Марфа да Матвей. Книга вторая

— Вот именно, — кивнул Мирослав. — Видимо, они нашли способ. Князь Туры запросил у нас помощи в решении этого вопроса. И мы поможем. Потому что если это не прекратить сейчас — эти дикари будут угрожать безопасности всех княжеств.

Он снова взял кружку, сделал глоток, потом поставил её на стол и помолчал. Когда заговорил снова, голос его стал тише.

— Но с этим более-менее всё понятно. Чего не скажешь о юге Новоземья.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Там творится что-то странное. Мы натыкались на разрушенные и заброшенные деревни. Люди просто уходили, бросая всё, что нажили. А некоторые деревни выгорели дотла. Раньше такого не встречалось.

Девушки молча переглянулись. Марфа почувствовала, как внутри снова поднимается то самое холодное чувство, которое она испытала, когда впервые увидела Лихо.

— В одной деревне мы встретили девушку, — продолжал Мирослав. — Она была не в себе. Кричала, что лес забрал её близких. И боялась каждого шороха. Мы усилим патрулирование этих территорий и выясним, кто разоряет деревни. Завтра соберём вече в княжеских палатах и обсудим эти вопросы.

Он поднялся из-за стола. В его движениях чувствовалась усталость.

— Ну а сейчас, с вашего позволения, юные леди, я отправлюсь отдыхать.

— Конечно, пап, — сказала Эли, поднимаясь вместе с ним.

Марфа тоже встала.

— Добрых снов, — сказала она.

Мирослав кивнул им обеим и направился к лестнице. Его тяжёлые шаги стихли наверху, и в комнате стало тихо. Только потрескивали свечи да где-то за окном шумел вечерний Новгород.

Эли и Марфа остались вдвоём. Девушка опустилась обратно на стул и посмотрела на Марфу. В её глазах читалось что-то новое — не насмешка, не любопытство, а внимание. Настоящее.

— Ты слышала? — спросила она тихо. — Лес забирает близких. Деревни горят. Люди уходят.

Марфа кивнула. Она слышала. И понимала больше, чем хотела бы.

За окном уже было темно. Марфа лежала в кровати, глядя в потолок, и перебирала в голове события этого дня. Сон не шёл к ней. Слишком много всего — библиотека, видение, разговор с Мирославом. Слишком много вопросов без ответов.

Внизу послышалось движение. Потом — тихий топот по лестнице. Дверь в комнату осторожно приоткрылась, и на пороге показались две тени. Матвей и Савелий. Они задержались в библиотеке до поздней ночи.

Марфа приподнялась на локте.

— Ребят, вы чего так долго? — спросила она полушёпотом.

— Ты чего пугаешь? — вздрогнул Савелий, не ожидавший услышать кого-то так поздно.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Матвей, подходя ближе.

— Хорошо, — ответила Марфа. — Ну рассказывайте, чего узнали.

Ребята разделись и легли на свои кровати. Матвей начал полушёпотом, чтобы никого не разбудить:

— На самом деле о Китеже прямого текста нет. Всё разбросано в разных источниках. Как пазлы. Приходилось искать и собирать воедино.

— И, конечно, на это уходит много времени, — добавил Савелий, укладываясь на подушку.

— Но вот что нам удалось найти, — продолжил Матвей и достал Марфин блокнот с записями.

Он зажёг лмпадку и раскрыл его на странице, где мелким, аккуратным почерком Марфы были выписаны обрывки текстов, даты, имена, названия. Матвей провёл пальцем по строчкам и начал читать вслух — тихо, размеренно, как читают что-то важное, что нельзя забыть:

— «И был град, что стоял на берегу озера Светлояр. И был он велик и богат. И правил там князь Юрий Всеволодович. И пришёл враг, и не сдался град. И ушёл он под воду. И стал невидим для злых, но открыт для чистых сердцем».

Матвей посмотрел на Марфу.

— «Ушёл под воду и стал невидим», — повторил он медленно. — Ничего не напоминает, Марф?

Марфа смотрела на него, пытаясь вспомнить. В голове проносились образы: чёрная вода, полупрозрачные дома на сваях, огни, висящие в воздухе. Она замерла. Потом прошептала:

— Болото. Поселение на болоте. У Водяного.

— Именно, — кивнул Матвей, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который появлялся, когда он находил ответ. — Град ушёл в Межмирье. А озеро скрыли в лесах и болотах так, что никто не смог найти к нему дорогу.

— Водяной говорил, что их не видели, пока грань не истончилась, — продолжила Марфа, и голос её окреп. — Что они существуют на границе миров. Это же так похоже. То есть нам нужно искать ответы у Водяного?

— Я думаю, да, — ответил Матвей. — Он владыка воды. Он должен знать.

Савелий, лежавший на соседней кровати, приподнялся на локте.

— А вам не кажется странным, ребят, — сказал он, — что целый город ушёл под воду? Это же неспроста. О каких-то подобных случаях нигде не упоминается. Китеж — единственный. Как будто в нём было что-то, что делало его особенным.

Матвей подхватил:

— Как будто там что-то прятали.

В комнате повисла тишина. Густая, как смола. Свеча почти догорела, и её пламя бросало на стены длинные, дрожащие тени.

Марфа нарушила её первой.

— Печать? — сказала она вопросительно.

Все переглянулись.

— Что мы вообще про них знаем? — спросил Савелий.

Матвей сел на кровати, обхватил колени руками.

— Их три, — начал он. — И они спрятаны. Одна — в Белом Бору. Остальные — неизвестно где. Но если в Китеже печать... — он помедлил, — тогда его исчезновение после нападения выглядит логичным. Они не просто спасали город. Они спасали печать.

— Или прятали её, — тихо сказала Марфа.

— Это только наши догадки, правдунам ещё предстоит выяснить, — подытожил Матвей. — Завтра продолжим поиски, а сейчас — спать, — сказал Матвей, задувая свечу.

Но в темноте снова раздался голос Марфы:

— Ребят... вдруг сказала она.

— Сегодня вернулся папа Эли. И он рассказывал жуткие вещи.

Тишина стала напряжённой. Савелий, уже почти уснувший, открыл глаза.

— В княжествах неспокойно, — продолжила Марфа, и голос её звучал твёрдо, без тени сомнения. — Горят деревни. Ребят, это не закончилось на Ольховке. Оно продолжается. Нужно что-то с этим делать.

Матвей задумался. Он лежал, глядя в потолок, и в темноте было слышно, как он медленно дышит.

— Что мы сделаем? — сказал он наконец. — Из записей мы знаем, что навьих можно бить громовым оружием. Но для этого нужно добыть железо. А как мы это сделаем?

— Мирослав сказал, что завтра состоится вече, — продолжила Марфа. — На котором будут решать вопрос, связанный с этим. Мы можем рассказать им правду.

— Нам не поверят, — оборвал её Савелий.

— Ну хотя бы попробовать заручиться поддержкой Мирослава! — настаивала Марфа. — Матвей, пожалуйста. Люди гибнут. Деревни горят. Мы должны хоть что-то сделать. Мы ещё найдём Китеж и отца, но мы должны помочь людям сейчас.

Матвей смотрел на сестру. Долго. В темноте он не видел её лица, но чувствовал её взгляд.

— Савелий прав, — сказал он наконец. — Нам не поверят.

Марфа хотела возразить, но он продолжил:

— Но мы можем попробовать.

— Должны попробовать, — повторила Марфа.

— Завтра мы поговорим с Мирославом, — сказал Матвей. — И если получится попасть на вече — расскажем им правду. Всю правду. О Нави, о волколаках, о том, что мы видели. Они могут не поверить. Но они должны услышать.

— А если не поверят? — спросил Савелий.

— Тогда мы пойдём своим путём, — ответил Матвей. — Но мы хотя бы попробуем.

Он помолчал и добавил:

— А теперь давайте поспим. Завтра будет трудный день.

Никто больше не спорил. Тишина снова заполнила комнату. Марфа закрыла глаза.

Утро в доме Эли началось тихо. Солнце только поднялось над крышами Новгорода, и его свет пробивался сквозь слюдяные окна, ложась на пол тёплыми пятнами. В кухне пахло кашей, хлебом и травами — Эли уже успела развести огонь и поставить на стол нехитрый завтрак.

Марфа сидела за столом, обхватив кружку обеими руками. Она выглядела уставшей — под глазами залегли тени, движения были медленными, будто она не спала всю ночь. Так оно и было. Видения возвращались. Сад, цветы, голос, зовущий её по имени. Она не говорила об этом Матвею и Савелию. Только Эли знала — по взгляду, по тому, как Марфа смотрела в одну точку, по тому, как вздрагивала от каждого шороха.

Матвей и Савелий уже сидели за столом. Матвей уже доедал, Савелий намазывал мёд на хлеб. Они переговаривались вполголоса — о вчерашнем дне, о том, что нашли в библиотеке, о том, что ещё предстоит найти.

В этот момент дверь в зал отворилась, и на пороге появился Мирослав. Он был уже не в дорожной одежде, а в простом домашнем кафтане, но всё равно выглядел внушительно — высокий, широкоплечий, с тёмной бородой и спокойным, внимательным взглядом.

Ребята поднялись.

— Доброе утро, — сказал Матвей.

— Доброе, — отозвался Мирослав, проходя к столу.

— Матвей, Савелий, — сказала Эли, кивнув на отца. — Это мой отец, Мирослав. А это мои друзья.

— Очень приятно, — сказал Мирослав, и в его голосе не было той суровости, которая слышалась вчера. — Мне тоже приятно. Дочь говорила, что ты хороший лучник, Матвей?

Матвей смутился, но в то же время ему было приятно.

— Она преувеличивает, — ответил он, опуская взгляд.

— Не скромничай, — усмехнулась Эли. — Я видела, как ты стреляешь.

Мирослав сел за стол, налил себе воды, взял ломоть хлеба. Некоторое время он молчал, глядя на ребят. Потом его взгляд скользнул по стене, где висела коллекция оружия — мечи, кинжалы, старый лук, пара щитов. Он кивнул в ту сторону.

— Матвей, как тебе коллекция оружия?

Матвей обернулся, посмотрел на стену. И впервые за всё утро в его глазах зажглась искра — не настороженность, а интерес.

— Я впечатлён, — сказал он честно. — И видом, и качеством стали. Особенно тот меч, что справа. У него баланс необычный. И заточка... — он помедлил, подбирая слова. — Она не просто острая. Она правильная.

Мирослав приподнял бровь.

— Ты разбираешься в стали?

— Немного, — ответил Матвей. — Я учился у кузнеца. В Ольховке. Его звали Кузьма. Он говорил, что сталь — это не просто металл. У неё есть характер. И если её неправильно заточить — она будет резать не так, как надо.

— И как же надо? — спросил Мирослав, и в его голосе послышался интерес.

— Смотря для чего, — ответил Матвей, и в его голосе появилась уверенность. — Для рубки — один угол. Для реза — другой. Для того, чтобы держать удар — третий. Если сделать одинаково — меч будет либо тупым, либо хрупким. Всё зависит от того, что ты хочешь от оружия.

Мирослав молчал. Потом улыбнулся — не широко, одними уголками губ.

— Хороший кузнец тебя учил, — сказал он. — И ты хороший ученик. Это видно.

Они позавтракали в тишине, но в этой тишине не было неловкости. Когда трапеза закончилась, он поднялся из-за стола и направился к двери.

— Элислава, — сказал он, оборачиваясь. — Я на вече. Буду поздно.

Он посмотрел на дочь с той самой улыбкой, которую редко кто видел, — тёплой, отеческой.

— Я был бы рад вкусному ужину.

— Хорошо, пап, будет сделано! — Эли улыбнулась в ответ, и в её голосе не было ни капли той дерзости, к которой привыкли ребята. Только тепло.

Мирослав уже открыл дверь, когда из-за стола прозвучало:

— Мы идём с вами.

Он обернулся. За столом стоял Матвей. Прямой, спокойный, но в глазах — решимость, которую невозможно не заметить.

— Позвольте идти с вами, — сказал он. — И выступить перед князем и дружиной.

Мирослав нахмурился.

— Что? О чём ты говоришь? Вече — не место для простого люда.

— У нас есть информация, которая может вам помочь, — твёрдо сказал Матвей.

— И что же это за информация, парень? — спросил Мирослав, и в его голосе послышалось не раздражение, а скорее усталое любопытство.

Матвей переглянулся с Марфой. Она едва заметно кивнула. И он сказал:

— Мы знаем, что происходит с деревнями в Новоземье.

Мирослав поменялся в лице. Улыбка исчезла, взгляд стал острым, как лезвие.

— Откуда?

— Наша деревня была сожжена, — ответил Матвей. — Мы чудом спаслись. Эта информация может быть полезна. Я должен рассказать об этом князю.

Мирослав молчал. Долго. Смотрел на Матвея так, будто взвешивал его — не на весах, а на чём-то более глубоком. Потом перевёл взгляд на Марфу, на Савелия, снова на Матвея.

— Ну хорошо, — сказал он наконец. — Я не обещаю, что тебя выслушают. Но пойдёмте.

Ребята засобирались быстро. Марфа накинула платок, Савелий поправил топор на поясе, Матвей натянул жилет. Эли вышла их проводить. Она смотрела на брата и сестру, и в её глазах было что-то новое — не тревога, а что-то похожее на уважение. Они вышли на улицу. И в тот же миг над Новгородом поплыл гулкий, низкий звон. Колокол. Тот самый, что созывал знатных и влиятельных глав родов на вече. Он звонил размеренно, торжественно, и от этого звука воздух, казалось, дрожал.

Царские палаты встретили их гулом голосов и запахом воска, дубовых балок и старого камня. Зал, где проходило вече, был огромен — не меньше, чем библиотечный. Высокие своды поддерживали колонны из тёмного мрамора. Свет лился через узкие окна-бойницы и от множества свечей в кованых подсвечниках, и от этого казалось, что воздух в зале дрожит, как от зноя.

Перед массивной дубовой дверью, украшенной резьбой и железными полосами, стояли лавки. На них сидели те, кто не был допущен внутрь, но ждал решения. Савелий и Марфа устроились на краю, поближе к стене. Савелий сидел спокойно, сложив руки на коленях, но в его взгляде читалась настороженность. Марфа время от времени отвлекалась — мимо них по коридору то и дело проходили дамы в красивых кружевных платьях, и она невольно провожала их взглядом. Шёлк, бархат, ленты, жемчуг — всё это было так не похоже на её жизнь, что она смотрела, как на чудо.

А Матвей не мог найти себе места. Он ходил туда и сюда — от двери к окну, от окна к лавке, — и каждый раз, когда доносился очередной всплеск голосов из-за двери, он останавливался и прислушивался. Волнение его было заметно: пальцы сжимались в кулаки, челюсть напряжена, взгляд — как у охотника перед прыжком.

— Матвей, — окликнула его Марфа тихо. — Сядь. Ты уже всех перепугал.

— Я не могу сидеть, — ответил он, не останавливаясь. — Там решается всё. А мы здесь, как… — он не договорил.

— Как те, кто ждёт, — закончил Савелий. — Ничего, потерпи. Рано или поздно дверь откроется.

Матвей остановился, посмотрел на дверь. Она была огромной, тяжёлой, и за ней звучали голоса — приглушённые, но страстные. Кто-то спорил. Кто-то доказывал. Кто-то, возможно, уже смеялся над тем, что им расскажут.

— А если не откроется? — спросил Матвей тихо.

— Откроется, — сказала Марфа и, помолчав, добавила: — Ты сделал всё, что мог. Остальное — не в нашей власти.

Матвей ничего не ответил. Он снова принялся ходить, и его шаги эхом отдавались в длинном, гулком коридоре. Мимо проплыла ещё одна дама — в голубом платье с серебряной вышивкой. Она задержала на них взгляд, чуть дольше, чем следовало, и что-то прошептала своей спутнице. Марфа сделала вид, что не заметила.

А за дверью всё гудело. И время тянулось медленно, как смола.

После долгого ожидания дверь наконец открылась. Из-за неё показался паренёк в светлых одеждах — худой, быстрый, с пером за ухом. Многие в коридоре привстали. Парень оглядел собравшихся и произнёс:

— Матвей?

— Да, это я, — ответил Матвей, и голос его, вопреки волнению, прозвучал ровно.

— Проходи.

Матвей шагнул к двери. Марфа и Савелий поднялись следом, но паренёк тут же выставил руку:

— Проходит один.

Марфа замерла. Савелий сжал кулаки. Но спорить было не время.

— Удачи, — тихо сказала Марфа.

— Всё получится, — добавил Савелий.

Матвей оглянулся на них, коротко кивнул и шагнул в зал. Зал был огромен. Высокие своды терялись в полумраке, и только свет от сотен свечей в кованых подсвечниках разгонял тьму под потолком. Стены были обшиты тёмным дубом, и на них висели знамёна — не только гербы четырёх княжеств, но и родовые стяги великих семей Новоземья. Пол был выложен полированным камнем, и шаги Матвея гулко отдавались в этой торжественной тишине.

В центре зала, на возвышении, стоял трон. Не простой — вырезанный из цельного ствола векового дуба, с высокой спинкой, украшенной резьбой. На подлокотниках — изображения медведя и сокола. На троне сидел князь Мстислав Светозаров.

Ему было около пятидесяти. Седые волосы, длинная борода, спокойные, глубокие глаза. Он не выглядел грозным. Но в его осанке, в том, как он держал руки, в том, как смотрел, чувствовалась сила. Не та, что кричит и размахивает мечом. Та, что знает: слово, сказанное вовремя, сильнее удара.

Справа от трона стоял воевода — Мирослав. Он был спокоен, но его взгляд, устремлённый на Матвея, был внимательным, как у человека, который ждёт, что скажет тот, кого он привёл. Слева от трона стоял княжеский советник — сухой, высокий старик в тёмной рясе, с длинными седыми волосами и пронзительным взглядом. Он держал в руках свиток и, казалось, был готов в любой момент возразить или уточнить. По бокам зала, вдоль стен, стояли длинные дубовые столы. За ними сидели главы великих родов Новоземья. Справа — трое. Слева — четверо. Все они были в ярких одеждах: парча, бархат, вышивка золотом и серебром. На пальцах — перстни с самоцветами, на плечах — меховые накидки. Они смотрели на Матвея с разными выражениями: кто с любопытством, кто с насмешкой, кто с холодным безразличием. Но все — с ожиданием. Тишина в зале была такой, что слышно было, как потрескивают свечи. Матвей остановился перед возвышением по центру зала. Мстислав чуть наклонил голову, и в зале мгновенно стало тихо. Даже свечи, казалось, перестали потрескивать.

— Это Матвей, — сказал князь, и его голос, негромкий, но властный, разнёсся по залу. — Он чудом спасся из деревни, которая была сожжена. Расскажи нам, Матвей, что ты видел. Кто сжёг твою деревню?

Все взгляды обратились на него. Матвей чувствовал это давление — тяжёлое, как камень на плечах. Но он взял себя в руки. Выдохнул. И начал.

— Моя деревня — Ольховка. И соседняя с ней Дубровка. Они были сожжены за одну ночь. Силами не из нашего Явного мира.

По залу прокатился шёпот. Кто-то переглянулся, кто-то нахмурился.

— Уважаемое вече! — продолжил Матвей, и голос его окреп. — То, что я скажу, сложно поверить. Но прошу — выслушайте до конца. Деревни уничтожают волколаки и существа из Нави.

— Что за бред? — послышалось сбоку. Матвей не обернулся.

— Грань между Навью и Явью стирается, — сказал он. — Они выходят в Явь, чтобы уничтожить нас. И добраться до Прави.

— Молодой человек! — раздался голос из-за стола слева. — Здесь решаются серьёзные вопросы, а вы рассказываете нам сказки!

В зале поднялся гул. Голоса становились громче, кто-то уже смеялся.

— К порядку, господа! — рявкнул Мирослав, и гул стих. Но напряжение осталось.

Воевода посмотрел на Матвея.

— Ты уверен в том, что ты говоришь?

— Уверен, — ответил Матвей, и в его голосе не было ни капли сомнения. — И я не отрекусь от своих слов. Я понимаю, сейчас вам кажется, что это сказки. Но то, что происходит, не прекратится. Оно будет лишь усугубляться, если не начать действовать сейчас!

— Молодой человек, — заговорил один из глав родов, сидевший за столом слева. Он был грузен, красен лицом, и в его голосе звучала снисходительная уверенность. — Вы явно переслушали сказок в своей деревне. Мирослав, я более чем уверен, что там действует просто банда разбойников. Нужно послать пару отрядов дружины — и разобраться с ними. А эти сказки — бред деревенщины!

В зале снова поднялся гул. Кто-то засмеялся, кто-то закивал.

— Молодой человек, вы, я смотрю, из деревни? Оно и видно. В городах дети в игрушки играют, а в деревнях — в леших да волколаков. Вот и вырастают с верой в сказки!

И тогда Матвей повысил голос. Так, что перекрыл гул.

— Вы можете посылать сколько угодно дружины! — сказал он, и его голос ударил по залу, как молот по наковальне. — Но вспомните мои слова, когда поймёте, что те, кого вы посылаете, — уже не вернутся!

В зале притихли. Улыбки исчезли. Матвей обвёл взглядом собравшихся.

— Их не берёт обычное оружие! Им не вредят заговоры и руны! Вы ничего не сможете с этим сделать! Люди будут пропадать, деревни — гореть. А потом пропадёте и вы!

— Что вы себе позволяете! — воскликнул кто-то.

— Мирослав, кого ты сюда привёл?! — раздались возмущённые голоса.

— Господа, прошу тишины! — воскликнул Мирослав, и в его голосе впервые зазвучала сталь.

Матвей стоял, не двигаясь. Он знал, что перешёл черту. Но отступать было некуда.

— Матвей, — сказал Мирослав, и в его голосе слышалась усталость. — Это всё, что ты хотел сказать?

— Нет, — ответил Матвей.

В зале снова послышались насмешки.

— Заканчивайте этот цирк, Мирослав!

— Да послушайте вы! — выкрикнул Матвей, и в его голосе была такая ярость, что даже насмешники замолчали. — Громовое железо! Единственное, что может им навредить!

Он выхватил Клык и протянул его перед собой. Лезвие блеснуло синеватым, холодным светом. По залу прокатился вздох.

— Громовое оружие! — сказал Матвей. — Нужно добыть металл и сделать как можно больше!

— Громовое железо? Простите, юноша, но это... как его... из бабушкиных сказок? Может, ещё и Жар-птицу прикажете искать?

Мирослав подошёл к Матвею, взял Клык, повертел в руках, поднёс к свету свечей. Лезвие отразило пламя, но не жёлтым, а синим — и от этого отблеска по лицу воеводы скользнула странная тень.

— Действительно, необычный сплав, — произнёс Мирослав, подходя ближе.

Он вернул Клык Матвею. Посмотрел на князя. Тот кивнул.

— Спасибо, Матвей, — сказал Мирослав. — За предоставленную информацию.

Он помолчал и добавил, так, чтобы слышали все:

— Мы обсудим это. А пока — ты свободен.

Матвей кивнул. Убрал Клык в ножны. Развернулся и пошёл к двери. Он чувствовал спиной взгляды — насмешливые, злые, любопытные. Но он не оборачивался. Он сделал то, что должен был.

Матвея не было долго. Слишком долго. Марфа и Савелий сидели на лавке у массивной двери, и время тянулось так медленно, что казалось, будто его кто-то нарочно растягивает, как тесто.

Савелий сидел, облокотившись на колени, и смотрел на дверь. Иногда он вставал, делал пару шагов, снова садился. Потом сказал, ни к кому не обращаясь:

— Всё получится. Матвей умеет говорить. Умеет убеждать. Даже если не поверят сразу — задумаются.

Марфа кивнула, но ничего не ответила. Она чувствовала, как стены зала давят на неё. Слишком высокие, слишком тёмные. Воздух был густым, пропитанным воском, потом и чем-то ещё — старым, тяжёлым. Ей стало душно. Словно её заперли в сундук.

— Я прогуляюсь, — сказала она, поднимаясь. — Поищу воды. Или просто пройдусь. Здесь... тяжело.

Савелий поднял на неё глаза.

— Только не заплутай, — усмехнулся он, но в голосе была тревога. — А то будешь потом бродить по палатам, как привидение. Князь увидит — и решит, что у нас в Ольховке не только волколаки, но и духи.

Марфа слабо улыбнулась.

— Я быстро.

Она пошла вдоль коридора. Шаги её гулко отдавались в тишине. Мимо проплывали всё те же дамы в кружевных платьях, всё те же стражники в блестящих доспехах. Марфа шла, не глядя по сторонам. Ей нужно было воздух. Хотя бы глоток. Коридор повернул. Потом ещё раз. Она вышла в небольшую галерею с узкими окнами. За ними был вечерний Новгород — тёмный, с редкими огнями. Она подошла к окну, приложила ладони к холодному стеклу. И вдохнула. Медленно, глубоко. Стало немного легче. Она стояла у окна, прижав ладони к холодному стеклу, и дышала. Медленно. Глубоко. И в этой тишине, в этом полусумраке галереи, до её ушей донеслись слабые нотки. Женский голос. Красивый, тонкий, как паутина на ветру. Он лился откуда-то из дальних палат, и в нём было столько тепла и света, что Марфа невольно прислушалась. Она пошла на голос. Ноги сами несли её по коридору, мимо колонн, мимо закрытых дверей. Песня становилась всё громче, всё яснее. И вот она повернула за угол. Ещё за один. И замерла.

Перед ней раскрылся зал. Не такой огромный, как тот, где проходило вече, но всё же просторный. Свет лился откуда-то сверху, мягкий, тёплый. В центре зала стояла девушка в длинном платье цвета весеннего неба, с распущенными светлыми волосами, и пела. Голос её был чистым, как родник, и в нём слышалась такая тоска и нежность, что у Марфы перехватило дыхание.

Вокруг девушки, на мягких скамьях и подушках, сидели другие леди — в кружевах, шёлке, с жемчужными поднизями. Они слушали. Молча. Не шевелясь. И в их глазах было что-то, похожее на умиротворение.

Марфа стояла в проходе. Она не могла двинуться. Песня заворожила её. Она давно не слышала ничего столь красивого и тонкого. Словно кто-то взял её собственную душу и превратил в звук. И она не заметила, как начала подпевать. Тихо. Едва слышно. Но её голос — низкий, тёплый — вплелся в мелодию, как вторая нить в узор. Девушка, что пела, на мгновение запнулась. Её глаза расширились. Она услышала. И её взгляд нашёл Марфу в полумраке прохода.