Последний Волхв

Разум Всеслава затуманился. Образы Веселины, матери, отца, тепла родного очага – все, что еще сохранялось в его воспоминаниях – растворялось, замещаясь одной всепоглощающей мыслью: «Тишина. Покой. Дуб. Вода. Забвение...». Он чувствовал, как его страх, его сомнения, сама его воля к жизни уступают место сладкой, парализующей апатии. Шаг к старой лодке, поросшей мхом за долгие годы простоя, казался не опасностью, а освобождением. Лишь где-то на самом дне сознания, как крошечная искра в ледяной пустыне, теплилось смутное ощущение обмана, подпитываемое жалобным скулением медведя и ледяным холодом тоски, сжимавшим сердце.

Ноги, тяжелые и чужие, несли его к воде, к зыбкой кромке, где топкая грязь с мокрым чавканьем все глубже и глубже принимала его босые ступни. Холодная береговая жижа обвила щиколотки, и это прикосновение несло не отвращение, а леденящее обретение покоя. Неожиданно его взгляд скользнул по гипнотической глади у самых ног и замер.

Рядом с его собственным отражением – проступили лики. Они возникали неясно, словно написанные дымом на бархате ночи. Десятки, может, сотни женских лиц, растворенных в бездонной тьме озера. Их бледность была мертвенной, фосфоресцирующей, как гнилушки во мраке. Они были бледными пятнами в черной пустоте. Но страшнее бледности были глаза. Вернее, то, что их заменяло: бездонные глазницы, чернее самой озерной пучины. Ни зрачка, ни белка – лишь абсолютная, всепоглощающая тьма, смотревшая сквозь Всеслава в бесконечность собственной скорби. В них не было злобы, лишь окаменевшая, вечная тоска, застывшая на пороге между мирами. Из темных ореолов вокруг лиц струились волосы. Но не живые пряди – черные водоросли, склизкие ремни тины, стонущие тени. Они колыхались в незримом течении, медленно, гипнотически, прикованные невидимыми канатами к самому дну этого водяного гроба. И от них, от этих призрачных ликов, исходила та самая песня тоски. Каждый их лик был нотой в этом похоронном гимне, наполняя воздух атмосферой невыплаканных слез, оборванных жизней, несказанных слов. Они были немым хором забвенного Озера.

Как не странно, но их вид не отпугивал, а напротив резонировал с тоской, взращенной мелодией в его собственной израненной душе. Пустые глазницы манили. В них читался немой зов: Разве ты не видишь? Мы – как ты. Усталые. Обиженные судьбой. Разве не хочешь покоя? Разве не хочешь перестать чувствовать? Приди. Здесь тихо. Здесь нет боли. Здесь только мы... и вечный сон под сенью Дуба...

Скрываемые темной водой, бледные руки, казалось, тянулись к его отражению, не чтобы утащить, а чтобы обнять, принять в холодное, безмолвное сестринство.

Глубокий, яростный рев Потапыча, прервал сладкий яд песни. Всеслав, уже поднявший ногу, чтобы ступить в прогнившую лодку, на мгновение замер, но было уже поздно. Его воля была сломлена, а разум пленен. Он видел, как огромная лапа медведя, в порыве спасительной ярости, обрушилась на ветхие доски. Древесина с хрустом, похожим на хруст ребер, разлетелась на щепки, но это не могло остановить Всеслава, полностью попавшего под власть «Тихих». Он сделал широкий шаг и по шею погрузился в воду.

Ледяной удар обжег все тело, вышибив из легких воздух. Но странно – через мгновение холод перестал быть мучительным. Он стал… обволакивающим. Убаюкивающим. Черная вода приняла его в свои маслянистые объятия, и песня, теперь звучащая уже не над ним, а внутри него, зазвучала чище, громче, сладостнее. Он не плыл – его тело само, повинуясь гипнотическому ритму, двинулось вперед, к одинокому Дубу-Стражу, чьи ветви теперь казались распростертыми руками.

Вдруг из глубины, из самой кромешной тьмы, растекающейся под ним, потянулись прикосновения. Сначала это было едва уловимо – легкое, скользкое касание о ногу, будто проплыла крупная рыба. Потом – холодные пальцы, обвившие запястье, жидкие и невесомые, но с неожиданной силой. Еще – чьи-то невидимые пряди волос, липкие, как водоросли, обвились вокруг шеи, мягко, но настойчиво утягивая вниз. Это были те же ледяные пальцы, что коснулись его когда-то у солнечной реки, но теперь не предостерегающе, а властно, требовательно. Он чувствовал, как десятки рук хватают его за одежду, за волосы, за кожу. Они не рвали, не тянули резко – они обволакивали, опутывали шелковыми путами тоски, увлекали в прохладную, безмолвную пучину, сулящую вечный покой. Вода вокруг него забурлила от их незримого движения, и в ушах зазвенело от нарастающего давления. Он уже почти не боролся, готовый открыть рот и вдохнуть черную сладость забвения. И в этот миг, когда последняя искра сознания уже готова была угаснуть, на мертвом Дубе, в самом центре его могучего ствола, меж голых, скрюченных ветвей, вспыхнули глаза. Два огромных, горящих угля. Те самые глаза. Что следили за ним из чащи в ночь бегства, что пылали янтарным огнем в чаще. Те же, что видел его отец. Но теперь они горели не отстраненным любопытством, или дикой яростью. В них пылала необоримая, древняя воля. Властная и безраздельная. В них был молниеносный гнев и в то же время – приказ. Они смотрели не на Всеслава. Они смотрели сквозь него, в саму толщу черной воды, в самое сердце скопища «Тихих».

И тут случилось необъяснимое. Прикосновения исчезли. Мгновенно, будто их и не было. Давящие путы, опутавшие его тело, растворились. Вода, только что кипевшая от незримых тел, стала абсолютно гладкой, спокойной и… мертвой. Песня, заполнявшая собой вселенную, оборвалась. Не затихла, не смолкла – ее выключили. Воцарилась оглушительная, звенящая тишина, тяжелее и страшнее любого звука. Давление исчезло. Хор вечной тоски умолк, придавленный одним лишь взглядом.

Всеслав, вдруг снова ощутивший леденящий холод и жгучую нехватку воздуха, инстинктивно рванул вперед. Его движения стали легкими, свободными. Ничто более не отвлекало и не тянуло вниз. Он плыл, тяжело дыша, через внезапно покорную воду, к одинокому островку земли у подножия Дуба.

Наконец его пальцы впились в вязкую, илистую почву, он с трудом выкарабкался на берег и рухнул на колени, сотрясаясь от кашля и дикого, животного ужаса, который наконец-то прорвался сквозь пелену наваждения.

Он был на клочке суши, у корней исполина. Позади простиралась абсолютно черная, безмолвная гладь озера. Перед ним – грубая кора мертвого Дуба-Стража. А где-то высоко над головой, в чаще ветвей, таился тот Взгляд, что одним лишь своим появлением усмирил саму бездну. И теперь он, Всеслав, сидел у его подножия – спасенный, но плененный окружавшей темной гладью. На смену сладкому соблазну забвения пришел новый, чистый и острый, как лезвие, страх перед неведомой силой, в чьей власти он оказался.

С другого берега, сквозь звенящую тишину, донесся яростный рев. Всеслав, весь мокрый и дрожащий, поднял голову. Потапыч метался у кромки воды, как призрак, обезумевший от бессилия. Его могучая туша вздымалась и опускалась в порывах дикой ярости, лапы взметали фонтаны черной жижи, но ступить в воду он не смел. Казалось, сама древняя сущность озера, сама его проклятая святость выстраивала незримую, но непреодолимую стену между зверем и мальчиком. Его рев был полон не только ярости, но и щемящей тревоги, отчаяния стража, нарушившего свой долг. Он чувствовал, что потерял своего подопечного, и эта потеря жгла его сильнее любого огня.

Но Всеслав уже почти не слышал его. Его сознание, очищенное ледяной водой и шоком от «Взгляда», было приковано к тому, что возвышалось перед ним. К странному дубу. Ствол исполина вблизи казался не просто мертвым – он был вечным. Кора, потрескавшаяся и почерневшая, напоминала окаменевшую кожу какого-то невообразимо древнего существа, заснувшего, но не умершего. От него исходило не излучение жизни, не сок, бегущий по жилам, а нечто иное – глубинная, незыблемая сила, холодная и непреложная, как закон мироздания. Он не жил в мире растений. Он существовал в ином измерении бытия.

Всеслав, повинуясь непонятному инстинкту, робко протянул руку вперед, коснулся его и внезапно ощутил нечто. Не умом, а каждой клеткой своего существа. Этот дуб не был деревом. Он был проводником. Мощной, исполинской жилой, соединяющей миры. Его корни, без сомнения, уходили не просто в ил этого проклятого озера – они пронзали самый низ Нави, впитывая ее леденящие, мертвенные соки. Его голые ветви, вздымающиеся к звездам, пронзали слой Яви и тянулись выше, к самой Прави, к холодным, непостижимым эфирам, где обитают боги. Он стоял как ось, как мировая колонна, и через его окаменевшую плоть непрерывно, неумолимо текли силы – вниз и вверх, вверх и вниз. Текли энергии созидания и разрушения, порядка и хаоса, жизни и смерти, смешиваясь в нем в некий вселенский ток, недоступный пониманию смертных. И ему, Всеславу, только что позволили коснуться этого. Не просто доплыть до острова. Коснуться самой этой связи. Причаститься к этому ужасающему, божественному механизму мироздания. То прикосновение «Тихих» в воде, тот ледяной ужас, а затем – карающий и милующий Взгляд, усмиривший саму бездну… Это был ритуал. Испытание. Или милость. Его, мальчика, отметили. Не просто выбрали. Ему открыли дверь, куда заперта дорога пахарю, воину, даже волхву, знающему лишь обряды, но не суть.

От этой мысли по коже побежали ледяные мурашки. Его охватила смесь благоговейного ужаса и слепой покорности. Он чувствовал себя ничтожно малым, букашкой, приползшей к подножию исполинского алтаря, на котором вершатся судьбы миров. Ему было не по себе. Не от страха физической расправы, а от осознания, что его жизнь, его боль, его страх – всего лишь песчинка в часовом механизме, масштабов которого он не мог объять.

Он сидел на холодных корнях, укоренившихся в Нави, под кроной, тянущейся в Правь, и чувствовал, как по его жилам течет не кровь, а ледяной ток откровения. Он был больше не Всеслав, мальчик из поселения. Он был избранным, принесенным к подножию Древа-Стража, и путь назад, в простую человеческую жизнь, был для него навеки закрыт.

Он ошарашенно посмотрел вверх, но увидел не просто рассыпанные по бархату ночи звезды. Небо раскрылось перед ним как гигантский свиток, испещренный огненными письменами судьбы и знания. И в него, в его сознание, в самую душу, хлынул поток. Это был не звук, не голос, не образы. Это было чистое знание, холодное и ясное, как вода горного источника. Оно стекало в него, как дождь в подставленную чашу, заполняя каждую клеточку, выжигая остатки детских страхов и наивных представлений о мире. Это была память. Не его личная, а память земли, память крови, память тысячелетий, накопленная бесчисленными поколениями его предков, тех, кто еще помнил истинные имена ветра и травы.

Отныне он знал, что твари, пугавшие его по ночам в бабушкиных сказках, – не злобные чудовища, жаждущие человеческой крови. Домовой – не вредитель, а строгий хранитель очага, следящий за порядком и ладом в семье. Леший – не похититель детей, а неукротимый дух-хозяин чащи, хранитель ее законов, карающий тех, кто приходит в лес с дурным сердцем, с жадностью, или неуважением. Кикиморы и русалки – не исчадия ада, а духи стихий, порожденные тоской по утраченному, не нашедшие покоя, и потому требующие к себе особого, осторожного отношения, знака признания их власти над болотом, или омутом. И «Тихие», едва не утянувшие его в свою холодную семью… Они были стражами границы. Вечными плакальщицами на рубеже миров, чья песня была не зовом смерти, а предостережением, проверкой на прочность, напоминанием о ценности жизни и тепла.

Все они были старше. Невообразимо старше человека. Они – первозданные стражи порядка, установленного задолго до того, как человек срубил первое дерево. Они не ненавидят людей. Они равнодушны к ним, как горный поток к травинке на своем пути. Но они следят. И через страх – самый древний и действенный инструмент обучения – они заставляют род человеческий помнить о своем месте. О том, что нельзя оскорблять землю, которая кормит. Нельзя брать у леса больше, чем необходимо. Нельзя забывать, что мир полон сил, не подчиняющихся ни копью, ни огню.

Поток знаний иссяк так же внезапно, как и начался. Звезды снова стали просто звездами. Но Всеслав лежал, парализованный тяжестью обретенного понимания. Детство в нем было мертво. Сожжено дотла этим ледяным пламенем истины. Его тело осталось прежним – худощавым, детским. Но внутри сидел старец. Мудрый, усталый, видевший изнанку миров и познавший их суровые, неумолимые законы. В его глазах, широко распахнутых и отражавших теперь всю глубину ночного неба, плескалась многовековая тоска и спокойная, безрадостная ясность волхва.

Он больше не принадлежал себе. Его «я», его желания, его личная судьба – все это растворилось, как утренний туман. Он был проводником. Живым сосудом. Посохом, который взяли в руку силы, правящие миром, чтобы через него доносить свое слово до глухих ушей человечества. Он был их устами, их волей, запечатанной в оболочку ребенка.

Когда он наконец смог пошевелить онемевшими членами и подняться, опираясь на шершавую кору Дуба-Стража, его движения были уже иными – медленными, полными недетской уверенности и невероятной тяжести. Он повернулся к тому берегу, где все еще метался в ярости и отчаянии его верный проводник. Потапыч, встретив его взгляд, вдруг замер. Рев оборвался. В глазах зверя, способного видеть суть, отразилось не узнавание своего попутчика, а благоговейный ужас и безмолвное понимание. Он смотрел не на мальчика. Он смотрел на того, кто пришел. И в тишине проклятого озера прозвучал беззвучный приговор: детство с его играми окончено. Началась служба. Служба силам, которых Всеслав не призывал, но которые сами выбрали его.

Он медленно поднялся с холодной земли. Отныне каждый мускул, каждое сухожилие повиновалось не инстинкту, а глубокой, холодной воле, что теперь пульсировала в нем вместо крови. Он обернулся к исполинскому Дубу, этому безмолвному стражу миров, и склонил голову в безмолвной, исполненной понимания благодарности. Благодарности за боль, за ужас, за дарованное знание, что оказалось тяжелее любой ноши. Это был не поклон раба, а кивок усердного ученика, принявшего урок от вечного учителя.

Затем он развернулся и шагнул в черную воду. Но на сей раз ее ледяное прикосновение не обожгло, а обновило. Вода не была больше враждебной стихией, она стала родной средой, понятной и прозрачной до самой сути. Он чувствовал каждое ее движение, каждый ток, каждую вибрацию, как рыба чувствует речное течение. Он не плыл – он словно двигался по ней и она уступала ему дорогу, чувствуя в нем своего.

Неожиданно из глубин темной бездны явились «Тихие». Их бледные лики возникали по обе стороны от него, но больше не неся в себе ужас и соблазн. Их пустые глазницы были обращены на него с безмолвным, глубоким почитанием. Они не тянули его вниз. Они очищали ему путь. Их скользкие, невесомые руки не хватались за него, а мягко подталкивали, направляли, ускоряя движение к берегу. Они были свитой духа, возвращающегося в свой удел, немой стражей, отдающей честь тому, кто прошел испытание и был признан. Их печальная песня окончательно умолкла, уступив место торжественной, звенящей тишине признания.

Вот и берег. Его ступни коснулись твердой почвы. Потапыч, все это время, замерший в напряженном ожидании, издал тихий, сдавленный звук. Его яростное безумие угасло, сменившись благоговейным трепетом. Огромный зверь, хозяин лесов, склонил свою могучею голову, коснулся мокрого лба мордой и склонился к его стопам в немом, глубоком поклоне. Отныне он видел не мальчика, с которым делил путь, а носителя. Проводника силы, перед которой склоняется все живое.

Всеслав в последний раз обернулся. Озеро лежало перед ним – черное, безмолвное, увенчанное своим мертвым стражем. Но теперь он видел его истинный лик. Это не было проклятым местом. Это было сакральное сердце мира, неприкосновенное святилище, где сходились нити Яви, Нави и Прави. Место силы, столь же древнее и грозное, как сама вселенная. Оно не пугало – оно требовало благоговения. И ему, Всеславу, было даровано знать это. И помнить, что дорога сюда закрыта для прочих. Для тех, чье сердце не готово принять истину, а ум – сломается под ее тяжестью.

Он положил руку на загривок склонившегося медведя. Прикосновение было спокойным, но властным.

— Пошли, — прозвучал его, тихий, но удивительно твердый, лишенный детских интонаций голос.

Буря

Их путь продолжился, уводя в самую глубь дремучей чащи, где вековые ели сплетали свои ветви в непроглядный терем, а воздух густел, наполняясь терпким ароматом хвои и влажной земли. Но дарованное озером знание не прибавило физических сил, и тело Всеслава, истощенное ледяной водой и духовной битвой, изнемогало под грузом нечеловеческой усталости. Ноги отказывались повиноваться, превращаясь в чужие, тяжелые колоды; каждый шаг давался с трудом, сквозь наваливающуюся слабость и туман в голове. Он едва переставлял ноги, спотыкаясь о корни, что теперь виделись ему не преградами, а жилами древней, спящей земли.

Потапыч, чья звериная чуткость улавливала малейшую перемену в состоянии спутника, замер. Обернувшись, он не выразил нетерпения — в его темных, умных глазах читалось лишь понимание. Медведь мягко толкнул Всеслава мордой в грудь, заставив остановиться, затем опустился на передние лапы и наконец лег на землю, подставив спину. Это был не просто жест — то был обряд, молчаливое признание права избранного на отдых и принятие своей новой роли.

Всеслав, не колеблясь, перекинул ослабевшую ногу через могучее тело и устроился в колыбели из бурой, теплой шерсти. Его охватило чувство глубокого, почти первобытного комфорта. Тепло огромного зверя, его ровное, мощное дыхание, поднимавшее и опускавшее спину подобно волне, создавало кокон абсолютной безопасности. Запах медвежьей шкуры — густой, терпкий, пропахший хвоей, медом и дикой землей — словно бальзамом успокоил остатки дрожи в теле. В этом тепле таяла ледяная хватка озера, уступая место животворной силе жизни.

Ощущение невесомости буквально окрыляло. Теперь не приходилось тащить измученное тело сквозь чащобу — он плыл над землей, как в надежной ладье, пока могучие лапы Потапыча бесшумно и уверенно прокладывали путь. Лес превратился в живой ковер, проплывающий под ним, а он сам стал наблюдателем, чье тело наконец-то могло отдыхать, пока путь продолжался. Его переполняла тихая, горячая благодарность — не за удобство, а за само это признание, за немую, глубокую заботу существа, в чьей власти было растерзать его, но которое теперь склонило перед ним свою дикую гордость. Он запустил пальцы в густую шерсть, чувствуя под ней напряжение могучей мускулатуры, и мысленно послал волну признательности. Потапыч в ответ издал глухое, урчащее ворчание — медвежий знак одобрения.

Прибывая в тепле и безопасности, взгляд Всеслава блуждал по ночному лесу, открывая для себя истинное чудо. Тот самый лес, что еще недавно казался скопищем ужасов, наполненным шепчущими тенями и голодными глазами, теперь раскрыл перед ним свой истинный лик. Он больше не боялся — он понимал. Понимал язык шелеста листьев — то была не зловещая ворожба, а беседа старых друзей. Видел в переплетении ветвей не ловушки, а узорчатую вязь, вышитую самой природой. Слышал вой волка вдали — и знал, что, то не угроза, а песня о границах владений, которую он теперь мог прочесть, как открытую книгу. Как он мог бояться этого раньше? Лес был его домом. Великим, древним, живым домом, полным своих законов и своих стражей. Леший был не чудовищем, а строгим, но справедливым хозяином этих чертогов. Прочие существа — не исчадиями тьмы, а его обитателями, каждый на своем месте, каждый исполняющий волю мироздания. Ночь была не временем зла, а временем иного, таинственного бытия, когда лес сбрасывал дневные покровы и являл свою настоящую, дикую и прекрасную суть. Он ехал на спине Господина Леса через его владения, и владения эти признали его не как гостя, а как своего. И от этого познания в его усталой, но просветленной душе распускался цветок тихой, безмерной радости и спокойствия.

Постепенно, синева небосвода над вершинами деревьев померкла и потемнела. Сперва это были лишь отдельные, рваные клочья туч, неспешно плывущие с запада, но вскоре они сплотились в единое, свинцово-серое полотно, нависшее над самыми макушками сосен. Воздух, еще недавно звонкий и прозрачный, загустел, стал спертым и влажным, наполняясь запахом озона и далекого дождя. Лес замер в тревожном ожидании. Притих даже ветер, будто затаив дыхание перед лицом неминуемого.

И вот, из-за дальних холмов, донесся первый глухой раскат. Не громкий, а словно подземный стон, пробудивший эхо в самих скалах. Вслед за ним, разрезая мрак на горизонте, полыхнула молния – слепая, белая зигзагообразная трещина в ткани мира. Лес ахнул, и с первой же секунды его облик переменился. Исчезла прежняя, мудрая безмятежность. Деревья, еще недавно казавшиеся дружелюбными великанами, напряглись, их кроны зашептались тревожно и по-новому – не беседуя, а предупреждая об опасности. Звериная жизнь притихла, попряталась, ушла в норы и под корни. Лес показал свой иной лик – не дома, а крепости, готовящейся к осаде стихии.

Гроза приближалась неумолимо, с каждым новым ударом грома, все более оглушительным, и каждой молнией, все более близкой и ослепительной. И наконец хлынуло. Не дождь, а сплошная стена воды, обрушившаяся с небес с такой силой, что казалось, рухнула сама небесная запруда. Ветер, до того молчавший, перешел в яростный, слепой шквал. Он гудел в ушах, хлестал мокрыми ветвями по лицу, гнул вековые стволы, и слышался треск – то ли сучьев, то ли могучего дерева, не выдержавшего напора и сломленного или вырванного с корнем. Мир растворился в хаосе воя, хлещущей воды и ослепительных вспышек.

Потапыч, не раздумывая, перешел на мощный, стремительный бег. Он не петлял между деревьями, а шел напролом, его могучая туша, как живой таран, расчищала путь сквозь хлещущие завесы дождя. Всеслав, пригнувшись к его шее, вцепился в мокрую шерсть, почти не видя ничего вокруг, кроме размытой водяной пелены и призрачных силуэтов деревьев, мелькающих в молниях.

И тут, словно сама земля сжалилась над ними. В боковой скале, поросшей мхом, зияло темное отверстие. Не глубокая пещера, но вполне достаточная для укрытия. Потапыч, не сбавляя хода, юркнул внутрь, и мгновенно оглушительный рев бури стих, сменившись глухим, приглушенным гулом снаружи.

Внутри было сухо, тихо и пахло сыростью, старой листвой и… миром. Пол пещеры был устлан густым, как бархат, слоем мха, мягким и упругим. Они стояли, отряхиваясь, с них ручьями стекала вода, образуя маленькие лужицы. Потапыч тяжело дышал, его могучий торс ходил ходуном. Затем, он с наслаждением и громко фыркая, повалился на мягкую подстилку.

Всеслав, дрожа от пережитОго и холода, рухнул рядом, прижавшись спиной к его горячему, влажному боку, уткнувшись лицом в густую, все еще мокрую, но уже согревающую шерсть. Тепло живого могучего тела начало быстро прогонять ледяной холод дождя. Снаружи бушевала стихия, грохотал гром, но здесь, в каменной колыбели, под защитой скалы и верного зверя, было тихо и безопасно. Дыхание Всеслава выровнялось, тяжелые веки сами собой сомкнулись. Последнее, что он слышал, было размеренное, мощное сопение медведя, сливающееся с отдаленным рокотом грома.

Неожиданное лакомство

Казалось прошло всего мгновение, когда леность сна начала отступать. Всеслав открыл глаза, и мир встретил его не яростным ливнем, а тихим, золотым сиянием. В отверстие пещеры, словно в раму, была вставлена картина ясного утра. Солнце поднялось уже высоко, и его лучи, пробиваясь сквозь кружево листвы, играли на каменном полу бликами-зайчиками и высушили влажную землю до состояния рассыпчатого, теплого праха. Воздух, промытый грозой, был чист и прозрачен, наполнен ароматом влажной хвои, прелой листвы и чего-то цветущего, сладковатого. Каждая песчинка, каждая травинка сверкала миллионами крошечных радуг в каплях еще не испарившейся росы.

Потянувшись, как малый котенок, Всеслав почувствовал под ладонью знакомую шершавую шкуру Потапыча. И в тот же миг из глубин медвежьего брюха донесся низкий, протяжный и совершенно отчетливый звук – настоящее ворчание пустых недр, похожее на отдаленный раскат грома, но куда более требовательный. К слову, и его собственный желудок отозвался тихим, но настойчивым предательским урчанием.

С улыбкой, Всеслав развязал свой скромный узелок, подарок Добравы. Остатки провизии выглядели сиротливо: несколько подсохших краюх хлеба, горсть сморщенных ягод и кусок вяленого мяса, больше похожий на щепку. Чисто символически он разломил мясную пайку пополам и протянул большую часть своему спутнику.

— На, великан, подкрепись, — сказал он, похлопывая медведя по боку.