Соловушка

— Сейчас ты не замужем?

— В разводе. И поверь, падать с такой высоты было очень неприятно.

— Почему ты не вернулась в юриспруденцию?

— Потому что я десять лет валяла дурака по светским тусовкам. А за это время в законодательстве очень многое поменялось. Я уже ничего не стоила, как профессионал, наверстать столько лет отсутствия практики невозможно. Пришлось искать работу попроще, где за дипломы не спрашивают.

Перед нами поставили закуски, и официант наполнил наши бокалы соломенно-жёлтым вином. Всё сказанное Ниной было сказано ей ровным тоном, она не повышала и не понижала голос, но, слушая её, я понимал, что влез куда-то, где меня совсем не ждали.

Хотел ли я услышать продолжение? Очень хотел. Но я уже один раз наломал дров и урок усвоил. Пора перевести разговор в безопасное русло.

— Слушай, а может, ты придёшь ко мне на открытие просто так, гостьей? Я был бы рад тебя видеть. Лавочка просто чума, тебе понравится.

— Книжки?

— Нет.

— А что?

Я воровато оглянулся вокруг — вроде бы знакомых не было.

— Винил, — мой голос произнёс это слово так, словно за торговлю пластинками полагался пожизненный срок. — Это основное, но не единственное.

— В Питере конкуренция в этой области очень серьёзная, учти. Да и далековато ты решил забраться. Почему не в Москве?

— Я расскажу, но не во весь голос, хорошо? Ты не будешь против, если я сяду поближе? Это не для чужих ушей.

Бровь Нины поползла вверх.

— Садись. Я люблю тайны.

Я подвинул свой стул ближе к ней, так резко, что въехал в её бедро коленом, которое тут же словно прошило электрическим разрядом. И выложил ей всё как на духу. И почему я ушёл из группы, и как решился на такой странный бизнес, и как несколько лет вёл двойную жизнь, и как планировал продолжить её вести, но уже в другом городе. Про родителей я подробно не рассказывал, только обозначил их роль во всём этом, но умный человек легко бы дорисовал картину целиком — она была вполне распространённая, просто конкретно у меня это проходило в тяжёлой форме. А в том, что Нина умна, я ни секунды не сомневался.

Примерно посередине моего рассказа она неожиданно спросила:

— Ты боишься, что в зале могут оказаться знакомые твоих родителей?

— Опасаюсь, да. Не хочу оставлять ни малейшего шанса на то, что они обо всём этом узнают. Один раз я уже прокалывался, спасибо.

— Тогда мы очень подозрительно шепчемся без причины. Мы и так выбиваемся из этой публики. Сделай вид, что ты меня клеишь. Влюблённая парочка будет выглядеть естественнее.

Я нащупал на столе её руку и пропустил её пальцы между своими. Мой большой палец лёг в ложбинку её ладони и машинально погладил нежную кожу. Сорока-воровка…

Уф.

— Отличная идея, мне нравится.

Нина задумчиво отломила десертной вилочкой пирожное и отправила кусочек в рот. Дождавшись, когда нежный бисквит растает, она спросила:

— И долго ты планируешь от родителей бегать?

— Столько, сколько получится. Знаю, выглядит странно, и даже мой школьный друг недавно намекнул, что мне такое уже не по возрасту, но я просто в панику впадаю каждый раз, когда только представлю, что они об этом узнают.

— Правда рано или поздно выплывет.

— Чем позже, тем лучше. А у тебя с родителями хорошие отношения?

— Уже никакие. Мои родители на Пискарёвке, Кирилл. В колумбарии.

— Извини, я…

Чёрт, это сегодня моё любимое слово. Весь вечер извиняюсь.

— Это случилось давно, я уже успела отгоревать. Но было время, когда мне их очень не хватало, — она помолчала немного, поджав губы. — Слушай, мне, наверное, пора. Спасибо тебе за вечер, за разговор. С тобой… комфортно. Но уже поздно, утром у меня поезд.

Я с сожалением выпустил пальцы Нины из своей руки. Мне было жаль так её отпускать — я хотел сидеть и сидеть, за неспешным разговором полушёпотом, смотреть на то, как она заправляет за ухо сиреневый локон, наблюдать, как он выскальзывает обратно, закрывая щёку, чувствовать под пальцами мягкую кожу ладони. Мозоль, заработанная за установкой, ощутимо саднила, когда соприкасалась с её рукой, но даже эта боль доставляла мне удовольствие.

Я расплатился, в гардеробе подал ей курточку, на секунду дольше, чем было нужно, задержавшись ладонями на её плечах, пока она стояла перед зеркалом, спешно проводя по губам бесцветной помадой. Открыл перед ней дверь. И каждую секунду очень чётко осознавал, что это всё — не то. Я хочу совсем другого.

— Куда тебе нужно ехать? — спросил я, доставая телефон. Я собирался, чёрт возьми, сам вызвать такси, на котором эта невероятная женщина от меня уедет, и это тоже ощущалось мной, как что-то абсолютно противоестественное.

— Мы ночуем в хостеле недалеко от вокзала. Чтобы утром быстро в поезд — и домой.

— На Комсомольскую площадь?

— Да, там совсем рядом. Хочешь? — она протянула мне пачку сигарет.

Её вопрос эхом носился в моей голове, отражаясь от стенок черепной коробки. Ответ мне был известен, и курева абсолютно не касался, но мне позарез требовалось кое-что уточнить. Я решился. Был один способ спросить, не спрашивая, о котором как-то проболталась матушка, вспоминая свою недолгую, но бурную актёрскую карьеру в классических пьесах. Если Нина поймёт — хорошо, а не поймёт — ну, стало быть, не судьба. Я вынул пачку из её руки и сунул себе в карман — покурим мы чуть позже, а её ладонь взял в свою. Поднёс к губам успевшие остыть на ветру пальцы, легко коснулся их, а потом развернул ладонь и поцеловал запястье, изнутри, там, где под тонкой кожей светились голубые венки. Предельно старомодный жест, из тех времён, когда о том, чего я хотел, не было принято говорить вслух.

Кавалеры прошлых веков приглашали им даму в спальню.

Нина внимательно посмотрела на меня, задержав взгляд на моём лице, моментально окаменевшем в ожидании её реакции. А через несколько секунд сделала последний шаг, не оставив между нашими телами ни пяди пространства, и прикоснулась к моим губам своими. Она поняла.

Мне стало сладко и страшно, ласкающие меня губы пахли вишнёвой отдушкой помады, и этот аромат был яркий, но совершенно ненатуральный. Такой же ненатуральной и вычурной мне стала чудиться и моя спонтанная выходка.

Где-то в недрах мохнатой курточки тело Нины дрожало, и я отдал бы всё, чтобы дрожало оно не от холода. И не от страха. Я сам боялся, боялся услышать её отказ. Она целовала меня, как целуют любовника, но это по-прежнему ничего не значило. Ей ничто не мешало сесть в такси, которое вот-вот подъедет, и оставить меня на осеннем ветру одного, ошарашенного её поцелуем так, словно на меня снова выплеснули таз ледяной воды.

— К чёрту Комсомольскую площадь. Поехали к тебе, — она прошептала мне это в ухо, на секунду оторвавшись от моих губ, а потом снова поймав их. — Ты что, отменяешь вызов?

— Да, — я сунул телефон в карман и крепче прижал её к себе. — Я жуть какой коварный и весь вечер вожу тебя кругами вокруг собственного дома. Мы дойдём за пять минут.

— Тогда пошли, — сказала она и опять приблизила губы к моему уху. — Я тоже хочу тебя.

Я отпирал дверь квартиры и с ужасом понимал, что не имею ни малейшего понятия, что же мне сейчас делать. Доктор Джекилл считал, что даме стоит предложить вина, а мистер Хайд предлагал взять её прямо в прихожей, и сейчас, кажется, между этими персонажами вот-вот начнётся нешуточная драка. В прошлый раз было гораздо проще — доктора Джекилла никто не спрашивал, а мистер Хайд всё запорол.

На этот раз я решил послушать приличного человека.

— Ты хочешь ещё выпить? — спросил я, вешая её куртку на крючок. Хорошо, что я стою к ней спиной, думал я, и она не видит моего лица, — В качестве drugs. Рок-н-ролл сегодня уже был, а…

— Я предлагаю пропустить этот этап. Пойдём в спальню, а? Пока никто из нас не передумал.

И я, словно зомби, поплёлся туда, думая по дороге с ужасом, какой бардак оставил там днём. Вообще-то, я не считал себя засранцем, но напряжённая рабочая неделя и спешные сборы не оставили мне времени на наведение чистоты. Запирая дверь перед уходом, я даже представить не мог, что ночью в моём доме окажется не просто женщина, а женщина, которую я хотел до потери пульса. Может быть, я бы тогда прибрался.

— Включи свет.

Люстра ярко вспыхнула, освещая бедлам в спальне: разбросанную одежду, брошенную на пол книгу, грязную чашку на прикроватной тумбочке, сбитое комом одеяло, заставляя меня зажмуриться не от света, а от стыда. Нина, шедшая позади меня, обхватила меня руками, я повернулся и снова поцеловал её, уже сам, чувствуя, как желание потихоньку вытесняет из меня страх. Она подтолкнула меня в сторону кровати и я, споткнувшись обо что-то на полу, плюхнулся с размаху на мятый край пододеяльника, но Нина осталась стоять, упёршись коленом в матрас. Её ноготок подцепил ворот моей футболки

— Снимешь это?

Дышать становилось всё труднее, диафрагма с трудом проталкивала в лёгкие новую порцию воздуха, превращённого её голосом практически в кисель. Я послушно стащил футболку, и теперь растерянно сидел, судорожно комкая хлопковую ткань на коленях. Задрав голову, чтобы следить за реакцией Нины, я всё ещё не представлял, что будет дальше.

— Какой же ты красавчик, чёрт тебя дери.

От нервозности меня опять пронесло словами.

— Ну наконец-то ты это заметила, а то я было думал, что ты медкомиссию за взятки проходишь.

— Я заметила это в первый же день, — сказала Нина, стягивая с себя свитер, и между поясом брюк и задравшейся майкой я увидел полосу обнажённой кожи, заставившую меня снова задержать дыхание. — Не выключай свет. Я хочу, чтобы у нас всё было по-честному. Хочу, чтобы ты видел меня. А то мне кажется, что это ты подслеповат.

Она перебросила через голову майку, под которой снова не оказалось ничего, кроме нагло цепляющей тёмный сосок блестящей цацки, и расправила плечи. Грудь, которую я знал только на ощупь, оказалась совсем небольшой, треугольной и манила поскорее прикоснуться к ней и наполнить, наконец, созданную для неё мою ладонь.

Я с удивлением понял, что мне наплевать на то, что я увижу дальше — я хотел это всё просто по умолчанию. Впервые в жизни хотел женщину целиком. Хотел голос, разорвавший, как громовой раскат, тот белый шум, в котором я жил все последние годы, её запах, её цветные локоны. Хотел, чтобы она тяжело дышала в моих руках. Чтобы она стала моей. И боялся всего этого. Как будто я не лишился невинности семнадцать лет тому, и снова готовился это сделать.

Мой взгляд опустился ниже, на мягкий живот с затенённой от верхнего света впадиной пупка. Она положила пальцы на пуговицу своих брюк, но я остановил её:

— Разреши мне. Я хочу сделать это сам.

Она подошла ко мне вплотную, и я расстегнул её брюки. Нетерпеливо нырнув под пояс ладонями, я стянул их вниз вместе с бельём, наблюдая, как из под чёрной кожи появляются сначала выступы подвздошных косточек, потом стриженый лобок и так вожделенные мной бледные прохладные бёдра. Она сделала два шага вон из штанин и теперь стояла под моим жадным взглядом полностью обнажённая.

Я почувствовал себя не евшим с утра человеком перед накрытым банкетным столом, не зная, за что из того, что я видел, хвататься первым. То, что она так долго скрывала от меня под одеждой, не было похоже на журнальную картинку. Это было гораздо лучше, потому что я это всё безумно желал вне зависимости от того, какой это было формы.

Обхватив Нину за бёдра, я потянул её за собой, уронил на скомканное одеяло, на кое-как брошенные подушки, и, не отрываясь, смотрел, как рассыпаются по чёрному сатину сиреневые локоны. Там разберёмся.

Когда-то я чуть не умер от восторга, стоя в музее Орсэ перед “Завтраком на траве”. Я, как вкопанный, простоял там не менее получаса, не замечая сыплющихся на меня крупным градом тычков локтями от нетерпеливо несущихся мимо туристов, скользя взглядом по каждому цветному мазку, небрежному и несовершенному, как всякое истинное искусство. А сейчас я испытывал ровно то же самое, фокусируясь на обрамлённой чёрным наготе женщины, наконец-то сказавшей мне вожделенное “хочу”.

— Дина шепнула мне на ушко кое-что, — она тихо засмеялась, пока я путался в джинсах, пытаясь их снять. — Говорит, у тебя потрясающее чувство ритма.

— Мы с Владом играли панк-рок, — джинсы, наконец, полетели в угол. — Так что я ещё и выносливый.

Я накрыл её тело своим.

Только потом, покрывая её всю благодарственными поцелуями, не в силах оторвать губ от её кожи, особенно нежной в этот момент, и слушая, как постепенно успокаивается её дыхание, я понял, как же сильно я вымотался за эти несколько часов. Нина оказалась страстной и требовательной, она прекрасно знала, чего хочет, а к пику удовольствия шла, словно по длинной-длинной лестнице, каждая ступенька которой была круче предыдущей. Её тело отзывалось на каждое моё прикосновение, и она не стеснялась вести меня в этом путешествии — я по её реакции сразу понимал, где я иду в верном направлении, а где нужно повернуть обратно.

Ритмический рисунок мы сочиняли в соавторстве.

Несколько раз я видел её мечтательно прикрытые глаза, но там, где другие мои подружки сказали бы “Всё”, она говорила “Ещё”. И это “Ещё” со звучащим в нём хрипловатым обертоном сводило меня с ума. В последний раз тон фразы поменялся, по её телу прошла волна, она крепко обхватила меня ногами и я снова услышал её голос в полную силу. Лестница закончилась, Нина летела вниз, и я, уже с трудом балансирующий на этой грани, несколькими толчками отправил себя в полёт вслед за ней. А моё полностью выжатое тело, наконец, грохнулось в измятые простыни.

Французы называют это маленькой смертью, думал я, разглядывая цветастый фейерверк под собственными закрытыми веками и понимая, что ни одна моя мышца больше не желает сократиться ни на миллиметр, даже для того, чтобы придать мне пристойную позу для этого эпохального события. Да какая, мать его, смерть? Неподвижно лёжа мордой в чёрной подушке, я парадоксальным образом чувствовал себя абсолютно и полноценно живым. Словно где-то внутри меня лопнула бетонная плотина и вся скопившаяся за ней жизненная сила одномоментно хлынула в мою пересохшую кровеносную систему.

Но вот свою выносливость я однозначно переоценил. Всё-таки панк-рок с Владом мы играли пятнадцать лет назад и тогда мне было семнадцать.

Уже в полузабытьи, слушая размеренный ритм её дыхания, я решил, что Нина достаточно крепко спит и прошептал ей на ухо “Amata mia”, зная, что она не услышит, а если даже и услышит — не поймёт.

И удивился тому, как легко я это сказал. Ни на одном из известных мне языков я ни разу этой фразы не произносил. Словно бы она была заклятием, которое только скажешь вслух — и всё, пути назад уже не будет. Для меня его, похоже, уже давно и не было.

Проснулся я от того, что в ванной шумела вода. Свет был выключен. В темноте я судорожно пошарил рукой по кровати — Нины не было, но почти тут же из-за двери мелькнула полоска света и через несколько секунд она появилась в дверном проёме, завёрнутая в банное полотенце.

— Ты не спишь? — спросила она, наклоняясь за своей одеждой.

— Ты уже уходишь?

— Да, я и так задержалась. Поезд уже совсем скоро. Девчонки заберут мои вещи из хостела, мы встретимся на вокзале.

Она бросила полотенце на кровать. Мои глаза уже привыкли к темноте, и в слабом отблеске фонарей за окном я видел контуры её тела. Я не хотел, чтобы она уходила. Я хотел, чтобы она сейчас снова легла рядом. Но она натянула трусики и, взяв носки, села на кровать.

— А что потом? — я протянул ей выловленную из-под подушки побрякушку. Цепочку мы порвали почти сразу, поэтому Нина сгребла её и ссыпала в карман брюк.

— А что потом?

Её спина сгорбилась, почти как когда-то у Влада, и она просунула голову в майку.

— Скажи, у тебя есть кто-нибудь? — в моём голосе прорезались отвратительные мне самому интонации вокзального попрошайки, но вопросы, которые я задавал, были настолько важны, что я готов был забить на что угодно, лишь бы их задать.

— Нет. Периодически я сплю с одним приятелем, когда сильно приспичит.

— Нина… А ты хотела бы делать ровно то же самое, но со мной?

— Нет. Ты для этого не годишься.

— Тебе не понравилось?

Она обернулась ко мне, опёршись одной рукой на матрас, но я видел только её абрис.

— Кирилл, послушай, ты лучший любовник в моей жизни. С мной никогда не было ничего подобного, и уже, похоже, не будет. Но я не смогу с тобой так. Ты заслуживаешь быть ближе.

— Я хочу быть ближе.

— Вот только тебе это не нужно.

Нина встала, застегнула брюки и потянулась за свитером.

— Откуда ты знаешь, что мне нужно?

— Посмотри на перспективу. Что будет через пять лет? Ты молодой мужчина, которому нет и сорока, а мне почти полтинник. Ты не будешь меня хотеть так же, как сейчас. А разрывать отношения, когда привык, очень больно. Лучше не начинать. Найди того, кто тебе подходит. С кем ты сможешь быть долго, до самой смерти. Родить детей, — он помолчала. — Я тебе не подхожу.

— Окей, — в горле собрался ком, который я никак не мог проглотить. — Я понимаю. Но если ты передумаешь, ты знаешь, где меня найти, ладно?

— Ладно. Мне пора.

— Погоди, я провожу тебя.

Я подхватил влажное полотенце, которое всего несколько минут назад касалось её тела, и обернул им бёдра — скорее по привычке, нежели из желания прикрыться, прятать от Нины мне больше было нечего. В темноте прихожей я угадал по движениям её рук, что она застёгивает куртку, и внезапно попросил:

— Поцелуй меня. Напоследок.

Она поцеловала. Она всё ещё целовала меня, как любовника. Но губы, пахнущие вишней, уже не были сладкими, кончик моего языка явно ловил в этом поцелуе солоноватую горечь. Пусть я почти ничего не видел, но предположить, откуда она взялась, мог. Что ж, я не хочу делать ей больно.

Я закрыл за ней дверь.

И вот тогда-то мне стало обидно. С какой это стати она взялась за меня решать, что мне подходит, а что нет, будто мне не тридцать два, а три? Совсем как…

Как мои родители. Вашу ж мать.

И я ведь прогнусь. Как прогибался под них все эти годы и смирно играл по их правилам.

Улёгшись обратно в постель, я сразу понял, что заснуть я сейчас не смогу. От простыней пахло женщиной и тем, чем мы с ней тут занимались. Какой тут, к чёртовой матери, сон.

Я встал и сдёрнул с матраса простыни, скомкал, швырнул на пол. Пододеяльник — туда же. Наволочки. Полотенце. В ванной я всё это запихал одним большим комком в барабан стиральной машины и запустил стирку. Сел на пол, прямо голой задницей на плитку, и заставлял себя смотреть, как все свидетельства того, что свалилось на меня этой ночью неожиданным подарком, превращаются в воспоминания и утекают в канализацию.

Все, да не все. Оставался ещё я сам.

Кое-как поднявшись, я дошагал до душа. Меня трясло и знобило, я всё прибавлял и прибавлял горячую воду, оказавшись через несколько минут практически в кипятке. Кожа порозовела, а я ещё докучи тер её мочалкой так, словно хотел содрать совсем. Ванная наполнилась таким густым паром, что хоть вешай топор. Мозоли с пальцев я сорвал и от горячей воды они невыносимо болели.

Хватит.

Я закрыл кран с горячей водой и на полную пустил холодную. Боль немного утихла.

Туман поредел, конденсируясь на остывших стенах и собирался в капли, сначала мелкие, потом все увеличивающиеся. И, наконец, капли начали сбегать вниз мелкими струйками, сливающимися друг с другом на матовой плитке. Я завернул кран и взял из стопки чистое полотенце. Но когда я отнял его от лица, я обомлел.

Мелкие капли конденсата на запотевшем зеркале и стекающие по нему струйки складывались в слова.

Never care for games they play.

Эти Валтасаровы письмена содержали ошибку — если я верно помнил оригинальный текст песни. Вместо прошедшего времени глагол стоял в настоящем. И это меняло смысл строки на побудительный. Забей на их игры — получалось так.

В моём мозгу крутилась другая строчка из той же песни. Первая. И я отлично знал, что песня не о любви.

Я уткнулся лбом в зеркало, от которого слабо пахло химической вишней. Чёрт. Я внезапно осознал, что не смогу заставить себя забыть вчерашний день, с этим придётся как-то жить.

Держись, Кир. Первое правило семьи. Мужики не плачут.

И уже спустя минуту я его нарушил.

К полудню я выбрался на улицу, проветриться и добыть себе хоть какой-то завтрак. Поспать мне толком не удалось — провалившись в дремоту хоть на десять минут, я начинал вместо сна видеть какую-то дичь, вроде чертей, с подобострастными улыбками волокущих мне одну за одной новые рукописи, или пустой и пыльный зал бара, где я пытаюсь докричаться хоть до одной живой души, но отвечает на мои вопли только эхо. Так и ворочался с боку на бок на голом матрасе, колотясь в ознобе под кусачим шерстяным пледом, и теперь меня качало, как пьяного матроса, словно земля в ужасе пыталась вывернуться из под моих ног. Завтрак я добыл, и банальным сырникам, запитым тремя чашками эспрессо, даже удалось кое-как меня отрезвить, но домой мне возвращаться не хотелось. Оставаться одному было невыносимо, мне срочно требовались другие люди.

Тогда я побрёл в сторону книжной лавки, но, пока шёл, неожиданно вспомнил, что сегодня не смена Майи Семёновны, а это значило, что на ещё одну дозу кофе вприкуску с ядовитыми разговорами об искусстве я рассчитывать не могу. Немного поразмыслив, я решил не менять запланированный маршрут — просто дойти и развернуться обратно. И мне повезло — дверь бара оказалась открыта и Влад таскал туда коробки из багажника машины.

Отлично, вот и уши. Надеюсь, у него найдётся на меня время.

— Привет.

Влад обернулся.

— О-о, Кир, ты выглядишь просто исключительно херово. Где ты успел вчера так набраться? Ты ушёл отсюда трезвый и в компании приличной женщины.

— Я почти не пил.

— Судя по твоим красным глазам, ты керосинил полночи.

— Это другое.

— Женщина оказалась неприличной?

— Приличнее, чем я бы хотел. Слушай, можно я у тебя посижу? Или ты торопишься?

— Нет, не тороплюсь, — Влад зажал зубами сигарету и прикурил.

— Угостишь?

Влад прищурился, но протянул мне пачку, одним щелчком по донышку выбив из неё сигарету наполовину. Вот спасибо, так спасибо, думал я, вытягивая её целиком. Сам бы я ковырялся ещё немного трясущимися пальцами гораздо дольше.

— Чем тут закончилось вчера? — я попытался перевести беседу в светское русло.

— Да нормально закончилось, даже драки не было. Аж скучно.

— А у тебя? То есть у тебя и…

— Посадил девушку в такси.

Я удивился.

— Стареешь?

— Нет, у меня вчера времени было только на невинный флирт. Дину давно не видел.

— Вы встречались?

Он внимательно посмотрел на меня и ничего не сказал. Стоял и курил, словно раздумывая, что бы такого мне соврать. Потом резко отшвырнул окурок и сказал:

— Пойдём внутрь. История не то, чтобы длинная, но замёрзнуть вполне можно.

И я пошёл за ним, почти побежал. Перспектива слушать истории о чужих обломах — а в том, что облом был, я не сомневался — была гораздо соблазнительнее, чем жевать собственную обиду.

Влад уселся к стойке.

— Похмелиться надо? Я не буду, я за рулём.

— Я не пил.

— Неужели аллергия?

Я еле удержался, чтобы не психануть.

— Твоя приличная женщина поматросила меня и сделала ручкой. По этому поводу я слегка расстроен. Доволен? Наливай.

— Тогда тем более слушай меня внимательно. Наша с Диной история — один большой пример, как не надо.

Влад перегнулся через стойку и выловил первую попавшуюся бутылку, даже не глядя на этикетку. Джин. Я его не любил, но мне сейчас было всё равно, чем травиться.

— Мы познакомились, когда Динка приехала из своего Черкесска Питер покорять. Ты уже в Бриташке тогда учился, а мы всё ещё играли по питерским клубам. Там и пересеклись, на сборнике, тусовка-то у нас тесная. Она и сейчас безумно красивая, а тогда — вообще, Кармен. Абсолютный слух, от природы, играет почти на чём угодно, проще сказать, на чём не умеет. Голос просто душу выворачивает. Я с первого её аккорда голову потерял. И в тот же вечер трахнул, прямо в гримёрке — больше негде было, я на вписке ночевал, она тоже с кем-то вскладчину квартиру снимала. Чуть кожу друг об друга не ободрали: одни ж кости, что я, что она. И всё, как с героином — с первой дозы. Половина второго альбома — про неё, я про другое тогда вообще не мог писать. Было бы и больше, но Игорь возмутился, сказал, хватит нам твоих соплей, публика от нас не этого ждёт. Тогда-то я первый раз и подумал, что с Игорем мне не по дороге. Дине я предлагал в Москву ко мне переехать, но она очень быстро стала полностью питерской девчонкой — там люди влипают в город так, что уже не вытянешь. Болото и есть болото. А мы тогда как раз гастролировать начали: когда уезжали в чёс, меня и в Москве могло по два месяца не быть. Вот и получалось всё так, эпизодически — месяц из постели не вылезаем, потом полгода не видимся. А ей по-другому нужно было, только я об этом не знал. Узнал, когда она с другим встречаться начала. Переехала к нему, из группы своей ушла. Ну, я и перестал отсвечивать. Потом её парень из страны уехал, а она с ним не захотела. Так в Питере и осталась. Ей очень тогда трудно пришлось. Я не буду подробно рассказывать, извини — это чужая история, но, поверь на слово, влипла она серьёзно. От меня помощь не приняла, хотя я готов был гитару свою продать, чтобы помочь. А вытащила её тогда Нина.