Последний Волхв

— По бревну! — выкрикнул Яромир, отступая к ним спиной. Его топор был заляпан чем-то темным, а в глазах горела ярость, смешанная с отчаянной решимостью.

Ствол, полуистлевший, скользкий, являл из себя очень зыбкий мост. Велеслава, не раздумывая, ступила на него, балансируя, как тростинка на ветру.

— Теперь ты! — Яромир толкнул Всеслава вперед, но в тот же миг из чащи вырвалась тень — огромный, плечистый волк, с глазами, горящими, как угли. За ним — еще двое, пятеро...

Яромир размахнулся топором, но волки не нападали. Они встали полукругом, рыча, скаля клыки, но не переступая черту, будто что-то удерживало их.

— Беги! — проревел отец.

Всеслав, трясясь от страха, ступил на бревно. Оно закачалось, кора осыпалась под его босыми ногами. Где-то внизу река глухо рокотала, обещая верную смерть тому, кто сорвется. Он неуверенно балансируя проделал половину пути и уже видел руки матери, призывно протянутые к нему с того берега и желающие обхватить, едва он окажется в их досягаемости, но вдруг, на том берегу среди деревьев вспыхнули те самые глаза…

Ноги подкосились, тело потеряло равновесие и он как срезанный колос устремился в бурные потоки. Его тело лишь мелькнуло на мгновение среди пенных гребней, прежде чем река навсегда скрыла от отчаянного взгляда отца и обезумевшего лица матери.

На губах Велеславы застыл немой крик. Глаза потемнели и она в беспамятстве рухнула на землю.

Яромир издал крик злобного отчаяния и стал неистово размахивать топором, желая расчистить дорогу к реке и постараться спасти сына. Он рубил направо и налево, но казалось серые твари были сотканы из воздуха, ибо каждый раз топор проваливался словно в пустоту. Между тем грозные хищники становились все ближе, их горячее дыхание обжигало кожу, а желтые глаза светились странным, почти человеческим пониманием. Они не рвали его на части, не бросались в яростную атаку – они методично, неумолимо оттесняли его прочь от реки, к черной стене леса.

Яромир предпринял последнюю попытку и метнув топор в волка находящегося прямо перед ним, кинулся к реке, но корни деревьев словно опутали его лодыжки и он повалился наземь упав лицом в сырую землю усыпанную хвоей и заросшую густой травой. Он ощутил над собой грозное рычание и дыхание своих палачей. Яромир мысленно приготовился ко встрече с Велесом и приподняв голову посмотрел в сторону Велеславы, которая продолжала лежать без сознания на том берегу.

— Что будет с ней?! – пронеслось у него в голове. — Ограничатся ли серые убийцы только им, или его несчастная супруга тоже познает на себе жестокость их клыков. Он с ужасом представил, как их ненастные пасти будут рвать на части ее нежное тело и волна неописуемого ужаса пронзила его. Он начал корить себя за эту бездумную выходку отправится ночью, но что теперь было размышлять об этом…

Внезапно в глубине чащи раздался пронзительный волчий вой и волки, находящиеся подле него, как по приказу сорвались со своих мест и умчались в лес. Яромир, не веря, что по-прежнему жив поднялся на ноги и с удивлением осмотрел себя. Ни кровинки, ни царапинки. Он бросился к бревну и бросил взгляд вниз – темная бурная бездна с порогами и острыми камнями – шансов не было. Сглотнув ком горечи, он подошел к Велеславе. Она была жива. Он взял её на руки и понес к перевернутой повозке. Необходимо было принять свалившиеся на них горе, пережить его и начать жизнь заново.

Добрава

Голова слегка кружилась, тело ломило. Всеслав медленно открыл глаза, и первое, что ощутил — тепло. Тепло печи, тепло солнечных лучей, пробивающихся сквозь небольшие, но чистые окошки, слегка прикрытые ставнями. Потолок был низковат, из темных, хорошо отесанных бревен, а по углам вились засушенные мухоморы и пучки трав — мята, зверобой, чабрец, наполнявшие воздух мягким, успокаивающим ароматом.

Он лежал на широкой лавке, укрытый лоскутным одеялом, сшитым из разноцветных кусочков ткани. Под головой — думка, набитая сеном и пахнущая сухими цветами.

Горница была просторной и уютной. В углу стояла грубоватая, но крепкая деревянная кровать с подоткнутым покрывалом из домотканого полотна. На стене висели плетеные корзины, берестяные туеса, а у печи — глиняные горшки, аккуратно расставленные на полке. Напротив него, у стола из нестроганых досок, сидела пожилая женщина. Невысокая, круглолицая, с седыми волосами, собранными под платком. Она что-то мешала в горшке, и аромат травяного отвара смешивался с запахом свежеиспеченного хлеба, лежавшего на столе под чистым льняным полотенцем.

За окном шумела река, но уже не буйная и опасная, а спокойная, лениво перекатывающая воду между камнями. Сквозь оконце виднелась поляна, залитая солнцем, а за ней — густой лес, но теперь он не казался таким угрожающим, а напротив дружелюбным и приветливым.

Женщина обернулась и поймала его взгляд.

— О, живёхонек! — произнесла она с добродушным облегчением. — Ну, слава речному владыке, а то уж думала, не отойдешь... Уж изрядно воды то нахлебался.

— Ты... кто...? — прошептал он.

Женщина улыбнулась, поднося к его губам деревянную чашку с теплым отваром.

— Зовут меня Добрава. А ты, паренёк, в моём доме. В глуши. Тебя, можно сказать, сама река принесла...

Тут где-то за стеной, на крыльце, скрипнула половица — будто здесь был кто-то ещё.

Всеслав сморщился от горького вкуса отвара, но под настойчивым взглядом Добравы покорно допил до дна. Жидкость обожгла горло, но почти сразу по телу разлилось приятное тепло.

— Это отвар из зверобоя, девясила и щепотки багульника, — пояснила Добрава, забирая пустую чашку. — С медом бы легче пошло, да у меня его нынче в обрез.

— Как я тут оказался? — робко спросил мальчик, вспоминая ночную трагедию.

— На заре пошла я к реке, по росной траве, коренья собирать. Гляжу — лежит парень, весь в тине, бледный как смерть, да волной так и швыряет его на песок. Думала, утопленник, ан нет — дышит.

Она достала из-под лавки берестяной туес, откупорила его, и в воздухе запахло хвоей и чем-то пряным.

— А потом натерла тебя настойкой можжевельника с перцовой мятой да на смоле сосновой.

Она ткнула пальцем в его грудь, где кожа еще покалывала от согревающей мази. — Вот и очнулся!

Всеслав потрогал липкую от настойки кожу. Тело ныло, но уже не так сильно, а в голове прояснилось.

— А... а мои родители? — спросил он, и голос его дрогнул.

Добрава на мгновение замедлила движения, но тут же встряхнула головой:

— Один ты был, милок. Ни души вокруг.

За дверью снова скрипнула половица — на этот раз громче.

Добрава бросила взгляд во двор и торопливо встала.

Вот ведь ирод ненасытный, — пробубнила она и направилась к двери. — Ладно, полежи пока. Я щи поставлю, а ты не дергайся, а то опять в жар бросит, — произнесла она не оборачиваясь и вышла в сенцы.

Всеслав сразу увидел в Добраве человека редкой душевной теплоты, чья внешность излучала спокойствие и уют. Невысокого роста, плотная, она двигалась мягко и плавно, словно ее ноги никогда не спешили, а всегда точно знали, куда идут. Ее округлое, морщинистое лицо излучало добро и солнечное тепло. Светлые, чуть выцветшие от времени глаза смотрели на мир с тихим пониманием, а в их глубине мерцала та самая мудрость, что приходит только с годами и многими пережитыми невзгодами.

И странное дело – в ее присутствии даже скрип половиц под ногами звучал уютнее, а запах сушеных трав и горячего хлеба казался не просто бытовым, а каким-то... защищающим. Будто сама атмосфера ее дома говорила: здесь можно закрыть глаза и наконец-то выдохнуть. Здесь – безопасно.

Всеслав хотел встать с кровати и осмотреться, но едва скинул край покрывала, как тут же вернулся обратно и робко укрылся до самого подбородка. Он был гол как сокол. Лишь тонкая льняная простыня отделяла его от наготы.

Долго смущаться не пришлось – дверь скрипнула, и на пороге снова появилась Добрава. В ее руках дымилась глиняная миска с парящей похлебкой, а глаза сразу метнулись к его раскрасневшемуся лицу.

— Ох, милок, да ты весь вспыхнул, как маков цвет! — она добродушно хмыкнула, но без насмешки. — Не крутись, не крутись, все у меня припасено.

Она ловко перекинула через спинку лавки длинную холщовую рубаху – потертую, но чистую, пахнущую дымом и сушеной мятой.

— Твоя-то вся в речном иле, сушится на плетне. А это – муж мой когда-то носил. Ты хоть и моложе, а плечи уже широкие – сойдет.

Прежде чем он успел что-то сказать, она уже повернулась к двери, нарочито громко приговаривая:

— Молоко в подпол не убрала – не хватало чтобы скисло.

Дверь захлопнулась.

Всеслав быстро натянул одежду. Ткань, грубоватая на ощупь, оказалась удивительно мягкой. Рубаха хоть и висела мешком, доходя до колен, но в этом было что-то уютное – домашнее.

Спустя несколько минут Добрава вернулась, неся в руках дымящийся каравай ржаного хлеба и глиняную миску с душистыми щами. Она накрыла на стол с тихой, привычной аккуратностью, но взгляд её то и дело скользил к Всеславу, который, забыв все приличия моментально набросился на еду. Ложка дрожала в его руке, а губы обжигались горячим бульоном, но остановиться он не мог — будто впервые за много дней осознал, как сильно голоден.

Добрава же села напротив и попросила рассказать каким образом Всеслав оказался в реке. Пока он прерывисто вещал, отвлекаясь на пережевывание - она слушала, внимательно, не перебивая. Весь его рассказ: о странном прикосновении в реке, о Радогосте, о бегстве через лес, волках, странных глазах в лесу и родителях, оставшихся на берегу, сильно ее заинтриговали.

— За родителей своих не тревожься, — наконец сказала она, когда он замолчал. — Без надобности они, не тронет он их.

Она провела ладонью по краю стола, будто сглаживая невидимые трещины.

— А вот на тебя глаз положил. Потому больше не отпустит.

В горнице вдруг стало тихо, так тихо, что слышалось, как трещат угли в печи и как за окном шелестит листва, будто кто-то осторожно крадётся по траве.

Всеслав почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Комок в горле стал таким объемным что он едва сглотнул его. Вспомнилось не только волчье рычание в чаще, но и тот желтый взгляд, что следил за ним из-под корявых ветвей.

— Я не боюсь Радогоста, — постарался произнести он твердо, но голос дрогнул, выдавая ложную храбрость.

Добрава тяжело вздохнула.

— Да при чем тут Радогост-то, глупыш? — ее голос понизился до шепота. — Я тебе о самом Велесе толкую. О хозяине лесов, о том, кто мертвых в землю кладет, а живых — на путь наставляет. Если уж он тебя приметил...

Она замолчала, будто боялась, что само имя этого бога привлечет его внимание.

За окном внезапно стихли птицы. Даже ветер перестал шевелить листья, и в этой неестественной тишине Всеслав ясно услышал — глухой, мерный стук, будто кто-то бьет посохом о землю где-то в глубине леса.

Тук.

Тук.

Тук.

— ...то другого пути у тебя нет, — закончила Добрава с каким-то гипнотическим знанием в глазах. — Либо добровольно к нему придешь, либо и сам и твои близкие беды хлебнете.

Всеслав так резко вскочил, что лавка грохнула об пол. Его кулаки сжались, ногти впились в ладони, но он не чувствовал боли — только жгучую ярость и ледяной ужас при мысли о том, что родители могут быть в опасности.

— Как мне прийти к нему?! — взорвался его голос в тишине горницы.

Добрава даже не моргнула.

— Ишь ты, разгорелся, как уголёк на ветру, — проворчала она. — Смотри не вскипи раньше времени. Вначале портки свои высуши да сил наберись, а потом к Радогосту отправляйся, только он помочь в этом деле может.

Имя сурового старца, словно грозовая туча, повисло в воздухе. Всеслав непроизвольно поёжился, но тут же выпрямился.

— Как я найду его? — спросил он тихо, но твёрдо.

Добрава указала пальцем за окно — туда, где между деревьев уже сгущались сумерки.

— Хозяин доведёт.

Словно в унисон ее словам на крыльце вновь скрипнула доска и раздалось жалобное фырканье. Добрава недовольно покачала головой и бормоча что-то поднос вышла за дверь. Всеслав заметил, как ее силуэт мелькнул за окном и скрылся в сарае. Ребяческое любопытство взяло верх. Он подбежал к двери и осторожно приоткрыл ее. Его взору открылись небольшие, но удивительно насыщенные пространством сенцы. Воздух здесь был густой, терпкий, пропитанный ароматами сушеных трав, кореньев и древесного дыма.

Слева вдоль стены тянулись широкие полки, буквально ломящиеся от всевозможных знахарских сокровищ: глиняные и берестяные туеса с наклеенными полосками бересты и странными знаками на них, пучки сушеных трав, связки сушенных грибов.

В углу стояла массивная ступа из цельного дубового ствола с пестиком, обмотанным красной нитью. Возле нее на маленьком столике были разложены несколько кремневых ножей разного размера, деревянные плошки с какими-то мазями и глиняные кувшинчики, плотно закрытые берестой и запечатанные воском.

Напротив, у другой стены, располагалась небольшая, но основательная печурка с дымоходом. На ней стоял чугунок с чем-то кипящим, откуда шел густой, пряный пар.

Объемный подоконник был устлан свежими еловыми ветками, которые наполняли воздух лесным ароматом. Над дверью висел пучок чеснока, перевязанный красной нитью, а по углам - связки лука и какие-то засушенные цветы.

В дальнем углу стояла деревянная кадка с мутноватой жидкостью, из которой торчали какие-то коренья. Над ней на веревочке качался небольшой мешочек из недубленой кожи, явно с чем-то внутри.

Сквозь приоткрытую наружную дверь Всеслав увидел, что Добрава из сарая еще не выходила. В этот же момент снаружи из-за двери повторилось тоже фырканье, смешанное с довольным почавкиванием и звуком кадки, шаркающей о землю словно кто-то пытается вылизать ее до самого дна.

— Собака! – радостно воскликнул Всеслав и сердце тут же наполнилось радостью – присутствие этого милого четвероного вселяло в него теплоту и чувство некой надежности посреди этого дикого уголка.

Всеслав всегда легко ладил с собаками, даже с чужими, они словно принимали его за своего. Потому не помня себя от радости, он беззаботно выбежал во двор и тут ноги окаменели, а сам он оцепенел, боясь пошевелиться.

В двух шагах от него, у большой дубовой кадки, возвышался огромный бурый медведь. Его могучая спина перекрывала солнце, отбрасывая на землю широкую тень. Зверь глубоко засунул морду в кадку, с громким чавканьем вылизывая последние капли меда со дна.

Восклицание дикого ужаса невольно слетело с губ перепуганного мальчика. Медведь резко поднял голову. Капли меда и частички сот свисали с его морды, а маленькие глазки сверкнули яростью. Он встал на задние лапы, превратившись в массивную темную гору. Его грудь раздулась, шерсть встала дыбом, а из пасти вырвался оглушительный рев. Всеслав отпрянул, но споткнулся о корзину с грибами и рухнул на землю. Перед глазами проскользнули обрывки его недолгой жизни и в тот же момент к телу потянулись огромные когтистые лапы, готовые разорвать в клочья.

Всеслав зажмурил веки и ощутил горячее медвежье дыхание, пахнущее медом и уже приготовился войти во владения Велеса, как вдруг...

— Ооох, ты что ж это удумал изверг косолапый! А ну не трожь гостя!

Резкий голос Добравы прорвался сквозь звериный рык и заставил того мгновенно примолкнуть.

Всеслав осторожно приоткрыл один глаз.

Бурый великан замер, его лапа замерла в полуметре от лица мальчика. Зверь недовольно хрюкнул, опустился на четыре лапы и виновато склонив голову, попятился обратно к оставленной кадке.

Добрава подошла и слегка шлепнула медведя по носу деревянной ложкой.

— Ах ты ирод неугомонный! Гостя пугать! — она схватила его за ухо и скорее демонстративно, чем со злобы несколько раз потаскала.

— Прости, милок, - обратилась она к Всеславу. — Гостей у нас не бывает вот и распустился.

Медведь жалобно заворчал, тычась мордой в её подол, будто прося прощения.

Всеслав не мог поверить своим глазам.

— Это ваш... медведь? — прошептал он, все еще прижимаясь спиной к земле.

Добрава улыбнулась, поправляя платок.

— Уберегла я его от гибели неминуемой еще в младенчестве, выходила, вырастила, да и выпустила в лес, а он видать никак забыть меня не может, да и захаживает по случаю. А еще…, — она перевела взгляд на косолапого. — Мед любит до беспамятства, а сам видно добыть не может, либо пчел боится вот и обирает меня окаянный.

Добрава посмотрела на бурого обжору и осуждающе покачала головой.

— Уж сколько зарекалась ни капли больше не давать – пусть сам учится собирать. А как увижу морду эту бесстыжую… а главное так смотрит всегда жалобно, тоскливо, что сделать собой ничего не могу.

Добрава тяжело вздохнула и потеребила лесного великана по косматому загривку. Зверь в ответ покорно заурчал, как обычная домашняя кошка.

Всеслав не мог оторвать глаз от этой странной пары - хрупкая старушка и огромный лесной владыка, который рядом с ней превращался в милого безобидного щеночка.

— Зим пять назад это было, - продолжила Добрава, с какой-то иной сказочной интонацией. — Пошла я за ягодами и целебными кореньями, да так далеко забрела, куда даже в молодые годы не захаживала.

Она провела рукой по медвежьей голове, а зверь прикрыл глаза от удовольствия.

— И наткнулась на медвежью ловушку - яму старинную, еще предками выкопанную. На дне – мертвая медведица на кольях. А рядом...

Добрава сделала паузу, ее глаза прояснились, а лицо расплылось в умилении. — Этот малыш стоял. Совсем еще медвежонок, тощий, облезлый. Стоит на краю и скулит, будто понимает - либо с голоду издохнет, либо волки растерзают.

Всеслав невольно приблизился, завороженный рассказом. Медведь приоткрыл один глаз, наблюдая за ним, но не проявляя агрессии.

— Сердце мое не выдержало, - продолжала Добрава, разминая медвежье ухо между пальцами. — Взяла его, неразумная. Выкормила молоком, да медовыми сотами. А он, ишь, ирод, пристрастился и теперь у меня последнее подбирает.

Косолапый вдруг рухнул на бок, подставляя брюхо для почесывания. Добрава рассмеялась, словно на мгновение превратившись в маленькую беззаботную девочку и взяв тупую рогатину, принялась чесать его мощный торс, отчего зверь заурчал еще громче окончательно превратившись в самодовольного кота.

— Только не обманывайся его ласковостью, - предупредила она, внезапно став серьезной. — Дух лесной в нем живет. Когда необходимо, словно сам леший в него вселяется. Сколько уже незваных гостей от моего порога отгонял.

Всеслав посмотрел в зажмуренные от удовольствия медвежьи глаза и увидел в них что-то древнее, мудрое... почти человеческое.

— Так-то, милок, - заключила Добрава, хлопнула медведя по боку и повернулась к избе.

— В лесу много чудес, куда больших, чем ручной медведь. Готовься - тебе еще не такие диковинки откроются, - равнодушно произнесла она и направилась в избу. Всеслав резво последовал за ней и поспешно захлопнул за собой дверь, словно боясь, что медведь вновь озвереет и ринется следом.

После уличного воздуха, в горнице отчетливо пахло сушеными травами и печеным хлебом, но этот уют уже не приносил прежнего покоя.

— Так... зачем же мне к Радогосту? - спросил Всеслав дрожащим голосом. Воспоминания о мрачном старце. — Если все в порядке... может, я лучше пойду домой?

Добрава замерла, ее ровная спина слегка сгорбилась. Она медленно повернулась.

— Коли хозяин тебя выбрал, - медленно прошептала она, — то не позволит воротиться. Иного пути нет.

Она снова обернулось к нему спиной, а ее руки начали механически перебирать пучки сушеного зверобоя на столе.

— А там... если совсем невмоготу будет, - она перешла почти на шепот. — Может, Радогост сможет помочь усладить хозяина... уговорить... чтобы отказался он от тебя.

Последние слова повисли в воздухе. Всеслав понял - она не верит в это сама. Это была ложь, чтобы дать ему хоть какую-то надежду.

Всеслав тяжело вздохнул. Он машинально принял из рук Добравы небольшой холщовый узелок, который оказался на удивление тяжелым.

— Спасибо, - пробормотал он, явно не ожидая от нее подобной услужливости.

— Конечно не княжеские яства, но голодным не останешься, — заботливо произнесла она.

Пока он разглядывал провизию, Добрава сняла с гвоздя у печи его одежду.

— Переодевайся, - кивнула она, отворачиваясь чтобы не смущать.

Всеслав быстро сбросил широкую рубаху и облачился в свое привычное одеяние. Ткань, хоть и выстиранная, все еще пахла родным домом - дымом печи и материными травами. Запах, который, возможно, он больше никогда не почувствует. К горлу сам собой подкатил ком.

Когда он затягивал пояс, Добрава вернулась с еще одним свертком - поменьше. Развернув его, Всеслав увидел: небольшой кремневый нож в берестяных ножнах, мешочек с солью, пучок какой-то травы с фиолетовыми цветочками и странную деревянную фигурку, напоминающую стилизованного коня.

— Что это?! – с недоумением поинтересовался Всеслав.

— Нож - для пути. Соль - для защиты. Зверобой - от тоски. А конь... - она запнулась, - ...пусть сопровождает.

В ее голосе прозвучала неподдельная грусть. Всеслав вдруг осознал, что эта женщина, которую он знал всего несколько часов, проявляла к нему больше заботы, чем многие сородичи за всю жизнь.

— Я... я не знаю, как вас отблагодарить, - искренне произнес он.

Добрава махнула рукой.

— Не благодари. Просто... будь осторожен.

Они вышли во двор, где могучий медведь по-прежнему нежился на солнце, раскинувшись как огромный ленивый ковер. Его бурая шерсть золотилась в лучах, а мощные бока равномерно поднимались и опускались в такт дыханию.

— Вставай, лежебока, - Добрава легонько пнула зверя носком лаптя, и в ее голосе прозвучала наигранная строгость. — Проводишь нашего гостя к Радогосту.

Мишка медленно приоткрыл один глаз, уставившись на Всеслава с явным неудовольствием, но без прежней злобы. Затем зевнул, обнажив ряд белых зубов, от которых у мальчика похолодело внутри.

Глаза Всеслава расширились, а челюсть буквально отвисла.

— С... с ним?! - он отпрянул назад, натыкаясь спиной на стену избы. — Да он разорвет меня, едва мы выйдем за порог!

Добрава рассмеялась, почесывая медведя за ухом:

— Ох, не бойся милок. Мишунька хоть и выглядит грозно, но слово мое для него закон. Правда же, косолапый?

Медведь недовольно хрюкнул и отряхиваясь, покорно поднялся на все четыре лапы. Подойдя к Всеславу, он неожиданно ткнулся мокрым носом в его ладонь, оставляя на коже липкий след от меда.

— Видишь? - улыбнулась Добрава. — Он уже принял тебя. Да и как же иначе ты найдешь Радогоста? Тропы к нему хитрые, не здешние.

Всеслав нерешительно протянул руку и дрожащими пальцами коснулся медвежьей шерсти. Она оказалась удивительно мягкой и теплой. Косолапый терпеливо выдержал это робкое прикосновение, лишь фыркнув носом.

— Он... он точно меня не съест? - прошептал мальчик.

Женщина вдруг стала серьезной:

— Поверь, пока ты с ним, ни один зверь в лесу тебе не страшен. Да и не только зверь... - она многозначительно посмотрела в сторону леса, где уже сгущались вечерние тени. — Но помни: как только передаст тебя Радогосту - его защита закончится.

Медведь неожиданно ткнул Всеслава мордой в спину, подталкивая к лесной тропе. Его дыхание было горячим и пахло медом и диким лесным мхом.

— Пора, - вздохнула Добрава, поправляя узелок на плече мальчика. — А то хозяин ждать не любит.

Всеслав неуверенно сделал первый шаг, затем второй... Медведь шел рядом, его массивное тело время от времени задевало мальчика, будто проверяя, не отстал ли он. Когда они достигли опушки, Всеслав обернулся. Добрава стояла у ворот, маленькая и хрупкая на фоне огромной избы. Она подняла руку в прощальном жесте, затем развернулась и скрылась внутри, а Всеслав начал свой путь к Радогосту вместе со самым странным спутником, которого только можно было представить.