Горничная для двух Ли. Том 2

Я едва успела обхватить его шею, когда Доён подхватил меня на руки и понёс к кровати. Паника ударила в виски — я не хотела этого, не сейчас, не так.

— Отпусти! — выдохнула я, пытаясь оттолкнуть его. — Доён, остановись, пожалуйста!

Но он лишь крепче прижал меня к себе, его дыхание обжигало шею. Я забилась в его руках, извиваясь, стараясь высвободиться, но его хватка была железной.

— Нет! — я замахнулась, целясь ладонью ему в лицо.

Доён едва заметно дёрнул головой, и удар пришёлся вскользь, лишь слегка задев скулу. На мгновение в его глазах мелькнуло что‑то вроде удивления, но оно тут же сменилось ещё большей решимостью.

Он опустил меня на матрас и навис сверху, прижимая своим весом. Прежде чем я успела снова ударить или отползти, он схватил мои запястья и зафиксировал их высоко над головой одной рукой. Его пальцы сжались на моих руках с такой силой, что я почувствовала, как кровь отхлынула от ладоней.

— Не сопротивляйся, — хрипло произнёс он, глядя мне прямо в глаза. — Просто чувствуй.

Я дёрнулась, пытаясь высвободить руки, но тщетно. Его хватка не ослабевала. Второй рукой он провёл вдоль моего бока, от плеча до бедра, и дрожь пробежала по всему телу — не от страха, а от чего‑то другого, чего я не хотела признавать.

— Пусти! — повторила я, но голос дрогнул. — Ты не имеешь права…

— Имею, — отрезал он. — Имею, потому что иначе сойду с ума. Потому что каждый раз, когда ты смотришь на него, я чувствую, как сгораю заживо.

Его губы обрушились на мою шею — не нежно, а жадно, почти яростно. Зубы прикусывали кожу, оставляя следы, язык обводил контуры ключицы, спускался ниже, к груди. Я задыхалась, пытаясь собрать остатки воли, но тело уже предавало меня: кожа горела там, где касались его губы, дыхание сбивалось, а внизу живота разгорался огонь.

Я снова дёрнула руками, пытаясь вырваться, но он лишь усилил хватку.

— Доён… — выдохнула я, вцепившись пальцами в его ладонь, которой он держал мои запястья. — Остановись… пожалуйста…

Но он не слышал. Или не хотел слышать.

Доён отпустил одну руку лишь на мгновение — чтобы стянуть с себя рубашку и бросить её на пол. Затем снова прижался ко мне всем телом — горячим, напряжённым, дрожащим от злости и желания. Его свободная рука скользнула вдоль моего бедра, задирая подол платья, пальцы впились в кожу.

— Твой отец… Джунхёк… он… — мои слова вырывались со всхлипами.

— Я не его сын, — выдохнул Доён мне в губы, одновременно входя в меня одним сильным толчком.

Я вскрикнула, вцепившись ногтями в его плечо свободной рукой. Боль смешалась с неожиданным, острым наслаждением, заставляя выгнуться навстречу. Разум кричал: «Это неправильно! Остановись!», но тело уже подчинилось ритму его движений.

Он начал двигаться жёстко, глубоко, почти зло. Каждый толчок сопровождался словами, которые он выплевывал сквозь зубы:

— Ты думаешь, он сможет дать тебе это? — толчок, резкий, почти жестокий. — Думаешь, его холодные руки заставят тебя так кричать? — ещё глубже, ещё сильнее.

Я задыхалась. Ноги сами обвили его талию, притягивая ближе, вопреки моей воле. Пальцы скользили по его спине, впивались в кожу, то отталкивая, то притягивая. Я боролась — с ним, с собой, с этим безумным желанием, которое накрывало с головой.

— Нет… — прошептала я, пытаясь отвернуть голову. — Не надо…

Но Доён схватил меня за волосы, заставляя смотреть ему в глаза. Его взгляд был диким, почти безумным, но в глубине чего‑то ещё — отчаяние, боль, мольба.

— Скажи, что хочешь меня, — прорычал он. — Скажи, что хотя бы сейчас — моя.

— Доён… — мой голос сорвался на стон, когда он изменил угол и попал в особенно чувствительную точку.

Противоречивые чувства разрывали меня на части. С одной стороны — страх, стыд, осознание, что я предаю что‑то важное. С другой — жар, желание, потребность почувствовать себя живой, нужной, желанной.

Он ускорился, движения стали почти яростными. Пот стекал по его вискам, мышцы напрягались под моими ладонями. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, как приближается тот самый край — неизбежный, пугающий и в то же время манящий.

— Громче, — потребовал Доён, прикусывая мою шею. — Чтобы он услышал, даже если сейчас спит в своём кабинете.

Я закрыла глаза, пытаясь отстраниться, но ощущения были слишком яркими: его кожа на моей, его дыхание на губах, его сила, его страсть — всё это поглощало, лишало воли. И в какой‑то момент сопротивление сломалось.

Когда мир вокруг взорвался удовольствием, то я выкрикнула его имя — громко, почти всхлипывая. Звук вырвался из груди сам собой, разрывая последние барьеры. Доён последовал за мной через несколько толчков, впиваясь пальцами в мои бёдра так сильно, что останутся синяки.

Он рухнул рядом, тяжело дыша, и притянул меня к себе. Тишина, которая наступила после, была оглушительной.

Я лежала, прижавшись щекой к его груди, и слушала, как бьётся его сердце — быстро, неровно. Дыхание постепенно выравнивалось, но дрожь в теле не уходила.

«Что я наделала… — билась мысль. — Я боролась, пыталась остановиться, но всё равно поддалась. Почему? Почему моё тело так отреагировало на его жестокость, на эту ярость? Разве я такая?»

Ладони Доёна медленно скользили по моей спине, успокаивающе, почти нежно. Он больше не сжимал меня, не требовал ответов — просто держал, будто боялся, что я исчезну. И от этой внезапной перемены мне стало ещё страшнее.

«А что будет дальше? — думала я. — Что теперь между нами? И как я посмотрю в глаза Джунхёку после этого?»

Тишина давила, но я не решалась её нарушить. Всё смешалось: вина, страсть, страх и странное, пугающее чувство привязанности к человеку, который только что был так жесток со мной — и в то же время так отчаянно нуждался во мне.

«Я становлюсь тем, кого раньше презирала… Но почему тогда мне так хорошо и так больно одновременно?»

Мысли метались, но я пыталась собрать их воедино. Доён гладил меня по волосам, но я не могла расслабиться. Вдруг он резко вздрогнул, словно очнулся от наваждения. Его рука замерла на моей спине, дыхание участилось. Он приподнялся на локте и посмотрел на меня — и в его глазах больше не было красного огня. Только ужас и осознание.

— Соа… — прошептал он, голос дрожал. Доён осмотрел сбитые простыни. — О боже… Что я наделал?

Он отстранился, оглядывая разорванное платье, следы от пальцев на моих бёдрах, кровь на моих губах. Его лицо исказилось от боли и раскаяния.

— Прости, — выдохнул он, и в этом слове было столько отчаяния, что у меня защемило сердце. — Соа, я… я не знаю, что на меня нашло. Это было… неправильно. Ужасно неправильно.

Я приподнялась, села на кровати, подтянув колени к груди. Руки дрожали, когда я пыталась прикрыть разорванное платье. Внутри всё дрожало — не только тело, но и душа. Я пыталась собрать себя по кусочкам, но они рассыпались снова и снова.

— Доён, — тихо сказала я, — что с тобой произошло?..

Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть следы безумия.

— Это Мокёль, — произнёс он глухо. — Его метка. Она… усиливает эмоции. Ревность, похоть, ярость — всё это становится в сотни раз сильнее. Я чувствовал, как она пульсирует, как жжёт, как толкает меня на… на это. — Он закатал рукав и с отвращением уставился на потухающую метку. — Я… я монстр, Соа…

Я смотрела на Доёна — на его сгорбленные плечи, на дрожащие пальцы, на лицо, искажённое болью и стыдом. Только недавно я боялась его. А потом отчаянно желала. Но сейчас… я не находила в себе ни злости, ни желания проклинать, ни даже страха. Только понимание: его использовали, на него влияли. Он никогда бы не причинил мне зла по собственной воле.

— Но ты не монстр, — я осторожно коснулась его руки. — Ты просто… человек, которого терзают демоны. Свои и чужие.

Во взгляде Доёна впервые за долгое время я увидела не ярость, не ревность, а благодарность. И что‑то ещё — глубокую, почти детскую уязвимость.

— Спасибо, — прошептал он. — За то, что не отвернулась. За то, что понимаешь. Хоть сам я себя и не смогу простить.

Я вздохнула, пытаясь привести мысли в порядок. В голове крутились вопросы: что будет дальше? Как нам теперь смотреть друг другу в глаза? Как забыть то, что произошло? Но ещё сильнее билась другая мысль: он страдал. Он был жертвой не меньше, чем я.

Доён поднялся и подошёл к шкафу. Достал оттуда шёлковый халат и протянул мне.

— Извини за платье. Я возмещу.

— Не нужно, — я взяла халат, закуталась в него, пряча следы нашей близости. — Просто… дай мне время.

Я встала, чувствуя, как дрожат ноги. Каждый шаг давался с трудом — не из‑за физической слабости, а из‑за тяжести в груди. Я не знала, что сказать, как себя вести. Всё смешалось: обида, жалость, страх, странное тепло, которое всё ещё жило где‑то внутри.

— Я пойду, — произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мне нужно… подумать. Остыть. Понять, что теперь делать.

— Договорились, — Доён провёл рукой по волосам. Он хотел что‑то добавить, я видела это по его глазам, по тому, как он сжал губы, будто подбирая слова. — Соа… то, что случилось между нами… это важно для меня. Я хочу взять ответственность и…

— Не надо! — я резко перебила его, и мой голос прозвучал слишком громко, почти испуганно.

Слова «взять ответственность» ударили по нервам. Что это значит? Обязательства? Долг? Или попытка исправить ошибку через ещё одну ошибку? Я не была готова к этому. Не сейчас. Не после всего.

Мне вдруг стало невыносимо находиться здесь, в этой комнате, пропитанной нашими эмоциями, в его присутствии, где каждый взгляд напоминал о том, что только что произошло. Я сделала шаг к двери, потом ещё один — быстрее, почти бегом.

— Малышка, я…

— Давай просто… забудем об этом, — бросила я через плечо, сама не веря в то, что говорю. — По крайней мере, пока.

Я выскользнула в коридор и прислонилась к стене, тяжело дыша. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках. Я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь.

«Забудем? Как? Как можно забыть то, что было? То, как он держал меня, как говорил, как… как я отвечала ему? И как теперь смотреть на него и не видеть того дикого огня в глазах? А если он снова потеряет контроль? А если метка снова возьмёт верх?»

А за спиной, в гостевой спальне, Доён стоял у окна, глядя, как я ухожу по коридору. Я не видела его, но чувствовала этот взгляд — там, где только недавно были его руки и губы. Он прожигал спину, заставлял кожу покалывать, а мысли путаться ещё сильнее.

Я сделала шаг вперёд, потом ещё один. Коридор казался бесконечным, а каждый поворот — новой попыткой убежать не от него, а от себя. От вопросов, на которые пока не было ответов. От чувств, которые я не могла ни принять, ни отвергнуть.

«Что теперь? — билась мысль. — Как нам быть дальше? И главное — кто мы друг для друга после всего этого? И Джунхёк… ему мне тоже предстоит смотреть в глаза».

Тишина дома давила, но я шла вперёд, надеясь, что расстояние и время помогут найти ответы. Или хотя бы дадут передышку, чтобы понять, что я чувствую на самом деле.

Глава 3

Я бежала по коридорам, кутаясь в шёлковый халат, моля небеса и преисподнюю о том, чтобы никто не увидел меня в таком виде. Волосы растрёпаны, губы распухли, на шее — следы от зубов Доёна, а в глазах — паника, которую не спрячешь за маской спокойствия. Каждый шорох заставлял вздрагивать, каждый отблеск в полированном дереве стен пугал до дрожи.

Наконец — моя дверь. Я влетела в комнату, захлопнула её за собой и прижалась спиной к дереву, тяжело дыша. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот‑вот пробьёт грудную клетку. В ушах стоял гул — то ли от беготни, то ли от хаоса в голове, то ли от чьего‑то чужого присутствия, которое я начала ощущать всё отчётливее.

— Никто не видел. Никто не знает. Слава богу…

Я опустилась на пол, подтянула колени к груди и закрыла лицо руками. Мысли метались, как загнанные звери: наскакивали друг на друга, путались, рвали сознание на части.

«Нужно ли рассказать Джунхёку? Но что я скажу? Что Доён напал на меня? Но он же был не в себе — метка Мокёля… А если я расскажу, Джунхёк возненавидит его? Или ещё хуже — возненавидит меня за то, что я позволила этому случиться? Или решит, что я сама спровоцировала Доёна… Может, он подумает, что я играла ими обоими? Что я коварна, двулична, неблагодарна?»

Боль пронзила грудь. Я чувствовала себя предательницей, хотя ничего не обещала Джунхёку. Но между нами было что‑то — не слова, не клятвы, а понимание, взгляд, намёк на возможность чего‑то большего. И теперь я разрушила это.

«Он будет разочарован. Он посмотрит на меня так же, как тогда, когда я впервые ошиблась в ритуале, — с холодной печалью. И я не смогу вынести этого взгляда. Лучше пусть он возненавидит меня сразу, чем будет смотреть так…»

Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль отрезвляла, но не могла заглушить чувство вины. Оно разрасталось, заполняло каждую клетку тела, давило на грудь, мешало дышать.

Вдруг что‑то изменилось.

В голове вспыхнуло чужое чувство — острая, ядовитая злоба. Она не была моей. Она была чужой, грубой, неестественной. Но она заполняла разум, вытесняя мои собственные мысли, подменяя их чужими, злыми, искажёнными.

«Расскажи ему. Иди сейчас. Прямо сейчас. Не жди. Не думай. Просто иди. Скажи всё. Пусть он узнает, какой жалкий его приёмный сын. Пусть увидит, как его обошёл тот, кого он считал лишь обузой. Насмехайся над ним. Скажи, что он слишком холоден, слишком далёк, чтобы удержать женщину. Что его благородство — просто маска. Что он проиграл. Что он слаб. Что он ничтожен. Что все его усилия — пыль на ветру. Что он не достоин ни любви, ни уважения, ни даже ненависти. Что он — пустое место».

Голос — или не голос, а ощущение — был тихим, но властным. Он проникал в сознание, как яд, и требовал подчинения. Он шептал, кричал, приказывал, нашептывал, пока не заполнил всё пространство внутри.

Я вскочила на ноги, сделала шаг к двери. Рука уже потянулась к ручке…

Но что‑то во мне сопротивлялось.

— Нет. Это не я. Это не мои мысли. Я не такая. Я не стану этого делать. Я не позволю…

Я вцепилась в дверную ручку так, что костяшки побелели. Кровь закипела в висках, перед глазами замелькали тёмные пятна. Из носа потекла тёплая струйка — тонкая, липкая, красная. Капли падали на халат, растекались тёмными кляксами.

«Доён… — мелькнула мысль. — Так вот что ты чувствовал. Вот что делает с тобой метка. Она не просто усиливает эмоции — она подменяет их, заставляет делать то, чего ты не хочешь. Она заставляет тебя стать монстром. Она заставляет тебя причинять боль тем, кого ты любишь…»

Я отшатнулась от двери, прижалась к стене. Кровь капала на пол, оставляя маленькие тёмные точки. Я вытерла нос тыльной стороной ладони, но кровотечение не останавливалось. Дыхание сбилось, в груди что‑то трещало, рвалось наружу.

«Мокёль… Это его работа. Он наслаждается нашими страданиями. Он хочет, чтобы мы уничтожили друг друга. Чтобы Джунхёк возненавидел Доёна. Чтобы я предала того, кто и так уже сломлен. Чтобы мы все пали — своими руками. Он хочет видеть, как мы падаем, как теряем себя, как стираем друг друга из своих сердец. Он хочет, чтобы мы стали такими же, как он — пустыми, злыми, жестокими».

Злые эмоции всё ещё бушевали внутри, толкали вперёд, требовали действий. Они кричали, шипели, нашептывали, обещали власть, освобождение, месть. Они обещали, что если я послушаюсь, боль уйдёт, вина исчезнет, а вместо них придёт лёгкость, торжество, победа.

Но теперь я знала их природу. И это знание дало мне силу сопротивляться.

Я опустилась на колени, закрыла глаза и сосредоточилась на своём дыхании. Глубокий вдох. Выдох. Ещё раз.

«Это не я. Это не мои чувства. Я не буду их слушать. Я не дам им победить. Я сильнее».

Постепенно чужая злоба начала отступать, как отлив. Кровь из носа замедлилась, а потом и вовсе остановилась. Я достала платок, вытерла лицо и поднялась.

В зеркале напротив отразилась бледная девушка с растрёпанными волосами и тёмными кругами под глазами. Но взгляд… Взгляд был твёрдым.

«Я не дам ему победить. Не позволю Мокёлю разрушить нас. Мы найдём способ снять метку с Доёна. Мы поговорим с Джунхёком — но не так, не под влиянием демона. Мы сделаем это осознанно, вместе. Мы будем бороться. Мы будем держаться друг за друга. Мы не позволим тьме поглотить нас».

Я подошла к окну и распахнула створки. Ночной воздух, прохладный и свежий, коснулся моего лица. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как последние остатки чужого влияния растворяются в тишине.

«Мы справимся, — подумала я. — Вместе. Доён, Джунхёк… и я. Мы сильнее, чем думает Мокёль».

За спиной осталась комната, пропитанная страхом и болью. Впереди — ночь, полная неопределённости. Но впервые за долгое время я знала точно: я не одна. И мы найдём способ победить.

И тут всё изменилось снова.

Чужой голос вернулся — на этот раз громче, яростнее, безжалостнее. Он не шептал — он кричал, рвал сознание на куски, вбивал в голову одну‑единственную мысль:

«Прыгай. Прыгай сейчас. Покажи им всем. Покажи, что ты не боишься. Покажи, что ты свободна. Покажи, что их правила, их мораль, их любовь — ничто перед твоей волей. Прыгай — и ты станешь выше всего этого. Прыгай — и боль уйдёт. Прыгай — и ты победишь».

Голова раскалывалась. В глазах потемнело. Кровь снова потекла из носа, тёплая и липкая. Я почувствовала, как ноги сами двинулись вперёд.

Я встала на подоконник. Ветер подхватил волосы, швырнул их в лицо. Внизу — пропасть, тьма, неизвестность.

— Нет! — кричала часть меня. — Остановись! Это не ты! Это он! Мокёль! Он заставляет тебя!

Но другая часть, отравленная, искажённая, торжествующе смеялась:

— Прыгай! Прыгай! Покажи им! Покажи!

Я закрыла глаза. Сердце билось где‑то в горле. Руки дрожали. Мысли путались, сталкивались, взрывались внутри, как фейерверки.

«Что я делаю?! Это безумие! Я не хочу умирать! Я хочу жить! Я хочу помочь Доёну! Я хочу поговорить с Джунхёком! Я хочу разобраться во всём, понять, найти выход!»

Но голос был сильнее. Он заполнил всё. Он стирал меня, заменял собой.

— Прыгай!

Я сделала глубокий вдох. Ветер рванул халат, пытаясь унести меня прочь.

А потом…

…я шагнула вперёд.

***

Ветер ударил в лицо, рванул волосы, зашумел в ушах оглушительным рёвом. Земля стремительно приближалась, превращаясь из тёмной расплывчатой массы в чёткие очертания деревьев, камней, мостовой. В груди что‑то оборвалось — не от страха падения, а от осознания: я только что сама выбрала смерть.

«Что я наделала?!» — мысль вспыхнула яркой молнией, разрывая пелену чужого внушения.

Паника накрыла с головой. Я инстинктивно вскинула руки, будто это могло остановить падение. В глазах потемнело, дыхание перехватило. Всё произошло слишком быстро — я не успела ни испугаться по‑настоящему, ни попрощаться, ни осознать до конца, что это конец.

Но конца не было.

В последний момент, когда до земли оставалось не больше нескольких метров, меня резко подхватили чьи‑то сильные руки. Резкий рывок вверх — и падение сменилось плавным парением. Я вскрикнула, распахнула глаза и увидела перед собой лицо Юнхи.

Он смеялся.

Его глаза сверкали в темноте, острые клыки блеснули в улыбке. Волосы развевались на ветру, а девять пушистых хвостов колыхались за спиной, словно живые. Он держал меня легко, почти небрежно — одной рукой под спину, другой под колени — и медленно опускался к земле, мягко отталкиваясь от воздуха, будто тот был твёрдой поверхностью.

— Ну надо же, — протянул он, покачивая головой. — Я уж думал, ты решительнее. А ты в последний момент испугалась? Или просто передумала?

Его голос звучал весело, почти игриво, но в нём сквозила какая‑то древняя, почти звериная хитрость.

— Ты… — я задыхалась, губы тряслись, слёзы катились по щекам. — Ты…

— Я, — он подмигнул. — Кто же ещё? Не мог же я позволить такой красотке разбиться в лепёшку прямо у меня на глазах. Было бы слишком скучно.

Он плавно опустился на землю, поставил меня на ноги, но не отпустил — слегка придерживал за плечи, будто боялся, что я рухну.

— Да ты вся дрожишь, — хмыкнул он, наклоняясь ближе. Его дыхание пахло чем‑то пряным, лесным. — Ну‑ну, не плачь. Я же спас тебя. Разве не за это люди обычно благодарят?

Я не могла остановиться. Зубы стучали, слёзы лились ручьём, тело била крупная дрожь. Я обхватила себя руками, пытаясь унять эту внутреннюю бурю.

— Что… что со мной было? — выдавила я, с трудом выговаривая слова. — Я не хотела… я не…

— О, всё ты хотела, — он усмехнулся, отступая на шаг и скрещивая руки на груди. — По крайней мере, пару секунд назад. Но знаешь, что забавно? — Он наклонил голову, изучая меня взглядом. — Ты остановилась. В самый последний момент. Где‑то глубоко внутри ты всё ещё сопротивлялась. И это… очаровательно.

Я вытерла слёзы рукавом, пытаясь прийти в себя. Голова кружилась, но главное — голос в ней больше не звучал. Чужая злоба, приказы, навязчивые мысли — всё исчезло. Осталась только пустота, усталость и облегчение.

— Спасибо, — выдохнула я, глядя ему в глаза. — Спасибо, что спас.

Юнхи рассмеялся — звонко, искренне, без тени насмешки.

— О, не стоит благодарности. Я просто оказался рядом. И, признаться, немного заскучал. А тут такое развлечение! — Он подмигнул. — Но впредь, пожалуйста, не прыгай из окон без предупреждения. А то я могу и не успеть.

Я слабо улыбнулась сквозь слёзы.

— Обещаю.

В этот момент в голове промелькнула мысль: «Он что, пытается флиртовать?»

Юнхи вдруг замер, а затем разразился громким, раскатистым смехом. Он запрокинул голову, его хвосты замелькали в воздухе, выписывая причудливые дуги.

— Ха‑ха‑ха! — его смех эхом разнёсся по двору. — Флиртовать? Со мной? О, милая человечка, ты льстишь себе. Я не интересуюсь столь слабыми созданиями. Можешь считать меня безопасным и почти бесполым, выдумщица.

Его слова ударили, как пощёчина. Я покраснела до корней волос, опустила глаза, чувствуя себя невероятно глупо. Руки задрожали ещё сильнее, а слёзы, которые уже начали было подсыхать, снова навернулись на глаза.

— Прости, я… я не это имела в виду, — забормотала я, запинаясь и глядя куда угодно, только не на него. — Просто ты говорил так…

— Так, будто я очарован твоей красотой? — он изогнул бровь, и в его глазах снова заплясали озорные искорки. — Очаровательна ты, да. Но не в том смысле, в каком ты подумала. Ты — забавная игрушка судьбы, Соа. Забавная и сильная. Это куда интереснее, чем просто хорошенькое личико.

Я закусила губу, пытаясь скрыть смущение. Пальцы нервно теребили край халата, а дыхание всё ещё срывалось.

— Понятно, — тихо сказала я, чувствуя, как жар приливает к щекам.

— Не обижайся, — неожиданно мягко произнёс Юнхи. — Просто я слишком стар, чтобы играть в эти человеческие игры. Моё сердце давно окаменело, а душа превратилась в пепел. Но я ценю искренность. И твою силу воли — тоже.

Он сделал паузу, склонил голову чуть набок и вдруг подмигнул:

— К тому же, признаюсь, наблюдать за тобой было… увлекательно. Ты так отчаянно боролась сама с собой! Это напомнило мне кое‑что из давних времён.

Я подняла взгляд — всего на мгновение — и увидела, что его улыбка больше не насмешлива. В ней появилось что‑то почти тёплое, почти человеческое. Но лишь на миг.

— Ладно, человечка, — он отступил на шаг, слегка поклонился. — Пора мне двигаться дальше. Но помни: жизнь — штука непредсказуемая. И если вдруг снова соберёшься совершить какую‑нибудь глупость… дай мне знать заранее. Хочу занять хорошее место для просмотра!

Он рассмеялся, и этот смех, лёгкий и беззаботный, будто стёр остатки моего страха.

С этими словами он сделал шаг назад — и растворился в тени деревьев, оставив после себя лишь лёгкий аромат хвои и едва уловимое мерцание, будто отблеск далёких звёзд.

Я осталась стоять на земле, дрожащая, заплаканная, но живая. Ветер утих, ночь казалась теперь не такой тёмной. Я глубоко вдохнула, вытерла последние слёзы и повернулась к дому.

Путь до крыльца показался бесконечным. Каждый шаг давался с трудом — ноги подкашивались, руки всё ещё дрожали, а в голове гулко отдавалось эхо пережитого ужаса. Но я шла, стиснув зубы, заставляя себя переставлять ноги одну за другой.

У самой двери меня ждала Миён.

Она стояла, прислонившись к колонне, и перебирала в руках какой‑то цветок. При виде меня её глаза расширились, брови взлетели вверх, а губы приоткрылись в немом изумлении.

— Юн Соа?! — выдохнула она, роняя цветок. — Что с тобой? Ты плакала? Что случилось?

Я попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

— Ничего страшного, Миён, — голос звучал хрипло, надломленно. — Просто… плохой сон. Кошмар.

Миён недоверчиво покачала головой, шагнула ближе, всматриваясь в моё лицо.