Последний Волхв

Опасное путешествие

Сумерки настигли их внезапно, словно незваный гость, перечеркивающий все планы. Еще час назад солнце золотило верхушки сосен, а теперь лес погружался в сизую мглу, где каждый звук обретал странное, растянутое эхо. Воздух стал тяжелым, пропитанным запахом прелой листвы. Бурое чудище, как прозвал его Всеслав, шло впереди, мощные лапы бесшумно ступали по подушке из мха. Иногда он останавливался, поднимал морду и нюхал воздух, заставляя Всеслава замирать в ожидании. Но сейчас медведь вел себя иначе - его плечи напряглись, а шерсть на загривке поднялась, будто от невидимого ветра.

— Что там? - прошептал Всеслав, протирая ладонью вспотевший лоб. Но его грозный спутник словно не заметил вопроса и лишь слегка замедлил шаг. Тропа тем временем становилась все уже, пока не превратилась в едва заметную звериную тропку. Ветви цеплялись за рукава, а под ногами вместо твердой земли появился зыбкий ковер из сфагнума, пружинящий при каждом шаге. Всеслав вдруг осознал, что не слышит привычных звуков леса - ни птичьего щебета, ни стрекотни насекомых. Только странное, настораживающее безмолвие. И вдруг он увидел вдалеке странную желтую точку. Она мерцала подобно светлячку в ночи. Потом еще одна. И еще. Вскоре перед ними танцевала целая россыпь огней - то сближаясь, то расходясь в причудливом хороводе.

— Деревня! - вырвалось у Всеслава, и сердце радостно екнуло. Он уже представлял, как войдет в теплую горницу, где пахнет хлебом и сушеными яблоками, как растянет усталые ноги на мягкой лежанке...

Но его свирепый спутник внезапно встал на задние лапы, перегородив путь. Двухметровая тень зверя легла на мальчика, а из груди вырвалось предупреждающее рычание - низкое, вибрирующее, от которого по спине побежали мурашки.

— Да что с тобой? - возмутился Всеслав, пытаясь обойти медведя, но тот неожиданно толкнул его грудью назад. В глазах зверя читалось нечто, заставившее мальчика замереть - не угроза, а предупреждение.

Огоньки между тем продолжали подразнивать своим причудливым танцем. Ветер донес странный звук - то ли детский смех, то ли шелест сухих листьев. А может, и вовсе нечто иное, для чего в человеческом языке не находилось слов.

Всеслав неосознанно потянулся к бусине на шее – она неестественно нагрелась, словно предупреждая об опасности. Но усталость, надежда на ночлег и что самое главное человеческое общество, которое могло избавить от похода к ненавистному старцу, оказались сильнее. Стоило косолапому проводнику на мгновение отвернулся, как мальчик ловко прошмыгнул мимо и помчался к манящим огням, к долгожданной безопасности...

Но не успел он сделать и десяти шагов, как земля ушла из-под ног. Всеслав не успел даже вскрикнуть. Холодная жижа хлюпнула под ногами, и в следующий миг он уже погружался по грудь в черную, вязкую массу. Болото обняло его цепкими объятиями, словно живое. Первый ужасный хлюпающий звук, первый пузырь воздуха, лопнувший у самого лица – и тело начало медленно, неумолимо погружаться.

— Помогите!

Голос сорвался в визгливый вопль. Руки инстинктивно взметнулись вверх, хватаясь за воздух, за пустоту. Болото было обманчиво мягким – не билось, не рвало, а просто... тянуло вниз, как тысяча крошечных рук, ухватившихся за одежду, за волосы, за кожу.

Пространство разрезал медвежий рев, от которого вздрогнули ветви на ближайших деревьях. Косолапый великан бросился вперед, но тяжелое тело тут же начало погружаться в трясину. Передние лапы почти мгновенно ушли по самые суставы, и зверь замер, понимая – еще шаг, и он тоже станет жертвой этого гиблого места.

Всеслав, ощущая приближение смерти судорожно забился. От чего еще быстрее начал погружаться в противную субстанцию. Зловонное болото уже подбиралось к подбородку, холодная жижа заползала за воротник, липла к шее.

А огоньки...

Они приблизились.

Теперь он видел их отчетливо – бледные, мерцающие, без век, без зрачков. Они плавали в воздухе, окружая его, будто десятки призрачных наблюдателей.

— Болотные огни, - слишком поздно осознал он, такие притягательные и такие коварные. Пальцы судорожно сжали болотную траву, но она рвалась, как гнилые нитки. В ушах звенело, в груди горело. Противная жижа уже поглотила подбородок, губы и стала забиваться в нос. Всеслав ощутил в ней отвратительный запах гнили – запах своей могилы и приготовился принять свою судьбу с честью. Но вдруг – голос. Не медведя. Не ветра.

Чей-то кого не было рядом. Словно сам леший пришел поиздеваться над ним.

— Держись...

Шепот раздался прямо над ухом, хотя вокруг никого не было. Всеслав замер. В следующее мгновение мир вздрогнул от оглушительного треска. Его бурый проводник, собрав всю свою мощь, вцепился когтями в молодую березу у края трясины. Дерево затрещало, заскрипело – и с громким хрустом рухнуло поперек болота, едва не задев Всеслава.

Паренек из последних сил вскинул руки. Пальцы впились в спасительный ствол дерева. Однако болото словно не хотело отпускать. Оно хлюпало, булькало, цеплялось за ноги, как нежить, не желающая расставаться с добычей. Но бурый силач уже тянул. Медленно. Неумолимо и хладнокровно. Весь его суровый вид показывал, что у этого проклятого болота против него нет ни единого шанса.

С каждым сантиметром Всеслав чувствовал, как холодная хватка топи ослабевает. И наконец – вздох. Воздух. Жизнь.

Он рухнул на твердую землю, облепленный черным илом, дрожащий, но живой.

Огоньки вспыхнули в последний раз – и погасли.

Руки, ещё сжимавшие ствол поваленной берёзы, дрожали, пальцы были ободраны, ногти забиты грязью. Лицо — бледное, как лунный свет, глаза — широко раскрыты, в них продолжал бродить ужас. Он лежал на спине тяжело дыша и зачарованно любовался вечерним небом совершенно потеряв счет времени. Постепенно дыхание выровнялось. Сердце, бешено колотившееся, успокоилось. Он пошевелил пальцами, потом ногами. Жив. Цел. На земле.

Он с трудом приподнялся на локтях. Волосы, слипшиеся от болотной грязи, свисали на лоб. Сбросив с лица тяжёлую прядь, он впервые посмотрел на своего спутника.

Медведь стоял в нескольких шагах, массивный, как валун, выросший из самой земли. Он, как и Всеслав был в иле — передние лапы чёрные до самых плеч, шерсть на груди слиплась, капли топи стекали с его морды, но он не дрожал, не жаловался. Он просто стоял, глядя на мальчика — не с гневом, не с жалостью, а с чем-то иным, глубоким и древним. Его маленькие глаза, обычно полусонные, теперь были ясны. В них читалась усталость. И упрёк.

Всеслав сглотнул. Горло пересохло. Ему хотелось сказать: «Спасибо». Хотелось крикнуть, заплакать, броситься к этому зверю и обнять его, как отца, как брата, как своего спасителя. Но слова застряли. Он просто смотрел взглядом полным покорности и благодарности.

Зверь лишь фыркнул. Громко. С отвращением. Будто сплёвывал с себя болото — и глупость мальчишки, что чуть не погубила их обоих. Затем он повернулся, тяжело, с достоинством, как король, покидающий поле битвы, и, не оглядываясь, двинулся вперёд — по узкой, почти стёртой тропе, что терялась в густой мгле.

Всеслав с трудом поднялся. Каждая кость ныла. Каждый шаг давался с усилием. Но он шёл. Шёл за этим бурым великаном, чья огромная тень падала на землю и покрывала его как щит. Он не оглядывался и не думал о доме. Он не вспоминал Веселину, мать, отца. Он просто шёл. И впервые он не боялся. Не потому что страх исчез, а потому что понял: рядом с этим зверем ему нечего бояться, а главное теперь он не сомневался – хозяин выбрал его и это не просто чья-то фантазия. Так есть.

Болотные огни больше не искушали. Лес замолчал. Только шаги. Только тёплое дыхание зверя рядом.

Новые приключения

Вечерние сумерки приготовились передать эстафету ночной тьме, воздух стал густым, а каждый вдох отдавался в груди прохладой. Лес, что ещё час назад шелестел листвой, словно мать, убаюкивающая дитя, теперь замолк. Ни шороха, ни птичьего крика — только тишина, плотная и тяжёлая.

Всеслав, не взирая на усталость и желание спать, шёл следом за медведем. Ноги утопали во мху, а глаза затуманивались. Он был измучен — тело ныло после борьбы с болотом, сердце сжималось от тревоги, а в голове всё ещё стоял голос, шепнувший: «Держись…»

Кто это был? Ветер? Дух? Или… что-то другое?

Тропа неожиданно свернула. Не просто свернула — исчезла. Перед ними раскинулся лес, но не тот, что был днём. Деревья стояли слишком прямо, как будто их вырезали из одного куска ночи. Кора блестела, как трава, покрытая росой на заре. Ветви не шевелились, даже под дуновением легкого ветерка. Но самое странное — тени. Они лежали криво. Падали не туда, куда положено от луны и звёзд, а будто росли из земли и тянулись вверх, к ветвям.

Всеслав остановился. Сердце заколотилось.

— Эй… — прошептал он, но голос не отозвался эхом. Он просто исчез, будто его проглотила тишина.

Косолапый проводник встал как вкопанный. Его уши напряглись, шерсть на загривке поднялась. Он не рычал. Не фыркал, а просто смотрел вперёд — туда, где между деревьями мелькнуло что-то. Фигура. Силуэт.

Та же самая рубаха. Те же босые ноги. Та же бусина на шее. Но глаза… Глаза были пустыми, как у мёртвой рыбы, выброшенной на берег.

Это был он. Другой Всеслав. Высокий, бледный, с лицом, вырезанным из воска. Он стоял на той же тропе, но с противоположной стороны — как в зеркале.

— Кто ты? — вырвалось у Всеслава.

Отражение не ответило. Оно лишь медленно подняло руку — и повторило его жест.

Всеслав сжал кулак. Отражение повторило его движение.

Он шагнул вперёд. Отражение сделало то же самое.

Он остановился. Оно — тоже.

— Это лесной дух, — прошептал он, вспоминая бабушкины сказки. — Двойник. Тот, кто забирает чужую судьбу. Кто живёт в тени, пока хозяин не умрёт…

Медведь вдруг зарычал — низко, хрипло, словно предостерегая: «Не подходи.»

Но Всеслав сделал шаг.

Двойник так же шагнул — и вышел из-под кроны дуба прямо на середину тропы.

Они находились лицом к лицу, разделённые лишь узкой полосой мха. Всеслав чувствовал, как холод идёт от этого существа — не мороз, а внутренняя пустота, будто внутри него только тьма.

— Зачем ты здесь? — спросил Всеслав дрожащим голосом.

Отражение открыло рот и заговорило его голосом.

— Ты боишься. Ты не хочешь идти. Ты хочешь домой. Я могу занять твоё место. Пойду к Радогосту. А ты… вернешься обратно.

Всеслав отшатнулся. На мгновение его охватила радостная истома – он сможет вернуться к матери, отцу, к Василине. Но слабость длилась лишь мгновение. Он тут же вспомнил Добраву, касание в воде, глаза в лесу, болото, Потапыча, как ласково он прозвал своего спутника после спасения.

— Нет! Я пойду сам! – твердо ответил он.

— Ты не веришь в себя. Ты дрожишь. Тебя могло напугать обычное болото. А я… я не боюсь. Я — твоя лучшая версия. Я — то, кем ты мог бы быть, если бы не был так слаб и пуглив.

Глаза двойника вспыхнули — и в них отразился лес, но не настоящий, а темный и зловещий. В нём горели дома. Кричали люди. Падали тела. И среди всего этого — он, Всеслав, в длинной рубахе, с посохом в руке, стоящий у костра среди склоняющихся перед ним и поклоняющихся ему толпы людей.

— Я — тот, кем ты можешь стать если только дерзнешь. Но ты боишься. Ты цепляешься за прошлое. За мать. За Веселину. За тепло печи. А это — не твой путь. Оставь его мне.

Всеслав пошатнулся. Перед глазами поплыли образы: мать, падающая у реки. Отец, кричащий в темноте. Веселина, машущая ему с порога. Его дом. Его детство. Его смех у костра.

Он схватился за бусину на шее. Она вновь потеплела, как накануне, перед болотом.

— Я не хочу забывать! — выкрикнул он. — Я не хочу быть тенью!

— Тогда отпусти, — прошептал двойник. — Отпусти, иначе лес тебя сожрёт. Как сожрал тех, кто не смог выбрать.

Всеслав посмотрел на медведя. Тот стоял, как страж у ворот загробного мира. Его глаза горели — не гневом, не предостережением, а интригующим ожиданием, словно желая предугадать действия Всеслава.

И тогда Всеслав понял. Он не должен бороться с двойником. Он должен отказаться от него и всего что связывало его с прошлой жизнью, чтобы стать совершенно иным человеком, которого не знает и возможно никогда не узнает из его прошлого, где он был Всеславом беззаботным веселым мальчишкой, любящим коротать время у речушки и делится сокровенным с Веселиной – своим единственным другом.

Он сорвал с шеи бусину.

— Прости, Веселина, — прошептал он, смахивая рукавом слезы с щеки и бросил бусину в болото у края тропы.

Она упала и тут же исчезла, будто её никогда и не было.

В тот же миг двойник вздрогнул. Его лицо исказилось. Глаза вспыхнули — и погасли. Он пошёл трещинами, как старая кора и с гулом рассыпался в пыль.

Лес зашумел. Ветер зашелестел листьями. Где-то неподалеку запыхтел ёж. Всё стало как прежде. Но Всеслав знал — он уже не тот, что был и никогда не сможет стать прежним.

Он поднял глаза на Потапыча. Тот смотрел на него. Не сердито. Не жалостливо. С уважением. Затем что-то проворчав на своем медвежьем, он развернулся и пошёл вперёд — туда, где тропа снова проявлялась.

Всеслав, склонив голову пошёл следом. Он больше не оглядывался, ибо позади осталось не только болото - позади осталась его прежняя жизнь. Впереди же только путь, у которого нет конечной точки.

Дуб-страж

После исчезновения двойника, Всеслава окутала густая тишина. Она не принесла облегчения, лишь подчеркнула пустоту в груди, в том самом месте, где еще мгновение назад висела бусина Веселины. Лес наконец словно выдохнул. Ветер снова зашелестел, листва затрепетала, а вдалеке раздался писк ночной птицы. Однако внутри Всеслава царила странная опустошенность. Он отдал частицу себя, частицу прошлого, и теперь шел вперед, ощущая себя легче и одновременно – до жути уязвимым. Потапыч не проявлял больше эмоций, или укора. Он просто тронулся в путь, его массивные лапы бесшумно ступали по подушке мха, уходящей вглубь леса, туда, где деревья смыкались еще плотнее, а воздух становился влажным и тягучим.

Шли долго. Усталость, накопившаяся после битвы с трясиной и душевной встряски с двойником, тяжелым свинцом налипала на кости. Ноги Всеслава заплетались, глаза слипались. Он мечтал лишь об одном – остановиться. Хотя бы на минуту. Хотя бы у воды, чтобы смыть липкую грязь болота и ледяной пот страха, все еще покрывавший его кожу.

Внезапно Потапыч замер и втянул воздух широкими ноздрями. Всеслав машинально последовал его примеру. Он тут же почувствовал резкую перемену. Запах прели и хвои сменился озерной сыростью, несущей прохладу и… странную, гнетущую тишину.

«Вода?» – с надеждой прошептал он про себя, протирая глаза. Медведь не ответил, лишь глухо хрюкнул и осторожно раздвинул лапой завесу плакучих ив, свисавших до самой земли.

Пространство перед ними развернулось неожиданно и зловеще широко. Они стояли на краю гигантской чаши, вырезанной неведомой силой среди вековой чащи. Озеро. Но какое-то… неправильное.

Вода была не синей, не зеленой, даже не серой. Она была черной. Не грязной, а глубокой, бездонной чернотой, как жидкий обсидиан, вылитый в каменное ложе. Поверхность ее была совершенно неподвижна. Ни ряби от ветерка, хотя воздух здесь был ощутимо холоднее, ни всплеска рыбы, ни даже пузырька воздуха. Абсолютная гладь, как зеркало темного неба, но лишенная жизни и движения. От нее веяло холодом, проникающим сквозь одежду, пробирающим до костей.

Берега были низкими, топкими, поросшими чахлым камышом, больше похожим на черные, обгоревшие спички. Земля под ногами превратилась в зыбкую, вязкую трясину, пахнущую гнилью и тиной. Никаких признаков человеческого присутствия – ни тропинок, ни причалов, ни следов костра. Только бесконечная черная вода и мрак леса, сжимавший озеро в гигантские объятия.

Над озером висело настоящее ночное небо – бесчисленные звезды, холодные и яркие, Млечный Путь, раскинувшийся серебристой рекой. Но отражение в черной воде было пугающе иным. Оно казалось ярче, четче, ближе. Звезды горели в глубине с неестественной интенсивностью, как раскаленные угольки на черном бархате. Это перевернутое небо выглядело не отражением, а параллельным миром, затягивающим взгляд в свою холодную, бездонную пустоту. Смотреть на него было одновременно завораживающе и страшно.

Именно тишина была самым гнетущим. Лес позади них еще жил – шуршанием, писком, шелестом. Здесь же царила абсолютная, мертвая тишина. Она была не просто отсутствием звука, а активной, давящей сущностью. Она обволакивала, глушила собственное дыхание, заставляла сердце биться гулко и тревожно в собственной груди, как барабан в пустом зале. Даже шаги медведя, ступившего на топкий берег, не издали привычного хлюпа – влажная земля лишь беззвучно прогибалась под его тяжестью.

Воздух был тяжелым и влажным, им трудно было дышать. Холод от озера пробирал насквозь, контрастируя с теплом, еще сохранившимся в теле после пути. Возникало чувство глубочайшей изоляции и древности. Казалось, это озеро существовало здесь всегда, с незапамятных времен, и все эти века хранило свою черную, безмолвную тайну. На душе стало тоскливо и тревожно, как перед лицом чего-то непоправимого и вечного. Желание просто умыться уступило место инстинктивному желанию отступить, вернуться в шумящий, живой лес.

Всеслав стоял, завороженный и подавленный, на краю этой черной бездны. Усталость куда-то ушла, сменившись леденящим вниманием. Потапыч издал рядом тихое, предостерегающее ворчание, его взгляд был прикован к центру озера, где на фоне звездного отражения чернел силуэт одинокого, мертвого исполина. Путь к Радогосту вел вперед, но эта черная гладь казалась непреодолимой преградой, за которой таилось нечто куда более страшное, чем болото, или двойник. Это было лицо самой Вечности.

Завороженный черной бездной, Всеслав медленно поднял взгляд к центру озера. Там, словно последний страж утонувшего мира, возвышался дуб. Но не живой великан леса, а его мертвая тень. Голые, скрюченные ветви, черные от вековой сырости, впивались в ночное небо, как костяные пальцы гигантского скелета, вцепившегося в края небесной чаши. Ствол, некогда могучий, был изъеден временем и водой, покрыт трещинами, похожими на шрамы, и наростами, напоминавшими застывшие слезы земли.

Внезапно Всеслав ощутил прикосновение Потапыча и тут же его сознание разорвалось от сотни образов и знаний которыми он не обладал. Оказалось, что задолго до его рождения, это место дышало святостью. Дуб-Страж был не просто деревом – он был алтарем под открытым небом. Сюда, к чистым тогда водам, приходили далекие предки его народа. Они приносили дары плодородной земле и щедрому лесу, возносили благодарности своим богам – грозному Перуну, мудрому Велесу, щедрой Макоши. Воздух звенел от священных гимнов, дымились жертвенные костры из душистых трав, трепетали на ветвях яркие ленты – обережные пояски и рушники, повязанные с благодарностью и надеждой.

А теперь… Лоскуты ткани на ветвях – вот все, что осталось от той поры. Но отныне это были не символы веры, а жалкие, истлевшие призраки былого. Выцветшие до грязно-бурого и серого, обвисшие, облепленные тиной, они болтались на мертвых сучьях, как траурные флаги над могилой забытой веры. Каждый клочок казался немым укором, криком души, вырванной из мира живых вместе с отвергнутыми богами.

Сама эта атмосфера висела над озером и дубом не просто печалью, а глубоким, леденящим негодованием. Казалось, сама земля, вода и воздух пропитаны яростью отвергнутых духов предков и богов. Это была не тихая скорбь, а гулкое, подавляющее возмущение. Холод исходил не только от воды, но и от этой невидимой, всепроникающей обиды. Она сжимала сердце ледяной рукой. Дуб, некогда связующий мир людей и мир духов, стал монументом предательства, магнитом, притягивающим не хвалу и благодарность, а отчаяние и вечную немую скорбь.

У самого основания исполина, в местах, где черная вода лизала его корни, на полузатопленных камнях проглядывали древние руны. Они словно были выбиты не рукой человека, а, казалось, самой силой веры давно ушедших поколений – спирали, трезубцы, переплетенные змеи, символы солнца и плодородия. Архаичные и почти стертые временем, но по-прежнему явственные и ощущаемые. Подобно заклятиям, забытым, но не утратившим силу. Как последнее предупреждение, высеченное в камне теми, кто еще помнил истинных хозяев лесов и вод, и чей гнев теперь витал здесь, невидимый и всесильный.

Потапыч стоял неподвижно. Он не рычал, не фыркал, а лишь издавал тихий, протяжный стон, полный глубокой скорби. Его медвежья душа, прибывающая куда ближе к древним духам леса, чем человеческая, явственно чувствовала святость этого места и всю тяжесть кощунства, его погубившего. Он опустил голову, шерсть на загривке встала дыбом, но не от ярости, а от негодования перед человеческим предательством. Его лапа мягко, но неумолимо преградила Всеславу путь к воде, ибо глубина душевной пропасти, накопившейся в этом месте, была способна засосать сильнее любой трясины.

Неожиданно из черной пучины, прямо из-под корней Дуба, поднялся первый, едва различимый звук. Не голос, а скорее стон. Глубокий, низкий, полный невыразимой тоски и... упрека.

Тишина, повисшая после первого леденящего вздоха озера, оказалась лишь временным затишьем.

Затем родилось нечто иное. Сначала это был не голос. Не мелодия. Это был шелест. Как будто тысячи сухих листьев просыпались на дне бездонного колодца. Шелест, который не слышали уши, но чувствовали кости – низкая, гудящая вибрация, поднимающаяся из самых черных глубин, прямо из-под корней Дуба-Стража. Она пробежала по воде, но не нарушила ее зеркальной неподвижности. Вместо этого задрожали отражения звезд в черной бездне. Они замерцали искаженно, как пламя свечи на сквозняке. Эта вибрация коснулась и Всеслава. Она вошла не через уши, а через ступни, впитанная зыбкой топью берега, поднимаясь по ногам, заполняя живот и сжимая грудную клетку. И тут, шелест преобразился. Он стал... вздохом. Глубоким, протяжным, женским. Полным такой невыразимой тоски, что у Всеслава перехватило дыхание. Вздох повторился. И еще. И вот уже они переплелись, образуя нечто большее. Не песню, ибо не было слов, а звук, мелодия, сотканная из стонов ветра, блуждающего меж деревьев, плача ребенка, потерявшегося в темном лесу и шепота умирающего, лежащего на смертном одре.

Она лилась над черной водой, не имея видимого источника, будто само озеро запело своим нутром, а Дуб служил резонатором для этого похоронного гимна.

Этот звук обволакивал. Он проникал под кожу, заполнял уши мягким, но неумолимым гулом. По спине Всеслава побежали ледяные мурашки, не от страха, а от пронзительной, вселенской грусти. В груди заныло, как от самой дорогой потери. Глаза сами собой наполнились влагой, но слезы не текли – они застывали ледяными крошками где-то внутри. Во рту появился горький привкус полыни и пепла.

Вместе с тем мелодия не пугала. Она соблазняла. В ее пронзительности была странная, гипнотическая сладость. Она шептала без слов, обращаясь прямо к усталой, израненной душе мальчика: «Видишь эту тяжесть? Видишь эту боль? Это правда мира. А там, у Дуба... Там тишина. Там покой. Там нет ни страха пути, ни тоски разлуки, ни гнева богов. Там только вечный покой. Подплыви... Отдохни... Забудь...»

Желание сделать шаг к воде, найти истлевшую лодку и оттолкнуться от берега стало не желанием, а потребностью. Ноги сами понесли Всеслава вперед, к зыбкой кромке.

Потапыч зарычал. Но это был не предупреждающий рык, а стон агонии. Медведь скулил, как щенок, его могучая голова моталась из стороны в сторону, словно он пытался не позволять слуху воспринимать эту проникающую какофонию скорби. Он тер морду лапой, фыркал, но звук, казалось, бил его по нервам с удвоенной силой. Его звериная сущность, ближе стоящая к природным духам, острее чувствовала забвение этой песни. Он видел её ловушку, но его собственная душа корчилась от слащавых лап ее прикосновения.

Воздух над озером сгустился и над водой повис жидкий туман. Запах гнили и тины усилился, смешавшись с призрачным ароматом увядших цветов и старой пыли – запахом забытых алтарей и погребальных костров. Мерцание звезд в воде превратилось в хаотичный танец огоньков, напоминающих те самые болотные огни, что чуть не погубили Всеслава, но теперь они были бледнее и холоднее. Дуб в центре казался ближе, его очертания – четче и пронзительнее. Лоскуты на его ветвях слабо зашевелились, будто подхваченные невидимым дыханием, превращаясь в танцующие призраки былых надежд, теперь зовущие присоединиться к их вечному безмолвию.