожали. Мысли путались.

— Господин, — осторожно подал голос кучер. — Дома вас ожидает письмо.

Генри вздрогнул. Потом медленно сел.

— Письмо?

— Да, сэр. Пришло сегодня. Срочное.

Лицо Генри изменилось мгновенно. В нём вспыхнуло что-то живое, почти детское.

— Тогда… — он сглотнул. — Тогда поторопимся.

Конечно, Эдвард не мог приехать сразу. Генри это понимал. Он был слишком далеко. Первое письмо вообще вернулось, не застав адресата. Но теперь друг знает, как он нужен здесь.

Огромный, мрачный дом встретил Генри тишиной. Не переодеваясь, молодой человек прошёл прямо в кабинет, сорвал сургуч с конверта. Взгляд упал не на начало, а сразу вниз, ища подпись, подтверждение. Потом скользнул вверх, к первым строчкам. И всё внутри молодого человека замерло. Воздух перестал поступать в лёгкие. Его пальцы, только что такие живые, онемели. Это был не ответ на его крик о помощи. Это было что-то другое. Что-то сухое, официальное, безличное. Адресованное как будто не ему и не Эдвардом.

«Генри.

Эти строки я пишу с искренней заботой о тебе и с ясным разумом. Прошу читать их не в гневе.

В жизни каждого человека наступает момент, когда необходимо выбрать — долг или сердце. Ты слишком долго уклонялся от этого выбора. Не только как сын. Не только как брат. Но и как гражданин Империи.

Твоя боль — реальна. Твои страхи — понятны. Но именно они определили течение твоей жизни. Ты позволил прошлому управлять настоящим, и потому не вправе обвинять окружающих. Они лишь уважали твой выбор — жить так, как ты жил. В саморазрушении.

Сейчас твоё отчаяние причиняет боль не только тебе, но и тем, кто рядом. В том числе — мне.

Генри, я говорю это без упрёка. Но и без иллюзий: ты больше не в состоянии что-либо изменить. Суд уже запущен. Воля Единого будет исполнена — так или иначе. Лучшее, что ты можешь сделать сейчас, — не мешать этому.

Оставь решения суду и Единому. Прими их.

И прости своего отца.

Не потому, что он был прав. А потому, что прощение — единственное, что у тебя осталось. Ты не сможешь спасти мать от былого. Не сможешь переписать прошлое. Но ты всё ещё можешь сохранить себя.

Прости — и живи дальше. Как достойный сын. Как брат. Как друг.

Я приеду, как только смогу. Однако мой долг перед Империей требует моего присутствия на Севере дольше, чем я рассчитывал.

Береги себя.

Э.»

Генри сжал письмо так, что тонкая бумага зашуршала, едва не порвалась. Несколько секунд он просто стоял, не дышал. А потом что-то сорвалось.

— Ах ты… — выдохнул он, и голос дрогнул от ярости. — Святоша.

Он резко развернулся, схватил со стола чернильницу и со всей силы швырнул прямо в портрет отца. Чёрные брызги разлетелись по строгому лицу, поползли по холодным, самодовольным глазам, по мантии.

— Простить, — прошипел Генри. — Простить?!

Он не помнил, как сорвался с места. Лестница пролетела под ногами, перила больно ударили по ладони, но он даже не заметил. Внизу, в полутени холла, его уже ждал дворецкий — седой, мужчина шестидесяти лет. Всю свою жизнь он служил дому Мэлфоев.

— Господин, — почтительно произнёс он, склонив голову. — Все следственные... процедуры с телом мистера Мэлфоя завершены. Мы можем приступить к подготовке похорон. Нужно лишь ваше распоряжение.

Генри остановился так резко, что дыхание сбилось. Он медленно повернул голову. В его взгляде не было ни скорби, ни колебаний.

— Похороны? — повторил он тихо. А потом выплюнул, с ненавистью: — Не дождётесь.

Дворецкий едва заметно напрягся.

— Убийцам не место в склепе Мэлфоев!

Генри не стал слушать ответа. Резко распахнул двери и вышел в ночь. Он не собирался торчать в одиночестве в этом мёртвом доме, в Столице есть убежища приятнее. Шагнул в карету и бросил кучеру приказ:

— В Восточный Дом Гетер.

Среди слякоти и копоти тёмного, мрачного города, на одном из центральных бульваров, словно экзотический цветок, сияло здание Восточного Дома Гетер. Пятиэтажное, почти дворец — с башенками, эркерами, балконами и даже террасами. Оно выглядело словно потерянный драгоценный камень.

Фионе Элени, хозяйке заведения, на балу у Стоунфилдов приглянулись сияющие магические лепестки, кружившие тогда в воздухе. И она, не долго думая, устроила такой же эффект вокруг своего владения. Теперь и сад и парадная лестница бесконечно покрывались нежно-розовыми цветами.

От белоснежных стен исходил мягкий, внутренний свет, делая их почти прозрачными, невесомыми, на фоне булыжной мостовой и темного камня соседних зданий это выглядело как видение для уставших глаз. Одного взгляда на сверкающие окна хватало, чтобы в груди приятно ёкнуло предвкушение праздника, а в животе заиграло знакомое сладкое возбуждение.

С улыбкой предвкушения Генри Мэлфой подошёл к парадной лестнице, раскинул руки и почти ощутил на них иллюзорные нежные цветы, он уже занёс ногу над первой ступенькой, но на последней секунде спохватился. Мужчина резко развернулся и почти бегом пересёк улицу, влетев в цветочную лавку напротив. Через минуту Генри вышел оттуда, в его руках была нелепо огромная охапка ярко-красных цветов — алые розы, пламенеющие лилии, сочные гвоздики. Это был не букет, а целый трофейный сноп, почти скрывавший лицо мужчины.

Поднимаясь по широкой парадной лестнице, он размахивал цветами, удерживая равновесие. Бутоны выскальзывали из его рук, падали на ступени, рассыпались пятнами, оставляя яркую дорожку позади. Генри не оборачивался и уж тем более не собирался собирать потерянное.

— Ах, мистер Мэлфой, вас давно не было, сэр. — в холле Генри встретила хрупкая блондинка.

— Как же вы меня узнали, среди всех этих цветов? — засмеялся молодой человек и закружился, влетая в главную залу Дома. Он начал раскидывать цветы вверх, в руки служанкам, на витражные столики, за которыми сидели наряженные девушки и джентльмены.

— По вашим изящным рукам, конечно, — Фиона спокойно проследовала за Генри. — Мои соболезнования, мистер Мэлфой.

Генри резко сузил глаза и сипло спросил:

— Чему именно вы сочувствуете?

— Болезни вашей матушки, конечно, — Фиона сдержанно улыбнулась, одновременно поддерживающе и печально. Её ярко-голубые глаза смотрели прямо в лицо Генри, без ужимок и заискивания. Молодой человек схватил девушку в объятья и закружил.

— Но можно ведь и поздравить меня! Я теперь граф. Титул перешел ко мне от отца.

Фиона заливисто засмеялась не сопротивляясь, а наоборот откидывая руки в стороны.

— Пригласить Лилию? Вы пропустили её день рождения, — выдохнула Фиона, когда Генри бережно опустил ее на пол. Окружающие смотрели на пару со смехом.

— Каюсь, это непозволительно с моей стороны, — театрально опустил голову Генри. Фиона, будто дирижёр, принимающий ноту, сделала выразительный выдох и кивнула.

— Позвольте мне помочь с извинениями, мистер Мэлфой.

Генри несколько раз благодарно склонился, оставаясь ждать у подножия лестницы. Но терпения хватило ненадолго. Едва Фиона скрылась на втором марше, как он бесшумно рванул за ней.

Он не знал точной комнаты, но знал устройство. Все Дома Гетер строились по единому замыслу: просторный общий зал под стеклянной крышей, а вокруг — словно лепестки вокруг сердцевины — жилые, учебные комнаты и будуары. Разнились лишь масштаб и степень роскоши. Восточный Дом был, разумеется, самым богатым: резные арки, пёстрые ковры, свет бра, льющийся из хрустальных чаш.

Фиона, не подозревая, что за ней следят, неспешно поднялась на третий этаж и постучала в одну из дверей. Сначала дверь приоткрылась лишь на ладонь. Темноволосая девушка быстро оценила, одна ли хозяйка или с гостем, и только после этого распахнула дверь шире.

— К тебе пришёл Генри, — мягко сообщила Фиона.

— Серьёзно? — брови Лилии взлетели к потолку. — Такое важное собрание, а этот…

За спиной Фионы, словно из воздуха, материализовался сам мистер Мэлфой. Он ловко забежал за управляющую, желая извиниться лично, и замер, уловив последние слова.

— Собрание? — прошептал он, и в его голосе зазвучала ребяческая заинтересованность. — У вас тут тайные общества?

Фиона обернулась, и в её глазах мелькнул азарт. Она положила палец на губы.

— Конечно, сэр. Гильдия Розы! — Фиона таинственно улыбнулась. Подошла ближе, и её шёпот стал соблазнительным. — Только никому, граф. Мы собираемся каждое полнолуние и…

Она приблизилась вплотную, её дыхание коснулось уха Генри.

— …и изобретаем кремы для макияжа.

Генри отшатнулся, фальшиво-поражённый, и расхохотался. В этот момент вперёд вышла Лилия.

— Одно из изобретений — на моих губах, — произнесла она с достоинством учёного, демонстрируя безупречный малиново-рубиновый оттенок. — Вам нравится цвет, милорд?

Генри, как заворожённый, потянулся пальцами к её лицу, будто хотел прикоснуться к цвету.

— Нет-нет, — отстранилась она с лёгким упрёком. — Трогать нельзя. Этот оттенок я сама вывела в свой день рождения. Вместо того, чтобы отмечать в каком-нибудь шикарном месте!

Её шаг назад оставил руку Генри висеть в пустоте.

— Этот цвет…

Начал он задумчиво, а потом лицо его озарила новая, блестящая идея.

— …прекрасно дополнит гранатовое колье! Которое вы, мадемуазель, должны выбрать сами. Прямо сейчас. У Сириана, лучшего ювелира в городе.

Лилия замерла на секунду, а потом радостно вскрикнула, как ребёнок, и кинулась обратно в комнату за тёплой мантией.

— Фиона! — позвал Генри. — Позовите и Диану! У неё ведь тоже наверняка бывают дни рождения, нам втроём будет веселее.

Улыбка на лице Фионы замерла.

— Диана… — тихо сказала она. — Диана пропала.

— Сбежала, наконец, — произнёс Генри, стараясь придать голосу прежнюю небрежность. — Надеюсь.

Фиона посмотрела на него внимательно. Её улыбка совсем растворилась.

— К сожалению, нет, — сказала она ровно. — Если у вас появится возможность помочь… мы обязательно вернёмся к этому разговору. В более подходящих обстоятельствах.

Из комнаты вышла Лилия, уже в тёплой мантии, с чуть взволнованным, сияющим лицом. Генри развернулся к ней, словно разговор с Фионой никогда и не происходил.

Они ушли вдвоём по галерее, оставляя за собой шорох шагов и рассыпанные розовые лепестки. Фиона осталась стоять на месте ещё несколько секунд, глядя паре вслед. Потом медленно выдохнула.

Вместе с титулом графа, невообразимыми счетами в банке и магическими реликвиями, пылившимися в фамильных подвалах, Генри получил место в парламенте — до первых выборов, то есть на ближайшие два года. И потому после яркой, безудержной ночи с Лилией и несколькими её подругами, без сна и без возможности прийти в себя, ему пришлось ехать в здание Министерства. Исполнение долга было не вопросом чести — необходимостью. Суд над матерью не оставлял пространства для демонстративного пренебрежения обязанностями.

Теперь, сквозь туман похмелья и ноющую головную боль, зал парламента казался особенно угнетающим. Седые и лысые головы, важные профили, монотонный гул голосов — всё это сливалось в серое, безжизненное пятно. Выделялся только герцог Блэквуд, который откровенно и, судя по ровному дыханию, крепко спал в первом ряду. Не раздумывая, Генри проскользнул в проход и опустился в соседнее, пустовавшее кресло.

Молодой человек уже раздвинул локти, готовясь последовать благородному примеру, как слова докладчика заставили вздрогнуть.

— …опасность заключается в самой системе! — захлёбывался, обращаясь к залу, какой-то сморщенный бочонок в парике. Маркиз? Или просто барон? Генри не запомнил.

— Обученные Гетеры — это пороховой подвал столицы! Та, что недавно напала на Первого министра, была, между прочим, выпускницей самого благополучного и знаменитого Дома! Восточного!

Бочонок ударил кулаком по трибуне, и пудра с его парика взметнулась облачком.

— Три нападения за месяц! Два убийства! И все в схожей манере! Это не случайность, господа! Это начинающийся мятеж! Я требую немедленного расследования всех Домов Гетер и ограничения их магической учебной программы до минимума!

В зале зашумел гул. Генри почувствовал, как похмельная тошнота сгустилась в комок от отчаянной попытки проанализировать сказанное.

Поднялся Первый министр, Альрик фон Хайд. Его лицо, обычно бесстрастное, кривила гримаса отвращения. Он не стал подходить к трибуне, его скрипучий, словно не смазанная дверь, голос прорезал гул.

— Если следовать железной логике уважаемого барона Дэзла, — произнёс Альрик, растягивая слова, — то в первую очередь нам следует запретить министрам обучаться разговаривать.

В зале пробежал смешок.

— Ибо уважаемый барон только что мастерски разболтал детали закрытого следствия. — продолжил Альрик, прищурившись, — теперь у любого заинтересованного лица есть полная картина нашей неосведомлённости.

В зале на секунду воцарилась мёртвая тишина, а потом её разорвал шумный выдох герцога Блэквуда. Он наклонился к Генри и пробормотал:

— А вы что здесь делаете, мистер Мэлфой?

Пауза.

— Я думал, ниже уже упасть невозможно и вот вы здесь.

— Рядом с вами, ваше сиятельство. — хохотнул Мэлфой.

— Именно. — довольно кивнул Кайл.

— Так что случилось с девушкой? — решил воспользоваться случаем Генри и удовлетворить своё любопытство.

— Так вы теперь член парламента, покажите свой значок и посмотрите сами в комиссариате. — герцог отвернулся, показывая, что разговор окончен. А затем и вовсе резко встал и вышел прямо во время следующего доклада. Мужчина за трибуной замолчал и почтительно дождался пока Кайл Блэквуд дойдет до выхода.

После заседания Граф Мэлфой метался между двумя точками, словно маятник: больницей и комиссариатом. Обещание, данное матери, тянуло в одну сторону. Мысли о возможной причастности гетер к смерти отца — в другую.

— А если и связаны, — пробормотал он себе под нос, глядя на мрачное здание Следственного комиссариата, — что это мне даст? Поблагодарить их, что ли?

Ну, раз он уже рядом, Генри решил зайти. Имя «Мэлфой» сработало как ключ. Его провели без лишних вопросов, без ожидания, без журналов. Молодой полицейский с пустым взглядом сопроводил Генри по коридору, а затем — к комиссару. Тот даже не стал спорить, лишь усмехнулся краем рта.

— Материалы желаете посмотреть? — переспросил он. — Можно. Только… вам вниз.

— Вниз? — Генри нахмурился.

— В морг.

Вниз двое мужчин спустились на лифте. Комиссар предупредительно открыл и закрыл кованые двери перед графом. Маленькая кабинка освещалась красным кристаллом, который и приводил в движение механизм. В подвале в нос ударил резкий химический запах. Такой, что сразу пересыхало во рту. Генри поморщился, но ничего не сказал.

Комиссар шёл впереди — высокий, сухой, с острыми чертами лица и глазами человека, которому давно всё равно. Он подвёл Генри к металлическому столу. Тело было накрыто плотной тканью и освещалось единственной лампой. Без предупреждения комиссар дёрнул покрывало.