Бесконечно мой

— Но он всё ещё ни разу не проявил ко мне никакого интереса.

Юля сообщает об этом с оттенком отчаяния. Я понимаю, откуда оно: увы, сейчас многие страдают от глубокого одиночества из-за того, что потеряли способность к простому общению. Я — одна из таких девушек.

— Извини, конечно, но в его взгляде была масса интереса к тебе. Если я хоть немного в этом понимаю.

Юля на несколько секунд задерживает на мне взгляд своих серых глаз.

— Ты думаешь?

Я расплываюсь в мягкой улыбке и чуть пожимаю плечами.

— Мне так показалось.

Мечтательная улыбка касается уголков губ рыжеволосой девушки.

— Ну а как иначе? Я ведь так прекрасна, — с артистизмом заявляет она, и мы обе смеёмся.

— Извини, не могу не сказать, Алис, — продолжает она, когда мы успокаиваемся. — Я узнала тебя сразу же, как только ты вошла в приёмную. Давно подписана на тебя в инстаграме!

— Серьёзно? — с улыбкой спрашиваю я, обходя лужи после дождя. — Даже не знаю, что сказать. Спасибо.

— Да не за что, — хихикает она. — В жизни ты оказалась намного приятнее. Не зазвездившаяся, что радует.

Чуть сведя брови, я поднимаю на девушку глаза.

— А до этого казалась неприятной?

— Нет-нет, я не так выразилась, — Юля притворно шлёпает себя по лбу. — Я имею в виду, что в инстаграме ты создаёшь один образ, а в жизни — ещё лучше.

— Немногие разделяют твоё мнение.

— Это ты о той мымре? — она закатывает глаза. — Я её, кстати, где-то видела.

— Она телеведущая, — слишком резко отрезаю я и быстро закрываю рот, будто сболтнула лишнее. Юля, чуть сморщив нос, смотрит прямо перед собой, словно мысленно куда-то отлучилась. Но ненадолго.

— Точно! — её голос звучит как всплеск. — Это же подруга Егора!

Слышу его имя, и всё тело будто обдаёт кипятком. Тоска вновь заполняет все комнаты моей души, отчего грудь сдавливает так сильно, что становится больно.

— Извини, я скажу это. Вы очень милая и невероятно красивая пара. Я большая поклонница Егора, если честно, — тараторит Юля, звеня браслетами, и не подозревает, каких усилий мне стоит хотя бы просто дышать. — Фух, созналась! Теперь мне намного легче.

Она хихикает, а я продолжаю выдавливать притворную улыбку.

— В общем, мне очень приятно с тобой познакомиться. Вот что я хотела сказать.

— Взаимно, Юль. Твоя честность подкупает.

— Странно, обычно моя прямота всех бесит, — она косится на меня с подозрительной улыбкой.

— Я просто странная.

— Теперь ты мне нравишься ещё больше.

Девушка смеётся и указывает на стеклянные двери кафе. Внутри довольно уютно. Мы выбираем столик подальше от окон, чтобы нас не заметили прохожие. Заказываю латте и пасту, прося добавить побольше запечённых томатов. Если бы кофе пили с томатами, я бы и туда их добавила.

— Прости, что спрашиваю, — начинает Юля, складывая руки на столе, — но часто ли тебя вот так караулят? Боюсь, Кире не понравится этот скоп фотографов. Тем более, что он не по её душу.

Я не спешу отвечать: привычка, перенятая от Егора — не говорить ничего лишнего.

— Мы с Егором сейчас новость номер один, как бы высокомерно это ни звучало. Отсюда и внимание. Остаётся подождать какой-нибудь другой сенсации — все переключатся. Тогда и караулить перестанут.

— Да уж, — Юля морщит нос. — Тяжело, наверное.

— Ну, незаметно прошвырнуться по магазинам или просто прогуляться уже не получается. Но я переживу. Остается только подождать, пока какая-нибудь знаменитость не сбреет брови, например.

Юля прыскает от смеха, и я хихикаю вместе с ней, делая глоток латте. На этом расспросы Юли о Егоре и журналистах были окончены, что не могло не радовать. Не все обладают тактичностью моей новой знакомой. Походы по магазинам, поездка в общественном транспорте, обед в любимом кафе — всё это стало почти невозможным из-за постоянного прикованного внимания к моей персоне. Кто-то фотографирует и снимает исподтишка, перешептываясь за спиной, а кто-то, не стесняясь, вторгается в личное пространство, требуя фото и новых подробностей из нашей жизни с Егором. Иногда хочется закрыться дома и не выходить, но потом я вспоминаю предыдущий год своей жизни и, собирая всю силу в кулак, открываю себя этому миру.

Когда нам приносят обед, Юлия оживлённо рассказывает о своём приходе в компанию:

— И представь: я, вся такая уверенная в себе, сажусь в кресло рядом с Кирой и спрашиваю: «Простите, а вы тоже на должность помощницы редактора?». Она смотрит своим изучающим взглядом и молча кивает.

— Да ладно? — смеюсь я.

— Ага! И я говорю ей: «Я слышала, что она та ещё стерва».

Я едва не давлюсь пастой, представляя лицо Киры. Юля тоже смеётся, звеня браслетами.

— Как ты после такого получила место?

— Её подкупила моя откровенность, — отвечает она. — Ну и резюме.

— Моё вот её не очень впечатлило, — вздыхаю я, вспоминая колкие замечания. — Мне показалось, что я вовсе ей не нравлюсь.

Юля меняется в лице, на тонких губах застывает недосказанность.

— Юль, в чём дело? — спрашиваю я, чувствуя неприятный осадок.

— Алис, не в обиду Кто я такая, чтобы судить? Но как ей реагировать, если она выгрызала это место зубами, а ты попала к нам вот таким лёгким способом?

— Лёгким — это каким? — мой тон становится требовательным.

Юля вздыхает:

— За тебя кто-то похлопотал. Сказали, что место должно быть твоим. А если вакансии нет — создать её специально для тебя.

Я вспоминаю слова Киры и ребус, который она загадала.

— Кира тоже сказала, что за меня кто-то похлопотал, — бормочу я. — Но кто?

— Думаю, тебе виднее, Алис.

Я кривлюсь.

— Я понятия не имею. Узнала только сегодня от неё самой.

В глазах собеседницы клубится смятение. Дорога вычислений упирается в Егора. Неужели это его рук дело? Он знает, как сильно я хотела здесь работать, но знает и то, как мне важно добиться всего самой. Да и вряд ли он захотел бы помогать мне после расставания.

— Знаю лишь, что Кира была в бешенстве от приказа «сверху».

— Сверху?

— Директор распорядился. Кира думает, что ты с ним спишь, оттого и привилегии.

— Что?! — я едва не роняю вилку. — Сплю?!

— Я говорила ей, что ты с Егором, но она стоит на своём. Наш генеральный славится похождениями, — откровенность Юли сбивает с ног. — Ты знакома с ним лично?

— Нет, — заикаюсь я, переваривая информацию. Меня подозревают в грязных махинациях?! Это окончательно очерняет вкус моей победы.

— Алис, не расстраивайся, — мягко просит Юля. — Кира изменит мнение, когда узнает тебя. Ты получила крутое место, радуйся!

Даже её обезоруживающая улыбка не подсластила горечь. Для меня было важно доказать свою состоятельность, а вместо этого — провал и репутация «потаскухи». Я нервно закусываю губу, как вдруг замечаю за витриной мужчину, который пристально смотрит на меня. Взгляд кажется знакомым. Наверняка очередной журналист.

— Алис? — Юля слегка касается моей руки, и этот легкий жест заставляет меня вздрогнуть. Ее голос, мягкий и встревоженный, с трудом пробивается сквозь шум кафе.

Я часто моргаю, словно пытаясь стряхнуть с себя наваждение последних минут.

— Юль, спасибо за обед. Мне пора, ладно? — я почти вылетаю из-за стола, едва не задев плечом проходящего мимо официанта.

— Ты... ты обиделась? — она подается вперед, не сводя с меня внимательного, почти изучающего взгляда.

Я уже дрожащими пальцами выуживаю из кошелька несколько купюр и бросаю их на стол, даже не считая. Мои движения слишком резкие, выдающие внутренний хаос, который я отчаянно пытаюсь скрыть за маской спокойствия.

— Нет, что ты, всё хорошо, — я натянуто улыбаюсь, не глядя ей в глаза, и на ходу подхватываю сумку. — Просто дела, нужно бежать. До понедельника!

Я почти бегу к выходу, чувствуя на спине ее пронзительный взгляд.

— До понедельника... — доносится мне в спину ее голос, в котором отчетливо слышится грусть и какое-то болезненное понимание.

Глава 2

Егор

Что для меня любовь?

Я усмехаюсь про себя. Сколько раз я произносил это слово со сцены, с экрана, в микрофон? Тысячи. Но сейчас, когда нужно описать это чувство, я теряюсь. Может, потому, что эта любовь меня убивает? Медленно, издевательски, вырывая из моей души кусок за куском. Любовь — садистка.

Я снова усмехаюсь. Боюсь, такой ответ разочарует аудиторию.

— Будет странно, если я дам чёткий ответ, — наконец произношу я, ловя жадный взгляд дамы, сидящей напротив.

Первое интервью за год даётся мучительно.

— Это будет означать, что я и не любил вовсе. Но если попробовать сформулировать любовь — это смирение.

Стриженная «под пацана» брюнетка вскидывает брови.

— Объяснишь?

Эта дама пытает меня уже полчаса. Терпению можно позавидовать: она вытягивает из меня каждое слово, как занозу. Я против этой затеи, но Олег прав — моё молчание затянулось. Я облизываю пересохшие губы и сцепляю пальцы в замок.

— До недавнего времени я был уверен, что любовь — это забота. Ну, знаешь, когда она заболеет, сначала получит по заднице за прогулку без шапки, а потом я буду поить её чаем, пока она не поправится. Переносить выступления, чтобы быть рядом Но это лишь база. Сейчас я скажу иначе: любовь — это смирение. Потеря покоя. Ответственность, которая не даёт дышать.

— Звучит не очень радужно, — шутит дама.

Я кривлю губы.

— Может быть. Но всё это вытесняет эгоизм. Вот ему в любви точно места нет.

— А разве так бывает? Человек всегда тянет одеяло на себя. Это природа, — она выгибает бровь, разбрасывая вокруг меня мины, чтобы я подорвался.

— Если ты так рассуждаешь, значит, никогда не любила, — бросаю я спокойно.

Дама едва заметно ухмыляется, но отвечать не спешит.

— Просто задай себе вопрос: ты с человеком, чтобы брать, или чтобы отдавать безвозмездно? Если первое — это не любовь.

Я жду. Дама переваривает сказанное и кивает.

— Убедительно.

— Проверено на собственной шкуре, — развожу руками.

— Ты говоришь в прошедшем времени. Слухи о вашем расставании с Алисой это правда?

Блять.

Пальцы сжимаются до боли. Послать её? Перевожу тяжёлый взгляд на Олега. Он мотает головой: не вздумай. Я смотрю прямо в камеру, в объектив, который кажется мне сейчас чёрным дулом.

— С уважением к зрителям, — чеканю я. — Каждый человек имеет право на личное. Я очень прошу уважать моё желание оставить эту частичку только себе. Спасибо.

Дама поджимает губы. Разочарование — единственный её ответ.

— Понимаем, Егор. Просто миллионы девушек многие надеются.

— Моё сердце всегда занято поклонниками, — я дарю ей обезоруживающую улыбку, перешагивая через «мину».

Счёт 1:1. Но внутри меня — истошный вопль.

Мы закончили. Я бросаю куртку на заднее сиденье машины и закрываю глаза. Перед внутренним взором — не софиты, а закат. Тот самый тёплый свет летнего заката, переливающийся шоколадными оттенками в волосах Алисы. Я любовался ею, как обезумевший. Сидя на капоте и оперевшись о лобовое стекло, я, не отрываясь, смотрел, как пламя горящего у горизонта солнца обволакивало её точеное тело, подчеркивая соблазнительные изгибы. В кончиках пальцев ощущались покалывания от того, как сильно мне хотелось коснуться её стана и медленно, не торопясь, вновь изучить каждый дюйм. Но я не смел нарушать её уединения с закатом. Слишком сильно она их любит. Свет плясал тенями на моём лице, когда ветер играл с шоколадными волосами, вбирая в себя потрясающий запах её локонов — кристально чистый, словно лес после летней грозы, с ненавязчиво сладким привкусом цветов. Чёрт, да этим ароматом невозможно было надышаться вдоволь. Я смотрел на Алису и боялся упустить из виду малейшее её движение, словно оно было чем-то чрезвычайно важным, чем-то неуловимым. Или слишком значимым. Я будто пытался надышаться ею, пока еще была такая возможность. Пока она была там, рядом со мной, на слишком горячем капоте машины. Мои губы сами по себе расползаются в улыбке, когда я вспоминаю, как она усадила меня в мой же автомобиль и привезла в какую-то глушь, окутанную лишь полями и небольшими лесополосами, сообщив, что мы приехали сюда любоваться закатом. Не уверен, знает ли она, но в тот вечер я любовался лишь ею, не страшась этой одержимости и моей любви к ней.

Сейчас, закрывая глаза я вижу, как её смуглые изящные плечи размеренно двигались в такт её ровному дыханию. Плечи, на которых держался весь мой мир. К ним хотелось прикасаться губами, ощущать всю нежность её бархатистой кожи. Избавить от тяжести, которую я сам же на неё взвалил. Я обводил взглядом каждый изгиб её тела, пытаясь вслушаться в её мысли. Уже тогда я чувствовал, что она о чем-то молчит, но так и не нашел смелости спросить, ведь так сильно боялся услышать ответ.

— Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — произнесла она тогда, не оборачиваясь. Помню, как сжалось моё сердце, приняв в себя ещё один тревожный звонок. Но я тут же списал всё на свои глупые домыслы и отвернулся от интуиции. Я больше не представлял себя без этой женщины и не мог допустить мысли о том, что моя жизнь станет одной сплошной пустотой, с неугасающим запахом её парфюма. Через неделю так и случилось.

Два месяца назад, когда она ушла, я словно перестал существовать. Она забрала вещи, оставив лишь аромат сладких духов да томик стихов русских поэтов, который мы читали, лёжа на мягком ковре в нашей гостиной. В ту ночь я разнёс собственную квартиру. Крушил мебель, бил стены, пока руки не превратились в кровавое месиво. А потом, когда силы иссякли, сидел на полу среди этого хлама и рыдал, захлёбываясь собственной беспомощностью. Я ненавидел мир, ненавидел себя, ненавидел её. И в этом аду я начал писать.

Так родился новый альбом. Под сотню черновиков, выстраданных в состоянии полного распада. Я вложил в него всё: каждую бессонную ночь, каждую каплю ярости, каждый вдох, ставший пыткой. Альбом стал моей исповедью и моей тюрьмой одновременно. И пока он штурмует чарты, я всё ещё заперт в том самом дне, когда она захлопнула за собой дверь.

— Егор, ты слушаешь меня вообще? — голос Олега всё-таки просачивается в моё сознание и мне приходится открыть глаза, отчего образ Алисы, обвенчанный светом золотистого заката, рассеивается, вновь швыряя меня в пустынный холод. Как бы тщательно я не игнорировал Олега, изображая спящего, этот цербер не глохнет.

— Если ты не заметил, я пытаюсь поспать. У меня было слишком душное интервью, — бурчу я под нос, подкладывая под голову куртку поудобнее. Я уже не помню, когда последний раз нормально спал, в постели, на подушке, под одеялом.

— Долго ещё ныть будешь? — подтрунивает меня мой менеджер. Я на него уже не злюсь, просто привык в последнее время постоянно быть недовольным. Вновь закрыв глаза, я пытаюсь улечься поудобнее. Сил в прямом смысле почти нет, как и желания с кем-либо говорить. Количество часов сна за последние три дня уместятся на пальцах двух рук, а ел я вообще не помню когда. Слышу, как Олег вздыхает.

— Я всё понимаю, брат, но тебе придется меня выслушать.

Молчу. Только придавливаю Олега взглядом, но он это мастерски игнорирует.

— Весь наш график съехал к чертовой матери, — парень нервно печатает какой-то текст в своём смартфоне, причитая, как старый дед. В такие моменты его густые черные брови так сильно нависают на глаза, что кажется, они вовсе пропадают с его лица. Забавно выпяченная нижняя губа постоянно что-то бурчит себе под нос, между делом выдавая более разборчивую информацию. — У тебя завтра теперь три встречи, вместо двух. А потом сразу на съемки фильма. Куда бы нам еще встречу с Калининым воткнуть, — вновь забормотал он, уже общаясь с самим собой. — И ещё интервью.

— Больше никаких интервью, — отрезаю я, закрывая глаза плотнее. — Никаких.

Алиса

Около трёх часов дня я захлопываю дверь родительской квартиры и со стоном избавляюсь от лодочек, ныряя в мягкие тапочки. Моя натура, вечно протестующая против каблуков, покрывается мурашками блаженства. Эмоциональный диапазон за день — от жуткого страха до щемящей тоски — вымотал окончательно. И всё же сейчас лидирует возмущение: как Кира могла сделать такие грязные выводы, не зная меня лично?! «Инстаграмщица»? Фыркая, прохожу на кухню, щёлкая чайником. Да, рекомендация может вызвать подозрения, но нельзя же так...

Если это дело рук Егора — я в смятении. Злюсь и ликую одновременно: значит, он ещё не забыл обо мне. Значит, я что-то значу. Копаюсь в аптечке, когда в прихожей вибрирует телефон. Сердце подпрыгивает к горлу. Каждый раз тону в надежде, что это звонок от блондина с голубыми глазами. Вижу фото подруги — огорчение вперемешку с облегчением.

— Алис, я извелась, — слышится в трубке. — Как прошло?

Я расхаживаю по кухне, прижимая телефон плечом к уху, пока закипающий чайник начинает издавать низкий, утробный гул. Одной рукой нервно перебираю связку ключей на столе, стараясь говорить максимально буднично, хотя внутри всё сжато в тугой комок.

— в общем, в понедельник выхожу на штатную ставку, — произношу я, вглядываясь в отражение в тёмном окне.

В трубке раздается пронзительный визг Кати, от которого я вынуждена на секунду отодвинуть телефон от уха.

— Алис! Это же потрясающе! Боже, я знала, что у тебя всё получится! — Катя тараторит так быстро, что я почти вижу, как она сейчас носится по своей квартире.

Я криво улыбаюсь, глядя на свои пальцы, которые побелели, сжимая металлический ключ. Эта радость кажется какой-то чужой, словно она предназначалась кому-то другому, а ко мне приклеилась по ошибке. Когда я начинаю рассказывать о «приеме» Киры Альбертовны, голос предательски дрожит.

— она считает, что я получила это место через постель, — выдыхаю я, наконец-то опускаясь на табурет. Чайник щёлкает и замолкает, в кухне становится подозрительно тихо.

— Через постель? Что за бред?! — Катя вопит так громко, что я жмурюсь. Слышно, как она в ярости хлопает ладонью по столу — резкий, сухой звук.

— И это еще не всё. Кира Альбертовна явно осведомлена обо мне, — я машинально начинаю обводить пальцем круги на столе, стирая слой пыли. — Упомянула Егора. Она уверена, что и без него не обошлось.

— Да забей! — Катя уже остывает, переходя на уверенный, напористый тон. Слышно, как она с грохотом отодвигает стул, устраиваясь поудобнее. — Когда узнают тебя получше, поймут, что ошибались. А до тех пор — пусть хоть ядом исходят.

— Меня больше волнует, кто тот альтруист, что реально похлопотал за меня, — я закусываю губу, глядя на пустую чашку.

— Да какая разница? — отмахивается подруга. — Главное — должность! Сегодня мы это обязательно отметим!

— Сегодня другой повод, Кать, — я тихо усмехаюсь, пытаясь отогнать образ Егора. — Как там Руслан? Уже чувствует себя мудрым и старым?

Катя на том конце провода смеется, и я слышу, как она зажигает зажигалку — щёлк-щёлк.

— Ой, Алис, мы же о Руслане! Он всегда чувствует себя мудрым и старым, — она затягивается, выдыхая дым прямо в трубку. — Но он не обидится, если мы поднимем один тост за тебя. Будет всё как всегда: сначала гости будут тупить над горячим, а потом в ход пойдёт что покрепче и «Шальная императрица». Там-то уж точно никто не заметит, за кого мы пьём.

— Много гостей? — спрашиваю я, прислонившись лбом к прохладному стеклу кухонного окна.

— Семнадцать человек, — беззаботно отчеканивает Катя. — В общем, всё как ты любишь: тесно, шумно и с песнями.

Грудь мгновенно сжимается, перехватывая дыхание. Семнадцать человек... а вдруг он всё-таки приедет? Впервые за два месяца я была на грани того, чтобы увидеть его. Мои пальцы, до этого спокойно сжимавшие телефон, начинают мелко подрагивать.

— Кстати, Руслан сказал, что Егор не сможет прийти, — добавляет Катя, как бы невзначай. — У него там съёмки в фильме, завал полный.

— М-м... — я издаю нечленораздельный звук, пытаясь сглотнуть ком, внезапно вставший в горле.

Разочарование вонзается в меня острой иглой. Я закрываю глаза, и перед внутренним взором тут же всплывают его глаза — глубокие, как океан, в которых я тонула каждую ночь последние два месяца. Я бы всё отдала, чтобы сейчас просто оказаться рядом, почувствовать его тепло, услышать то самое, сказанное только для меня: «Малышка».

— Расстроилась? — голос Кати звучит подозрительно мягко, с ноткой проницательности, которую я ненавижу.

— Нет, — вру я, с силой закусывая нижнюю губу до металлического привкуса крови. — Не уверена, что смогла бы удержаться и не наделать глупостей.

— Алис, да брось. Ему без тебя тоже не сладко, — Катя делает паузу, слышно, как она шумно вздыхает. — Вы оба просто сходите с ума.

Я провожу свободной рукой по волосам, пытаясь убрать выбивающуюся прядь, и тут же отдергиваю её — пальцы предательски дрожат.

— Ты с ним говорила? — шепчу я, не в силах скрыть дрожь в голосе.

— Да. Сегодня, — Катя на секунду умолкает, подбирая слова. — Он не говорит о тебе. От слова «совсем». Но, Алис... это и не нужно. У него всё в глазах написано, в каждой ноте, в каждой строчке его песен.

Я невольно прислоняюсь к стене, сползая по ней немного вниз. Перед глазами — текст его последнего трека. Душераздирающий, хриплый, надрывный. Его голос там звучит так, будто он молится в пустоту, умоляя вернуть тот единственный маяк, который у него был. Я помню, как дрожала, когда впервые увидела название, и как удалила приложение, лишь бы не слышать, как он «ослеп» без меня.

— Если бы то, о чём он поёт, было правдой, мы бы уже были вместе, — произношу я, вглядываясь в пустой холодильник.

— Алис, это ты взяла перерыв, а не он, — отрезает Катя, и в её голосе впервые проскакивает сталь. — Забыла?

Я замираю. В кухне становится невыносимо душно. Чего я, черт возьми, ожидала, когда выставляла чемоданы за дверь? Что он прибежит через пять минут?

— Ты права, — я выпрямляюсь, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Кать, мне нужно сделать кучу дел. Встретимся уже на месте?

— Ты обиделась? — в её голосе теперь слышно искреннее беспокойство.

— На правду не обижаются, — я заставляю себя улыбнуться, хотя губы едва слушаются. — Всё хорошо. До вечера.

Я нажимаю на отбой и телефон тут же выскальзывает из ослабевших пальцев, глухо стукнувшись о коврик. Я оседаю на пол, прижимая колени к груди, и наконец даю волю слезам. Первые дни без него были адом — я физически не могла дышать, задыхаясь от его аромата, который ещё держался на постельном белье. Я была в запое из боли и бесконечной вины, превращая свою жизнь в руины. И теперь, сидя здесь, я боюсь только одного: что та дверь, которую я оставила приоткрытой, для него уже навсегда закрыта.

Через час я стою в зале, сжимая перчатки в кулаки. Мышцы ноют — приятная, честная боль. В такие моменты я хотя бы немного чувствую, что контролирую своё тело, раз уж остальное летит к чертям.

— Давай с правой, — Тимур, мой тренер, подбрасывает грушу.

Его чёрные, как смоль, брови вечно сдвинуты к переносице, но я уже знаю: он не злится. Полгода назад, когда Егор впервые привел меня сюда, я боялась этого сурового бородача. Сейчас он — единственное, что держит меня в реальности.

Я поправляю выбившуюся прядь, принимаю стойку. Десять ударов проходят на автомате.

— Яростнее, девочка! — Тимур слегка покачивается от натиска снаряда. — Ты можешь лучше!

Я пропускаю его слова мимо ушей. В голове — снова этот нелепый разговор в издательстве. «Инстаграмщица», «через постель». Меня трясет от досады. Я ведь проходила три этапа собеседования! Я не знала о рекомендации, пока не перешагнула порог! И самое паршивое — вдобавок к унижению, я сегодня не увижу Егора. Почему он молчит? Разве любящий так легко отступает?

— Стоп! — Тимур хлопает по груше. — Ты где витаешь? Она над тобой смеется, а не ты над ней.

Я закатываю глаза и натягиваю на лицо фальшивую улыбку.

— Это удары хрупкой дамы, Тимур, — мурлыкаю я, обнимая грушу. — Хватит делать из меня машину для убийств.

— Хрупкая дама, — передразнивает он меня писклявым голосом. — Иди, отдышись пять минут, «хрупкая».

Тим отходит, я с жадностью хватаюсь за бутылку с водой. И тут за спиной звучат голоса:

— ...видела его новый альбом? За неделю — платина!

— Ну, не знаю. Слащавый он. Хотя татухи добавляют брутальности.

Я замираю. Внутри всё сжимается.

— ...он же с Александровой был, а сейчас — вон, с какой-то блондинкой на всех тусовках светится.

Я едва слышу голос незнакомки, так как в ушах стоит стук собственного сердца. Кто эта девушка рядом с ним? Длинноногая блондинка с волнистыми локонами, на чьих руках виднеются небольшие татуировки. Он приобнимает её за талию, позируя перед камерами с присущей ему ухмылкой. Это свежий выпуск? Что это за мероприятие и кто эта девушка? Разум приказывает не паниковать, когда сердце уже в слезах сокрушается от боли. Это ведь может быть какая-нибудь коллега. Если бы это была его новая пассия, Катя сказала бы мне? Не веря в собственные утешения, я, почти задыхаясь, не могу оторвать глаз от пары, улыбающейся сквозь вспышки камер. В свое время мы с Егором избегали публичных выходов, не желая привлекать к себе много внимания, но если где-то появлялись, всё внимание было приковано к нам. Точнее — к Егору.