Марфа да Матвей. Книга вторая

Песня не оборвалась. Она изменилась. Стала глубже. Словно к одному ручью присоединился второй. Леди на скамьях начали переглядываться. Кто-то обернулся. Кто-то ахнул.

А Марфа всё стояла в проходе, не в силах сделать шаг. Песня лилась. Два голоса — светлый и тёплый — сплетались в один. И в этом сплетении было что-то, что напоминало ей сад. Тот самый сад из видения. Тёплый. Цветущий. Домашний.

Песня прекратилась. Дамы захлопали — сначала друг другу, потом Марфе. Девушка, что пела, обернулась и посмотрела на неё вопросительно. В её глазах было не удивление, а скорее любопытство.

Марфа не растерялась. Она шагнула вперёд и чуть склонила голову.

— Прошу прощения, что прервала вас. Я совсем не хотела. Вы так прекрасно поёте.

— Благодарю, юная леди, — ответила девушка и сделала лёгкий, изящный поклон.

— Я просто проходила мимо. В поисках воды, — продолжила Марфа. — Не могли бы вы подсказать, где я могу её найти?

Со стула поднялась высокая дама с тёмными волосами, убранными в строгую причёску. Она была старше остальных — может, лет сорока, — и в её осанке, в том, как она держала голову, чувствовалась порода. Она взяла со стола графин и стакан, подошла к Марфе и налила воды.

— Не надо ничего искать, — сказала она, подавая стакан. — Вот.

Марфа поблагодарила и начала пить. Вода была холодной, чистой, и от неё стало легче. А дама всё смотрела на неё — пристально, с лёгкой улыбкой, которая не сходила с её губ.

— Я слышала, как ты подпевала, — сказала она, когда Марфа опустила стакан. — У тебя красивый голос. Где ты училась?

Марфа смутилась.

— В Ольховке. Я родом оттуда. Тётушка Прасковья обучала меня пению.

— Ольховке? — переспросила женщина, и в её голосе прозвучало что-то странное — не удивление, а узнавание. — Ольховка... Я знаю это место.

Марфа подняла на неё глаза.

— Я люблю народное творчество, — продолжила дама, не отводя взгляда. — И с удовольствием послушала бы тебя. Если бы ты согласилась спеть для меня... Скажи, ты не против?

Марфа растерялась.

— Прошу простить, но сейчас я не очень себя чувствую.

— Конечно, я понимаю, — кивнула женщина. — Впрочем, сейчас уже поздновато. Я могу послать за тобой завтра. Опять же — если ты не против.

— Завтра я, пожалуй, смогу, — ответила Марфа.

— Замечательно, — улыбнулась дама, и улыбка эта была не насмешливой, а скорее довольной. — А где ты остановилась?

— В доме воеводы. Его дочь — моя подруга.

— Прекрасно. Тогда до завтра. С нетерпением буду ждать встречи.

Марфа поблагодарила её и вышла из зала. Дама проводила её взглядом. Долгим. Задумчивым. И когда Марфа скрылась за поворотом, она чуть заметно улыбнулась — так, как улыбаются люди, которые только что нашли что-то важное.

В доме пахло тёплым хлебом и мясом — Эли постаралась на славу. Ребята сидели за столом, только что поев, и разговор шёл негромкий, но напряжённый.

Матвей сидел, облокотившись на стол, и смотрел в кружку с водой, будто искал в ней ответы.

— Они не поверили, — сказал он. — Я видел это по их лицам. Кто-то слушал, но большинство... большинство считает это сказками.

Савелий, сидевший напротив, вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Ну а ты чего хотел? Они в этих палатах сидят, как в клетке. Не видели ни Нави, ни волколаков. Для них это — байки у костра.

— Но Мирослав же слушал, — сказала Марфа, и в её голосе прозвучала надежда. — Он ведь не сказал «нет».

— Он не сказал «да», — возразил Матвей. — Он сказал «мы обсудим». Это значит, что ничего не решили.

Он поднял голову и посмотрел на сестру.

— Нам нужно решить, что делать дальше. Если вече не даст поддержки — мы не сможем добраться до Туры. Не сможем добыть громовое железо. А значит, не сможем бороться.

Он хотел сказать что-то ещё, но в этот момент дверь отворилась, и в комнату вошёл Мирослав. Уставший, в расстёгнутом кафтане, с тёмными кругами под глазами. Эли тут же вскочила.

— Пап! Ужин готов. Всё, как ты любишь.

Мирослав слабо улыбнулся.

— Спасибо, дочка. Я спущусь через минуту.

Он уже направился к лестнице, но на первой ступеньке остановился. Обернулся. И его взгляд нашёл Матвея.

— Матвей, — сказал он негромко, но так, что в комнате сразу стало тихо. — Ты не мог бы подняться ко мне?

Савелий и Марфа переглянулись. Эли смотрела на отца и брата с тревогой. А Мирослав уже поднимался по ступеням, не оборачиваясь.

— Скоро спущусь, — бросил он через плечо. — Эли, накрой пока на стол.

Матвей вошёл в комнату. Мирослав сидел за большим дубовым столом, на котором горела одна свеча. Он жестом указал на стул напротив.

Матвей сел.

— Значит, сказки рассказывать любишь, — бросил Мирослав, не глядя на него.

Матвей открыл рот, чтобы ответить, но воевода продолжил, не дав ему вставить ни слова:

— Ты знаешь, как я стал воеводой?

Он поднял глаза. В их взгляде не было ни насмешки, ни злобы. Только что-то тяжёлое, как камень на дне реки.

— Мне тоже рассказывали сказки. И былины. Но не о леших и волколаках. А о героях прошлых лет. О Садко, умном и хитром гусляре, который жил здесь, в Новгороде, и обладал небывалой смекалкой и гибким умом. О богатырях, которые не жалели себя, защищая родную землю от зла. Я слушал их и восхищался отвагой своих предков. Я мечтал быть похожим на них. Отправляться в походы. Бить зло во имя добра и свободы.

Он помолчал. Потом добавил тише:

— И я добился того, чего хотел. Я не знаю, как сложилась бы моя судьба, если бы я не слушал в детстве эти рассказы. Но я стал тем, кем стал, благодаря им. Понимаешь?

Матвей кивнул. Мирослав откинулся на спинку стула. Свеча затрещала, и тени на стенах дрогнули.

— Все эти главы родов, купцы, знать которых ты видел на вече, — они верят лишь в деньги и выгодные связи. Им не ведома другая жизнь. Сытно есть, вкусно пить, и чтобы карманы были полны, — вот их смыслы. Не им ходить в походы. Не им защищать родные стены. Не им проливать кровь.

Он подался вперёд, и его глаза блеснули в свете свечи.

— Это будем делать мы. Я и мои люди. Нам идти туда. Нам сражаться. И чем больше мы будем знать, тем больше мужчин вернутся к своим семьям. Поэтому я хочу, чтобы ты рассказал мне всё, что вы знаете. Всё. Без утайки.

Матвей молчал. Он смотрел на этого человека — уставшего, с тёмными кругами под глазами, с руками, покрытыми шрамами, — и видел в нём то, чего не было у знати Новгорода. Не силу власти. Не надменность. А ответственность. Тяжёлую, как камень.

Он выдохнул. И начал рассказывать. Он рассказал всё. О том, как родители ушли в Белый Бор и не вернулись. О том, как Леший превращал людей в волколаков. О том, как они закрыли печать. О том, что нашли в библиотеке — о трёх печатях, о Китеже, о громовом железе, о дивьих людях. И о том, что всё это — одно. Одна беда. Одна война. Одна угроза.

Мирослав слушал. Не перебивал. Не задавал вопросов. Только иногда кивал, и в его глазах что-то менялось — от недоверия к вниманию, от внимания к пониманию. Когда Матвей закончил, в комнате стало тихо. Только свеча потрескивала.

Мирослав долго молчал. Потом сказал:

— Я не знаю, правда это или нет. Но я знаю одно: ты веришь в то, что говоришь. И ты не похож на лжеца.

Он поднялся, подошёл к окну и сложил руки за спиной. Долго молчал, глядя на тёмный Новгород. Свеча за его спиной потрескивала, и тени от пламени плясали на стенах, но он не оборачивался.

Марфа и Савелий уже укладывались в кровати, когда в комнату вошёл Матвей. Он выглядел возбуждённым — не испуганным, не усталым, а именно возбуждённым, как перед чем-то важным.

— Ну что там?! О чём говорили? — тут же начали расспрашивать его ребята.

Матвей сел на край кровати и выдохнул:

— На днях мы уходим. В Туру. К Каменному Поясу.

Савелий приподнялся на локте.

— В Туру? К горам?

— Да, — кивнул Матвей. — Мирослав дал мне место в дружине. Официально я буду числиться его посыльным. Но по факту — пойду с отрядом, который отправляют к границе с горами. Марфа села на кровати, обхватив колени.

— В Туре неспокойно. На деревни у подножия гор нападают. Мирослав сказал, что Новгород отправляет туда отряд. Мы можем пойти с ними. Но это очень опасно.

Савелий фыркнул.

— А когда было не опасно? Мы через Навь прошли. Через разбойников прошли. Думаешь, горы нас испугают?

Матвей усмехнулся.

— Не испугают. Но убить могут.

— Ну так и в Ольховке могли, — ответил Савелий. — И что? Сидеть теперь и ждать, пока нас найдут?

— Он прав, — тихо сказала Марфа. — Если мы не пойдём — никто не пойдёт. А значит, не будет оружия против навьих.

Матвей посмотрел на сестру. В её глазах была та же решимость, что и у него.

— Завтра нам нужно подготовиться, — сказал он. — Собрать всё необходимое в дорогу. Тёплую одежду. Еду. Оружие. Мирослав обещал помочь.

Савелий откинулся на подушку.

— Ну наконец-то. А то я уже думал, что мы тут застрянем. В этом городе слишком много людей и слишком мало леса.

Марфа улыбнулась.

— Ты скучаешь по деревне?

— По лесу, — ответил Савелий. — По костру. По звёздам над головой. По тишине, которую не нарушают торговцы и стражники.

— Мы туда вернёмся, — сказал Матвей. — В Ольховку и в Дубровку.

Он лёг на кровать и задул свечу. В комнате стало темно. Только за окном шумел ночной Новгород.

— Спокойной ночи, — сказала Марфа.

— Спокойной, — ответили ребята.

И вскоре все трое уснули.

Марфа открыла глаза от чувства, что её кто-то зовёт. В голове звучал голос — тихий, напевающий лёгкую мелодию. Она огляделась. Та же комната, те же кровати, тот же полумрак. Но что-то было не так. Мелодия звучала за дверью. Будто кто-то стоял там и напевал её тонким женским голосом. Она поднялась и села на кровать. Мелодия не стихала. Она манила. Звала. Марфа встала — и ноги её коснулись не холодного дерева пола, а мягкой травы. Она подняла голову. И всё вокруг переменилось.

Комната исчезла. Стены растворились, как дым. Вокруг неё был сад. Прекрасный, бесконечный, залитый тёплым золотистым светом. Высокие деревья с пышными кронами, сквозь которые пробивались лучи солнца, стояли, как стражи. Под ногами стелилась мягкая трава, усыпанная цветами — белыми, жёлтыми, синими. Воздух был густым от ароматов — мёда, мяты, чего-то ещё, неуловимо родного. Мимо пролетали бабочки — яркие, как живые самоцветы. Где-то в вышине пели птицы. Не так, как в Новгороде — громко и суетливо. А тихо, мелодично, будто кто-то перебирал струны.

Марфа сделала шаг. Потом ещё один. Она шла по этому саду, и с каждым шагом ей становилось легче. Тепло окутывало её, как одеяло. Спокойствие разливалось по телу. Она не понимала, где находится, но чувствовала — здесь безопасно. Здесь её ждут. И тогда вокруг неё начали появляться люди. В белых одеждах, с венками из цветов на головах. Они выходили из-за деревьев, из-за кустов, из самого воздуха. Молча. Не касаясь её. Но они шли рядом — по обе стороны, чуть позади, чуть впереди. Будто вели её куда-то. От них веяло спокойствием. Тем самым теплом, которое бывает только дома, у печи, в детстве. Марфа шла. И чувствовала, как что-то в ней раскрывается. Что-то, что было закрыто долгие годы. Она не боялась. Не тревожилась. Просто шла. И впереди, в глубине сада, она увидела скамейку. На ней сидела женщина. Марфа узнала её сразу. Не глазами — сердцем.

Мама.

Марья была светла и красива. Такой, какой Марфа помнила её в детстве. С мягкой улыбкой, с тёплым взглядом. Она протянула к Марфе руку и жестом пригласила сесть рядом. Марфа подошла. Села. И в тот же миг её окружила такая нежность, такое тепло, такая любовь, что слёзы сами потекли по щекам. Это было сильнее, чем объятие. Сильнее, чем слова. Будто её обнимала сама природа. Сама мать-земля. Сама жизнь.

Марья ничего не сказала. Только улыбнулась. И в этой улыбке было всё: прощение, надежда, любовь, ожидание.

Марфа улыбнулась в ответ. И открыла глаза.

Она лежала в кровати. Ребят в комнате не было — кровати пусты. Утро давно наступило, и солнце уже заглядывало в окно. Марфа села. Чувство тепла медленно уходило, как вода сквозь пальцы. Но где-то глубоко, в самом сердце, оно осталось. Как уголёк. Как семя. Как обещание.

Она встала и спустилась вниз. В доме никого не было. Тихо, тепло, и только на столе — завтрак, накрытый заботливой рукой. Кто-то из ребят или сама Эли постаралась: каша ещё не остыла, хлеб нарезан, рядом — кружка с молоком. Марфа села. Взяла ложку. Но есть не хотелось. Мысли шли кругом. Сон. Сад. Люди в белых одеждах. Мама, тепло, которое осталось где-то внутри, как уголёк под пеплом. Всё это было связано. Она не понимала, как и почему, но чувствовала — связано.

Чем дольше она думала, тем яснее становилось: её зовут в другое место. Не в горы. Не к громовому железу. В лес. К тем, кто живёт там. К детям леса. Она не знала, кто они. Не знала, где их искать. Но чувствовала: это важно.

Она отгоняла эти мысли. Говорила себе: «Мы идём в Туру. Мы должны быть вместе». Но голос внутри неё — тихий, но настойчивый — не умолкал. Он звал. Он ждал и знал, что она придёт.

Она сидела, глядя в тарелку, и не замечала, как остывает каша. В голове мелькали образы: тропинки в лесу, высокие травы, шёпот листвы. И где-то там, в глубине, — люди. Не такие, как в Новгороде. Не такие, как в Ольховке. Другие. Те, кто живёт с землёй. Те, кто знает её язык.

Стук в дверь вырвал её из этих мыслей. Резкий. Негромкий, но настойчивый. Марфа вздрогнула, обернулась. Сердце забилось быстрее. Кто это может быть? Матвей и Савелий ушли — может, в библиотеку, может, к Мирославу. Эли тоже не было. А может, это она вернулась? Марфа поднялась и пошла к двери. Стук повторился. Чуть громче. Она положила руку на засов. Помедлила. И открыла.

На пороге стояла молодая девушка в красивом бирюзовом платье. Волосы её были аккуратно уложены, на шее — тонкая серебряная цепочка. Она улыбнулась — вежливо, но с той особенной сдержанностью, которая бывает у прислуги знатных домов.

— Извините, — сказала она. — Тут живёт девушка из Ольховки? С прекрасным голосом?

Марфа смутилась. Но тут же вспомнила: вчера, в палатах, дама с тёмными волосами пригласила её спеть. Она обещала. И вот — за ней пришли.

— Да, это я, — ответила Марфа.

— О, замечательно, — улыбнулась девушка. — Если вы готовы, прошу пройти в экипаж. Леди Власта ждёт вас. Она показала рукой на повозку, стоявшую у дома. Запряжённая парой вороных лошадей, с кучером на облучке, она выглядела нарядно и строго одновременно. Марфа посмотрела на неё, потом на девушку, потом — на дом. Ребят не было. Эли не было. Она оставалась одна.

— Конечно я готова, — сказала Марфа и подумала что вчера даже не представилась ей.

Она вышла, прикрыла за собой дверь и пошла к повозке. Девушка в бирюзовом платье — за ней. Кучер помог Марфе подняться. Она села на мягкое сиденье, обитое тёмной кожей. Девушка села напротив.

Лошади тронулись. Копыта застучали по мостовой. Дом воеводы остался позади. Повозка свернула на широкую улицу, ведущую вверх. К тем самым палатам, где вчера звучала песня.

Карета катилась по широкой улице, поднимаясь всё выше, туда, где дома становились больше, а улицы — тише. Здесь уже не было базарного шума, не сновали торговцы с корзинами, не бегали дети. Здесь жили те, кто мог позволить себе тишину.

Наконец кучер остановил лошадей. Марфа выглянула в окно и замерла. Перед ней стоял дом. Не просто дом а особняк. Трёхэтажный, сложенный из светлого камня, с высокими окнами, застеклёнными не слюдой, а настоящим стеклом. Над входом — кованый козырёк, увитый резьбой. Крыша — из тёмной черепицы, с двумя трубами и флюгером в виде птицы. Вокруг — небольшой сад в котором росли розы. Кусты, подстриженные ровно, с аккуратными бутонами, которые даже в осеннюю пору умудрялись цвести.

К дверям вела широкая лестница с перилами из кованого железа. У подножия стояли двое слуг — в тёмных кафтанах, с белыми перчатками на руках. Они не смотрели на Марфу. Смотрели сквозь неё. Как на что-то, что они привыкли видеть, но не привыкли замечать. Девушка в бирюзовом платье вышла первой и подала Марфе руку.

— Прошу, — сказала она. — Леди Власта ждёт вас на втором этаже.

Марфа поднялась по ступеням. Двери открылись сами — ещё один слуга, ещё один невидимый жест. Внутри дом был ещё красивее, чем снаружи. Мраморный пол, зеркала в золочёных рамах, люстры из хрусталя. Пахло розами и воском. И тишиной.

Она поднялась по широкой лестнице, устланной ковровой дорожкой. Второй этаж встретил её длинным коридором с высокими дверями. Девушка в бирюзовом остановилась у одной из них и постучала.

— Войдите, — раздался голос изнутри. Голос, который Марфа уже слышала.

Дверь открылась. Комната была просторной, светлой, с окнами на город. У окна стоял стол, за которым сидела женщина с тёмными волосами. Она была в том же тёмно-синем платье, что и вчера, с той же строгой причёской. Рядом с ней на столике лежала книга, а в руке она держала чашку с чаем. Увидев Марфу, она отставила чашку и улыбнулась — той самой улыбкой, которая не сходила с её губ вчера.

— А, вот и ты, — сказала она. — Проходи, садись.

Марфа шагнула в комнату. Дверь за ней закрылась.

— Прошу прощения, — начала Марфа, чувствуя, как смущение всё ещё сковывает её. — Вчера я даже не представилась вам. Как нехорошо с моей стороны! Меня зовут Марфа. Марфа Введенская.

Власта посмотрела на неё с мягкой, почти тёплой улыбкой. Хотя в глубине её глаз всё ещё таилось что-то, чего Марфа не могла разгадать.

— Не переживай, — сказала Власта. — Ведь я тоже тебе не представилась. Власта Мартынова.

Она сделала лёгкий жест в сторону столика.

— Будешь чаю?

— Не откажусь, — ответила Марфа.

Она села за стол. Власта налила в чашку чай — тёмный, ароматный, с лёгким запахом трав и чего-то ещё, неуловимо сладкого. Подала Марфе. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Рука Власты была холодной.

— Как ты себя сегодня чувствуешь? — спросила она, садясь напротив.

— Намного лучше, — ответила Марфа. — Спасибо.

Она отпила чай. Тёплый, вкусный.

— Расскажи от куда обладательница такого прекрасного голоса к нам приехала? — с улыбкой спросила Власта.

— Как уже говорила, я из Ольховки — Начала Марфа.

— Мы жили там с братом, мамой и папой. Это красивая деревня с прекрасными жителями. Лес и поля дают много пищи, в реке много рыбы.

Власта слушала, не перебивая. Её глаза, тёмные и глубокие, были устремлены на Марфу с той внимательностью, которая бывает у людей, привыкших читать между строк.

— Как интересно, — сказала она, когда Марфа замолчала. — А что же привело тебя в Новгород?

Марфа помедлила. Всего на мгновение. Но этого мгновения хватило, чтобы Власта заметила.

— Мы с братом... путешествуем.

— Как необычно, — удивилась Власта, и в её голосе прозвучала искренняя, почти детская нотка. — А как же родители отпустили вас так далеко?

Марфа помолчала. Искала, что сказать. Внутри всё сжалось. Она не хотела лгать. Но и правду говорить было нельзя — не этой женщине.

— А мы давно их не видели, — сказала она наконец. — Они... они тоже ушли путешествовать.

Она подняла глаза и поймала взгляд Власты. И в этом взгляде было что-то такое, от чего у Марфы по спине пробежал холодок. Тревога. Настоящая, глубокая тревога. Будто Власта знала больше, чем показывала. Или догадывалась.

Марфа тут же поспешила добавить, будто пытаясь успокоить не только Власту, но и себя:

— Да вы не подумайте плохо. В деревне за нами присматривали. Мы как одна большая семья. Бабушка Агафья и тётушка Прасковья. Она и научила меня петь.

Власта медленно кивнула. Но её взгляд не смягчился. Наоборот, стал ещё более острым. Ещё более проницательным. Она поставила чашку на стол и чуть подалась вперёд.

— Бабушка Агафья, — повторила она. — Тётушка Прасковья. И мама с папой, которые «ушли путешествовать».

Она помолчала. И потом спросила — тихо, но так, что каждое слово упало в тишину, как камень в воду:

— Марфа, а мама с папой вам что-нибудь рассказывали про вашу родню?

Марфа смутилась. Странные вопросы задаёт эта дама. Слишком странные. Слишком личные.

— Нет, ничего не говорили. Впрочем... когда-то давно мама рассказывала, что её бабушка служила у князя при дворе.

Власта встала и подошла к окну. Её силуэт чётко выделялся на фоне светлого неба. Она молчала долго. Так долго, что Марфа начала слышать собственное сердце — оно колотилось где-то в горле.

— Видишь ли, в чём дело, Марфа, — начала она наконец, не оборачиваясь. — Я пригласила тебя сюда отнюдь не для того, чтобы слушать песни.

Марфа почувствовала, как закололо всё тело. Тревога поднималась откуда-то изнутри, из самого живота, растекалась по рукам, по ногам, по спине. Она сидела, не в силах пошевельнуться. Не в силах вымолвить слово.

Власта повернулась. Медленно. И в её глазах — тёмных, глубоких — было что-то такое, от чего Марфе захотелось исчезнуть. Не злоба. Не ненависть. А боль. Старая, застарелая, как незаживающая рана.

— Раз уж твоя мама не удосужилась рассказать тебе о твоих близких, — продолжила Власта, и голос её дрогнул, — видимо, столь глубока была обида. О них расскажу тебе я.

Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. И остановилась прямо перед Марфой.

— Наша бабушка, Марфа, служила при дворе князя. Это правда. Поэтому у нас, маленьких детей, была возможность находиться в княжеских палатах, играть в игрушки, которые были недоступны другим детям. Редкая удача для детей того времени.

Власта томно взглянула в окно. Её взгляд стал отсутствующим, будто она смотрела не на улицы Новгорода, а куда-то в прошлое. Далеко. Туда, куда не было возврата.

— Мы жили в Слободе, — продолжила она, и голос её стал мягче, будто она сама не заметила этого. — Отец торговал, мать занималась рукодельем. Нам всего хватало. Но мы с твоей мамой всё чаще убегали в палаты — к бабушке. И к детям знатных вельмож. Сначала нас гоняли. Потом привыкли. Потом... стали своими.

Она улыбнулась. Тень улыбки. Едва заметная.

— Ты бы видела, как танцевала твоя мама. Её грация, её движения... Она ловила взгляды. Сводила с ума многих молодых людей. Но она не замечала их. Танцевала для себя. Для музыки. Для неба, которое было над нашими головами.

Власта тихо рассмеялась. Но смех этот был не весёлым, а скорее тёплым. Как будто она на мгновение вернулась туда — в те дни, когда мир был проще, а сёстры — вместе.

— Как мы любили балы, — сказала она. — Как мы любили эти вечера. Музыку. Свет свечей. Запах духов. Шёлк, который скользил под пальцами. Молодых людей, которые смотрели на нас с восхищением. Мы были молоды. Мы были счастливы. По-настоящему. Вдвоём.

Она замолчала. Налила чай в чашки. Протянула одну Марфе. Та слушала заворожённо. Она никогда не слышала этого от матери. Никогда.

— Мама никогда не говорила об этом, — сказала она тихо.

Власта подняла на неё глаза. И в них — тёмных, глубоких — мелькнула боль. Острая, как игла.

— Конечно, — сказала она, и голос её стал твёрже. — Она решила вычеркнуть это из своей жизни. Из вашей жизни. Всё это. Балы. Палаты. Меня.

Она поставила чашку на стол. Чуть громче, чем следовало.

— Потому что в её жизни появился он. Эта деревенщина. Я не знаю, что произошло между ними. Но Марья стала отдаляться. Всё реже посещала балы. Всё реже общалась с другими девушками. Пропадала то в лесу, то в библиотеке, то не пойми где. С этим книжным червём.

На её лице было видно явное отвращение. Не наигранное. Настоящее. Старое, как сама обида.

— Я пыталась говорить с ней. Пыталась направить её на верный путь. Но она не хотела слушать. Он словно околдовал её. Забрал из дома. Навсегда.

Власта замолчала. Взяла чашку. Но не отпила. Просто держала в руках. Как будто искала в ней опору.

— Закончилось тем, что мы сильно повздорили. И в пылу гнева я сказала ей слова, о которых жалею до сих пор.

Она подняла глаза на Марфу. И в этом взгляде была не только боль. Было раскаяние. Настоящее. Глубокое.

— Я сказала, что мне жаль быть её сестрой.

Она помолчала.

— Она ответила тем же.

Власта взяла паузу. Долгую. Слишком долгую. И Марфа видела, как что-то в этой женщине — сильной, надменной, холодной — дрогнуло. Как маска на мгновение сползла, обнажив под собой не злобу, а рану. Старую. Незаживающую.

— И уехала с ним. В деревню. Больше мы никогда не виделись.

Она поставила чашку. Медленно. Осторожно. Как будто боялась разбить не фарфор, а что-то внутри себя.

— Я не знаю, что с ней стало. Не знаю, жива ли она. Не знаю, где она. Я знаю только одно: она выбрала. Его. Деревню. Ту жизнь. И оставила меня здесь. С моей правотой. С моим одиночеством.

Власта посмотрела на Марфу. Прямо. Не отводя взгляда. И в этом взгляде не было больше ни холода, ни надменности. Была уверенность.