Последний Волхв

Потапыч благосклонно обернулся, обнюхал предложенное своим влажным, бархатным носом, фыркнул и с видом глубочайшего презрения отвернулся.

Всеслав рассмеялся.

— Ну, извините, медка с малиной я не захватил.

Медведь лишь издал недовольное хрюкающее ворчание.

— Ладно, не кипятись, — Всеслав добродушно потрепал его по загривку. — Мои запасы тоже на исходе. Так что скажешь? Не пора ли нам на промысел?

От этих слов Потапыч мгновенно преобразился. Он вскочил на все лапы, отряхнулся и радостно заворчал, виляя задом так, что с него полетели клочья мха.

Всеслав усмехнулся и так же поднялся.

— Веди, о великий охотник.

С радостным фырканьем косолапый великан выскочил из пещеры.

Выйдя из каменного укрытия, они мгновение погрелись на солнышке, словно определяясь с дальнейшей стратегией. Могучий нос Потапыча начал вздрагивать, читая невидимые письмена лесных запахов. Вдруг он фыркнул, решительно ткнулся мордой в бок Всеслава — будто говоря «жди здесь» — и тяжелой, но стремительной рысью устремился налево, в густую чащу, и вскоре его бурая шкура растворилась в зелени и тенях.

Оставшись один Всеслав ощутил странное чувство. Не страх одиночества, а тихое, настойчивое влечение. Словно невидимая, теплая рука легла на его плечо и мягко, но неумолимо повела вперед, направо, туда, где лес стоял особенно густо. Он не раздумывал, не спорил — доверился этому внутреннему зову.

Тропа, по которой он пошел, была скорее звериной тропкой, и она привела его на поляну, где особенно яростно прошлась буря. Картина предстала одновременно разрушительная и величественная. Казалось, здесь сразились титаны. Мощные сосны и ели лежали, вывороченные с корнем, их гигантские, спутанные с землей корневища вздымались к небу, а кроны, еще недавно горделивые, бессильно простерлись по земле. Воздух был густо напоен хвойным, смолистым духом, но не свежим, а горьким — духом слома и смерти. Солнце, пробиваясь сквозь прорехи в пологе, ложилось на стволы золотыми платками, и в его лучах кружили миллионы пылинок и мошек, празднуя новое освещение этого места.

Повсюду лежали груды ветвей, похожие на огромные, брошенные гнезда, а земля была испещрена глубокими ранами — следами скользивших корней.

И вот среди этого хаоса его взгляд, ведомый тем же внутренним чутьем, зацепился за один из поваленных стволов. Не за сам ствол, а за то, что на нем держалось. На боковой его части, приподнятой над землей, висел большой, темно-серый, слепленный из воска и прополиса улей. Он был велик, размером с добрый горшок, и казался неживым, покинутым. Видимо, дерево, падая, содрало или раздавило его основание, и пчелы, лишившиеся защиты были вынуждены улететь искать новое пристанище, оставив свои припасы.

С затаенным дыханием, Всеслав подошел ближе. Осторожно, держась на почтительном расстоянии, он поднял длинную палку и ткнул ею в бок улья. Ни единого жужжащего стража не вылетело на защиту. Он постучал сильнее. Тишина. Лишь глухой стук по восковым стенам отозвался в воздухе. Его обуяла радость, горячая и стремительная. Он бросил палку и бросился к дереву. Улей сидел крепко, но несколько сильных рывков и тяжелая, душистая ноша оказалась в его руках. Неожиданный подарок был невероятно тяжелым, полным застывшего, темного меда. Сладкий, пряный, пьянящий аромат ударил в нос, заставив сглотнуть слюну.

Не раздумывая, и прижимая драгоценную находку к груди, Всеслав пустился бежать к тому месту, где расстался с Потапычем. Ноги сами несли по уже знакомой тропке, сердце колотилось от предвкушения. Воображение живо рисовало довольную морду его косолапого друга, счастливое ворчание при виде этого сладкого сокровища. Лес, еще недавно хранивший следы ярости стихии, теперь казался ему щедрым и бесконечно добрым дарителем.

Бежать с тяжелой ношей оказалось делом нелегким. Улей, налитый медом, оттягивал руки, а корни и ветки, усеявшие землю после бури, так и норовили подставить подножку.

Наконец Всеслав сбавил шаг, переводя дух. Кричать, подзывая Потапыча, он не решался — кто знает, какие уши могли проснуться в этом оживающем после грозы лесу. Вместо этого он пытался уловить хоть какой-то звук — топот тяжелых лап, хруст веток, знакомое сопение.

Но лес хранил тишину. Тогда Всеслав закрыл глаза и прислушался уже не ушами, а тем самым внутренним чутьем, что привело его к улью. Он мысленно представил Потапыча — его грузную, могучую фигуру, тепло его шкуры, упрямый нрав. И ноги сами понесли вперед, не по тропе, а напрямик, через папоротники и бурелом. Он шел сквозь чащу, внемля шепоту интуиции. И вот сквозь частую сетку ветвей он увидел движение. Крупное, темное. Всеслав продвинулся еще немного вперед и оказался на небольшой поляне, где замерев, едва не разразился диким смехом.

Открывшаяся картина была до того комичной, что все тревоги мигом испарились. Потапыч, великий и грозный хозяин леса, сидел на задних лапах посреди развороченной земли. Его морда и могучая грудь были перепачканы глиной и черноземом. Перед ним зияла свежая яма, а он мусолил какой-то грязный, неприглядный на вид корень, яростно обгладывая его с упорством голодного существа.

Всеслав, спрятав улей за спиной, сделал несколько шагов вперед.

— И это тот самый привереда, что воротил нос от гостинцев Добравы? — весело произнес он.

Медведь поднял голову. Его маленькие глазки сузились. Он что-то пробурчал себе под нос — явно ругательное на своем медвежьем наречии, с отвращением швырнул обглоданный корень и с новым рвением принялся рыть землю, демонстративно игнорируя насмешки. Но буквально через мгновение он замер. Его влажный черный нос задрожал, судорожно втягивая воздух. Медленно Потапыч поднял морду. В его глазах, еще секунду назад полных упрямого негодования, вспыхнул дикий, азартный, жадный блеск. Он уставился на Всеслава с немым, но красноречивым вопросом.

Всеслав невинно приподнял брови.

— Что такое? Тебе же не нравятся мои угощения. Продолжай свой пир, о великий землекоп. Найдешь, небось, червяка на десерт.

И тут Потапыч, этот громадный, могущественный зверь весь сжался, сделавшись моментально удивительно маленьким и жалким. Он жалобно заскулил, совсем как щенок, положил свою грязную морду на передние лапы и посмотрел на Всеслава взглядом, полным такой наигранной, но искренней скорби, что мальчик не выдержал и залился звонким, до слез, смехом.

— Ладно, ладно, простили тебя, обжора, — сквозь смех выдохнул он и, наконец, вытащил из-за спины свой трофей, с торжеством водружая тяжелый, душистый улей на землю прямо перед медведем.

Косолапый издал радостный, дикий рев, отшвырнул проклятый корень и всей своей мощью обрушился на лакомство. Мир для него сузился до размеров воскового горшка, полного золотого, липкого счастья. А Всеслав, смеясь, уселся рядом на корягу, глядя, как его грозный друг чавкает, обливается медом и урчит от блаженства.

Когда лохматый сладкоежка сполна утолил свое чревоугодие они продолжили путь. Потапыч шел впереди, и его движения обрели необычайную плавность и грацию. Он покачивал головой, облизывая сладкие остатки меда с морды, и издавал глубокое, довольное урчание, похожее на отдаленный перекат грома. Время от времени он оборачивался, чтобы посмотреть на Всеслава своими маленькими, сияющими глазками, и в этом взгляде читалась такая безмерная благодарность и привязанность, что сердце мальчика наполнялось теплом. Он был счастлив, что смог доставить радость своему громадному, но в душе простому и верному другу.

Они шли так еще некоторое время, и рутина пути — мерный шаг, шелест листвы, щебет пробудившихся после грозы птиц — начала навевать на Всеслава приятную усталость. Солнце уже клонилось к западу, отбрасывая длинные, косые тени, когда сквозь деревья блеснула и зазвенела вода. Чаща расступилась, открыв берег небольшой, но невероятно живой и шустрой речушки. Вода, еще взбаламученная вчерашним ливнем, неслась по каменистому ложу, пенилась и играла на перекатах, наполняя воздух свежим, энергичным гомоном.

Силы окончательно покинули Всеслава. Словно тетива лука, натянутая до предела, он вдруг ослаб. Не дойдя до берега, он рухнул на густой, изумрудный ковер прибрежной травы. Раскинув руки в стороны и уставившись в бездонное голубое небо, он громко, на весь лес, объявил:

— Всё. Я больше никуда не пойду. Я — пустой. Ни крошки внутри, ни полсилы в ногах. Или поспать, или поесть. Иначе я тут и останусь навсегда.

Он прикрыл глаза, подставив лицо ласковым лучам заходящего солнца и свежему, прохладному ветерку, что весело танцевал над водой. Растворившись в этом блаженстве - шепоте воды и травы он даже не заметил, как Потапыч, услышав его жалобу, замер на мгновение, а затем бесшумно, с внезапной целеустремленностью, скрылся в приречных зарослях.

Не прошло и десяти минут, как тихий шелест в кустах возвестил о возвращении Потапыча. Всеслав приподнялся на локте, и глаза его расширились от изумления. Из зарослей ивы появился медведь, и в его мощных челюстях, аккуратно, но уверенно, билась крупная, серебристая рыбина. Свежая, только что пойманная, она отливала на закатном солнце всеми цветами радуги, а с ее хвоста струилась вода. Явно не желая оставаться в долгу за медовое угощение, косолапый друг явился с идеальным ответным даром.

— Вот это скорость! — аж присвистнул Всеслав, вскакивая на ноги.

Он не стал тратить время на пустые восторги. Голод требовал действий. Быстро подобрав два подходящих кремня, он несколькими уверенными, резкими ударами высек сноп искр на заранее приготовленный пучок сухого мха и птичьего пуха. Тот вспыхнул оранжевым язычком, и вскоре на берегу уже потрескивал, набирая силу, аккуратный костерок. Ловко орудуя заостренной палкой, Всеслав приготовил трофей Потапыча на огне. Не прошло и 20 минут, как воздух заполнил несравненный аромат запеченной рыбы. С нетерпением сняв с импровизированного вертела дымящееся лакомство, он устроился на берегу и принялся уплетать его с таким блаженством, что, казалось, забыл обо всем на свете. Это был самый изысканный пир после всех скудных перекусов последних дней.