Соловушка

Все, амба. Надо добраться до какого-нибудь метро и ехать домой к Андрею. Я прыгнул в очередной трамвай, на котором ярко светилась надпись “В парк”.

Я спросил у кондуктора, худого старика в форменной оранжевой жилетке, доеду ли я до метро, и он, даже не отрываясь от сканворда, заверил меня, что вполне. Людей в салоне было не больше десятка, поэтому я порыскал глазами по сторонам, нашёл печку и пристроился на ближайшее к ней сиденье.

Печка работала как не в себя, разливая вокруг практически африканское тепло. Я почувствовал себя в раю, и с содроганием подумал, что настанет же момент, когда мне придется подняться обратно на уставшие ноги и выйти из этого тепла в сырой ледяной ад. Но это не сейчас, не сейчас. Я прикрыл глаза и наслаждался тёплым воздухом, а трамвай укачивал меня, выстукивая всеми своими частями рваный, но убаюкивающий рисунок.

За пару остановок меня успело разморить. Я вовсю начал клевать носом и уже почти отрубился, когда услышал из динамика над самым ухом “Граждане пассажиры, будьте внимательны, трамвай следует в парк номер один”. И вот тут-то сон как рукой сняло.

Я вскочил и кинулся к передней двери. Потому что узнал голос, пусть даже чудовищно искаженный хрипящими колонками.

Встав у кабины, я нерешительно заглянул в неё. Мне на миг подумалось, что я, вообще-то, легко могу принять желаемое за действительное, и моё сердце совершенно напрасно тратит энергию, колотясь, как бешеное, о рёбра.

Из-под вязаной шапочки вагоновожатой выбивалась пара сиреневых локонов. Я покосился на стекло — сразу же наткнувшись на красную надпись “Во время движения не отвлекайте водителя”, и перевёл взгляд на прозрачный карман. Водитель Фролова Н.М. Похоже, я в кои-то веки не ошибся.

Вас-то мне и нужно, моя сладкая Н.

Наплевав на красную надпись, я легонько стукнул пару раз в стекло кабины, как только трамвай притормозил на очередной остановке. Она обернулась, распахнула розовые губы, как когда-то в баре у Влада, потом засмеялась и схватилась за телефон. На прижатом к стеклу экране я прочёл “Жди меня возле парка, я постараюсь побыстрее”.

Она выпустила меня у самых ворот, открыв переднюю дверь, через которую я на ходу соскочил прямо в снежную кашу, и повела трамвай в глубину паутины из блестящих рельсов.

Теперь меня колотило не только от холода.

Я стоял и стоял на одном месте, потеряв счёт времени. Руки окончательно заледенели, да и ноги тоже уже потихоньку начинали терять чувствительность — пальцев на них я уже совсем не чуял. Но я боялся отойти даже на метр — а вдруг она, вернувшись, не найдёт меня?

Мимо ехали другие трамваи, пытаясь отогнать меня с моего поста резкими звонками, и шли люди в тёплых куртках, укутанные шарфами поверх капюшонов. Мои промокшие ноги уже успело занести позёмкой по самые щиколотки, золочёные маковки церквушек на другой стороне проспекта практически перестало быть видно за белой пеленой, а чёртов снег даже не думал прекращаться.

Ещё немного, думал я, и Нина найдёт в этом сугробе мой хладный труп.

Но наблюдение за тем, как метель заметает проспект, странным образом погрузило меня в некое подобие транса — я совершенно успокоился и будто бы остался совершенно один на один с этим побелевшим за один вечер городом, готовом вот-вот забрать мою жизнь себе.

— Ну привет, Кирилл.

Я понял, что внезапно перестал чувствовать холод. Она стояла прямо передо мной, так же, как и десятки прошедших мимо меня людей, закутанная в пуховик с капюшоном, и с каким-то тюком в руках.

Успев разрумяниться на холоде, она напоминала мне матрёшку в витрине московской сувенирной лавки, мимо которой проходил мой путь до книжного магазина. Это была матрёшка-снегурочка, вся серебристо-жемчужная и украшенная какими-то камушками — иногда за роспись берутся очень толковые художники и её создатель явно был из таких. Помню, как я расстроился, однажды не увидев знакомую игрушку в витрине. Наверное, кто-то купил.

А сейчас такую же красоту я видел прямо перед собой, и она была живая. Меня топило в такой нежности, что я забыл застесняться, забыл, что дал себе слово не лезть больше к этой женщине с предложением себя в любовники, и потянулся поцеловать её, словно я уже с ней, словно мы это однозначно решили, но она внезапно сказала:

— Снимешь это?

Мои щёки стали горячими, а она взяла меня за лацкан моего промокшего пальто.

— Ты нарядился совсем не по погоде. Снимай, а то околеешь.

Пока я пытался выпутаться из мокрого кашемира, охреневая от предельно нелогичного предложения раздеться на морозе, чтобы не замёрзнуть, она развернула свой тюк. Это оказалась куртка от комплекта зимней спецовки — на спине были вышиты крупные буквы “ГЭТ” и чуть ниже, помельче — “Санкт-Петербург”.

Ага, Горэлектротранс, понял я.

Вообще, куртка была вполне себе стильная и с виду даже почти не ношеная, если не считать прожжённого сигаретой рукава, но главное — она выглядела очень, очень, очень тёплой, что в моих глазах делало её просто-таки люксовой вещью. Когда я нырнул в её синтепоновое нутро, такой она и оказалась.

Я аж глаза зажмурил. Подвиг Карбышева в моём исполнении немного откладывался.

— У парней одолжила. Нам их совсем недавно выдали, улучшенная модель. Сказала, для брата.

— И они поверили?

— Ни единому слову, — засмеялась она. — Мы с тобой совсем не похожи. Весь трампарк уже знает, что Фролову на улице хахаль ждёт. Спасибо Кондратьичу, кондуктору моему, всем раззвонил. Хихикали и торопили, дескать не отморозил бы себе парень чего ценного, уж больно модный.

— Слава богу, не успел. Но был близок, — я снова наклонился к ней, и она приложила к моим щекам почти горячие ладошки. Но поймать её губы я снова не смог.

— Ты не считаешь меня своим хахалем, да? — от досады у меня начал подрагивать подбородок.

— Слушай, Кирилл, после того, как ты дважды сходил нафиг и вернулся, я смирилась с тем, что ты не отлипнешь и мои разумные доводы слушать не собираешься. К тому же у нас в трампарке народ посовещался и решил, что ты симпатичный и мне повезло. Поэтому я учту глас народа и подумаю, слать ли тебя тем же маршрутом третий раз. Ты и в самом деле симпатичный. Так, а это что, скажи на милость?

— Сегодня утром сделал. Тебе нравится?

Я повернул голову в профиль, чтобы лучше было видно. Она провела пальцами по мочке моего уха, в котором блестел небольшой шарик стальной серьги.

— Аккуратнее, оно ещё немного болит.

— Зачем?

— Затем, что раньше было нельзя, а теперь стало можно. У меня к тебе долгий разговор, но это потом. Всё, всё потом.

Сегодня её губы снова были сладкими. Сладкими и тёплыми.

Глава 8

Она привела меня к себе. С рациональной точки зрения это был единственный возможный вариант. Хотя лично из моей головы вся рациональность выветрилась ещё в трамвае.

Нина жила всего в двух автобусных остановках от парка, в небольшой двушке на третьем этаже сталинского дома, с широкими, гулкими парадными лестницами, на площадках которых для курящих жильцов были поставлены старомодные, но вполне приличные креслица. Переступив порог её дома, я немного удивился — в отличие от моей квартиры, захламленной бумагами, безделушками, ковриками и диванными подушками, к которым я питал непонятную страсть, жилище Нины было предельно аскетичным. Я регулярно бывал в галереях современного искусства и её комнаты напоминали мне один из залов — высокие потолки, голые стены, лакированный паркет, почти наверняка ровесник дома, и посреди всего этого, как экспонаты, были выставлены всего несколько предметов мебели. Здесь жил только один человек.

Точнее, не жил, а обитал.

Её дверь сильно выделялась среди других дверей на площадке — она была, во-первых, деревянная, а во-вторых, порядком побитая жизнью — от косяка местами отколоты целые куски, так, что из-под слоя серой масляной краски торчали волокна светлого дерева. Сначала я удивился, почему она не поменяла эту ненадёжную преграду на что-то попрочнее, но в квартире стало понятно — у Нины совсем нечего красть. У неё даже телевизора не было.

На столе, прижатый к стене, стоял старенький ноутбук — модель средней ценовой категории, выпускавшаяся довольно давно, примерно в те времена, когда Нина жила жизнью обеспеченной бездельницы и могла себе позволить что-то подороже. Значит, она покупала его с рук.

Моё пальто она повесила на плечики в коридоре — подальше от батарей, пояснила она, так был хоть какой-то шанс не испортить дорогую ткань. И теперь, оно, цепляющее взгляд бежевым пятном на фоне светлых обоев, ещё сильнее усиливало сходство её дома с выставочным залом.

Самого же меня она загнала греться в душ, и теперь я стоял под горячей водой, стараясь не орать от боли в замёрзших и пытающихся оттаять пальцах ног. Я было начал стесняться и сопротивляться, когда Нина это предложила, но увидев мельком в зеркале своё лицо, я понял, что и в самом деле не помешало бы — мои губы в отражении ощутимо отливали синевой, да и ногти тоже.

Чтобы отвлечься от боли, я разглядывал немногочисленные баночки на полочке в ванной, прикидывая, чем из этого мне можно воспользоваться. Всё стоявшее там было довольно простым, явно приобретённым в ближайшем супермаркете, разве что шампунь оказался какой-то специальный, я такого раньше не видел. А на полочке под зеркалом стоял большой флакон тех самых духов, правда, содержимого там оставалось совсем уже на донышке. Лишь увидев его, я вспомнил этот запах.

Я закрыл глаза и увидел её, идущую в своём белом платье по отсыпанной почти таким же белым гравием дорожке между рядами виноградных лоз под белым безжалостным солнцем Ломбардии. Оставляющую за собой этот цитрусово-морской шлейф, в котором я тем вечером неудачно попытался утонуть.

И понял, что, наконец, согрелся.

Я натянул рубашку и брюки на влажное тело. Взвесив на руке мокрые носки, я, немного подумав, сунул их в карман, подхватил под мышку свитер и взялся за ручку двери. Но вместо того, чтобы повернуть её, внезапно отнял руку и обернулся к зеркалу. Глядя на своё отражение, я чуть растрепал пальцами мокрые волосы и расстегнул на рубашке лишнюю пуговицу.

Так-то лучше, подумал я и снова взялся за ручку.

Нина ждала меня на кухне с немудрящим ужином. Я был так голоден, что сожрал всё предложенное, не особо различая вкус. И только за чаем вспомнил, что вообще-то искал её и по делу тоже. Пока она доставала из шкафчика печенье, я быстро написал Андрею.

“Я нашёл её.”

“Понятно, ночевать ты не придёшь”, — тут же блямкнуло в ответ. Похоже, Андрей беспокоился и ждал от меня весточки.

“Я не уверен.”

“Зато я уверен. Я бы не пришёл. Беспокойной тебе ночи.”

Нина поставила передо мной чашку, и я тут же убрал телефон.

— Написал другу, у которого живу, что задержусь. Мы когда-то учились в одном классе.

— Он из Москвы в Питер переехал? Странно, обычно в обратную сторону стараются.

— У него жена отсюда… была. Собственно, об этом я и хотел с тобой поговорить.

Я снова сидел с ней за разговором полушёпотом. Я снова рассказал ей всё.

И про скандал с родителями, из-за которого я теперь жил у Андрея, и про самого Андрея, и про гибель его жены, и про то, куда эта история так неожиданно вывернула. Нина слушала молча, не перебивая, её лицо даже не меняло выражения всё время, что я вещал. Периодически она подносила к губам чашку, доливала чаю, и себе, и мне, и ни губы её, ни пальцы ни разу не дрогнули.

— А как фамилия следователя? — неожиданно спросила она.

Я растерялся. Фамилию я помнил нечётко, что-то крутилось в голове, но никак не выплывало на поверхность.

— Там не один следователь был. Три месяца назад дело передали другому, фамилия… какая-то грузинская.

— Георгадзе?

— Очень похоже, да.

— Стало быть, Костя взялся за старое.

Она подошла к шкафу и взяла оттуда фотоальбом. Присев обратно за стол, она перевернула несколько листов, а затем пододвинула его ближе ко мне.

— Надо срочно заявлять претензию. И требовать снова сменить следователя. Потому что вот, смотри, это Костя. А это Миша Георгадзе. И вот они. И тут ещё.

На моментальных снимках двое щеголеватых мужчин пили кофе за столиком кафе на острове Сите. Нина перевернула страницу. Те же мужики были сняты в гольф-клубе, на барбекю, на каком-то приёме. Но мне было наплевать на следователя Георгадзе, оказавшегося совершенно не похожим на стереотипного грузина.

Бывший муж Нины выглядел красивым холёным мужчиной, державшим себя в форме. Похоже, он был чуть постарше неё, по крайней мере, в тёмных волосах довольно явно серебрилась седина, а этим фото было лет пять, не меньше. Я перевернул страницу обратно. Ага, даже больше. Ещё Нотр-Дам не сгорел. Я был в Париже после пожара, и к собору невозможно было подойти так близко, как люди на фото — его почти сразу огородили и поставили там дежурить полицию.

На одном из фото в обнимку с мужем стояла и Нина. Я напряг все свои знания в точных науках и прикинул — на этом фото она всё равно старше меня сейчас. В самом деле, она выглядела настоящей леди Совершенство. Макияж, безупречная причёска (блондинка, а чего я ещё ждал от русского бомонда тех лет?), стройные ноги обуты в бежевые лодочки, а сумочка, которую она держала в руках, стоила втрое дороже ноутбука, притулившегося сейчас в углу стола.

Она цепляла взгляд. Но я поймал себя на мысли, что сейчас, в образе слегка неприбранной питерской рокстар, она мне нравится намного больше. Она, чёрт побери, стала гораздо сексуальнее.

— Знакомы, значит? — очнулся я, когда Нина перевернула ещё одну страницу альбома, сунув мне под нос снимки горнолыжного курорта.

— И давно. С института. Я и Миша — однокурсники, а Костя уже учился на выпускном курсе и начал практиковать, когда мы поступили. Костя… не всегда вёл свои дела чистоплотно. Георгадзе ему не то, чтобы друг, скорее полезный партнёр. Иногда они… пользовались услугами друг друга. В основном, предоставляли информацию, не рассчитанную на широкий круг ушей.

— Проще говоря, подельники?

— Если угодно, да. У юристов, чтобы ты понимал, тоже очень, очень тесная тусовка. Все так или иначе немного знакомы, уж в рамках одного города так точно. Полагаю, мне не нужно объяснять тебе, что такое династия?

Мне было не нужно. Я на своей шкуре знал, что это такое.

— Мой отец был ментом, Кирилл. Слишком принципиальным, чтобы дослужиться до полковника. А мать — судьёй. Костя был знаком с ними даже раньше, чем со мной. За ним уже тогда водилась не слишком законная мелочёвка, и с работы после свадьбы я ушла не потому, что очень хотела стать домохозяйкой. А у Миши Георгадзе таких принципов не было. Но в России они своё тесное знакомство не светили. Поэтому все фото сделаны за границей.

— Ты точно знаешь?

— Я снимала. Меня, по понятным причинам, они не стеснялись.

— Но простое знакомство, даже дружба — как-то слабовато для отстранения. Ты сама говоришь, что тусовка тесная, все так или иначе друг с другом дело имели.

— Они ребята осторожные, это правда. Только дружба — ещё не всё. Женщина, к которой ушёл Костя — родственница Георгадзе. Вроде бы, троюродная сестра, и она не из Питера, поэтому про неё мог никто и не знать, если проверять конфликт интересов спустя рукава. Даже если мой бывший супруг на ней официально не женился, у них есть, как минимум, один общий ребёнок, родственная связь легко доказывается. После нашего развода они с Мишей как раз по этой причине все свои дела свернули, а тут, видимо, ставки уж очень высокие, раз он так подставиться решил. Не хочет Костя реального срока, да и условного не хочет. Хочет чистеньким остаться, за репутацию боится.

Она замолчала, отпивая мелкими глотками чай из своей чашки. Раздумывала.

— Могу я одолжить у тебя эти фото?

— Давай по-другому сделаем. Мне нужно встретиться с адвокатом твоего друга. И как можно скорее, Костя и Миша явно торопятся слить это дело побыстрее.

— Тебе-то это всё зачем?

— Со мной вам будет попроще. Костя должен ответить за то, что сделал.

Я пригубил чай, вдохнув аромат чабреца и мяты. И параллельно думал — а что она имела в виду? За что именно должен ответить её бывший муж?

— Скажи, тебе было тогда очень больно?

И вот тут она вздрогнула и уставилась на меня.

— Ты из-за этого решила, ну…

— Нет, Кирилл, не из-за этого, — Нина покачала головой. — Эмоции к тому моменту остыли, мы ведь развелись только через полгода после того, как я обо всём узнала. Это было очень сознательное и рациональное решение. Исполнение вот только не лучшее.

— Расскажешь?

— Можно и рассказать, почему нет. Дело прошлое. Видишь ли, я после ухода от Кости как-то в один момент осталась совершенно одна. Родители несколько лет, как умерли, друзья стали шарахаться — они же у нас с Костей только общие были, и, прикинув хер к носу, решили, что с Костей им дружить выгоднее. На работу меня почти нигде не брали — сорокалетняя тётка, последние десять лет не поднимавшая ничего тяжелее обувной коробки, на этом рынке неконкурентоспособна. А питерская юридическая тусовка бывшую жену Загорского договорилась игнорировать — не брали даже секретарём в суд. Я устроилась на совсем неквалифицированную работу, да только считать деньги совершенно отвыкла, и мне не хватало зарплаты ни на что, а сбережения я быстро профукала. Большая часть уходила за квартиру. Она моя, точнее, родительская, я получила её по наследству, но коммунальные услуги очень дорогие. Целую неделю я иногда была вынуждена питаться только дешёвыми макаронами с маргарином. Думала, после развода станет полегче — не стало. Костя же не может оказаться во всём виноватым, правда? Иногда до меня доходили сплетни. Чего только обо мне не врали. И после того, как очередной раз кончились деньги, я подумала — а зачем я живу, трачу воздух? Без меня всем станет только лучше. Косте не нужно будет врать знакомым, сами знакомые перестанут переходить на другую сторону улицы, как только увидят меня. А я перестану мучаться от голода, усталости и одиночества.

Нина отпила из кружки и скривилась.

— Остыл. Заварить ещё?

Я покачал головой. Мне было совершенно не до чая — я боялся пропустить хоть слово. Нина сжала губы, словно решая, стоит ли продолжать.

— Была у меня одна потерпевшая, девчонка лет четырнадцати, я её хорошо запомнила — в школе отношения с одноклассниками не сложились, первая несчастная любовь туда же докучи, и она отравилась газом, пока родители на работе были. Я подумала — а неплохой же способ, бесплатный, по крайней мере. Ну вот, в один день я решилась, хлопнула водки для храбрости. Готовилась целый день, даже устала. Нужно было все дыры тряпками позатыкать, чтобы газ не ушёл, и только потом я конфорки открыла. Села, бутылку допила, а потом сознание потеряла. Только не учла, что дом наш — старый фонд, в нём щелей больше, чем окон, газ на лестничную клетку как-то просочился. Соседи, как учуяли, сразу тревогу подняли. Дверь вот только сломали, но это было несложно — она на честном слове держалась. Они-то меня и обнаружили. Сдали в скорую, а из больницы меня уже отправили в дурку.

Значит, прямо тут, на этой самой кухне, она три года назад и собиралась умереть. Больше всего меня поражало, что она рассказывала это ровно тем же спокойным тоном, которым подкалывала мамкиного понтореза в московском ресторане. Туфелькой для Золушки.

— А там было ещё хуже?

— Совсем нет. У нас хорошая психушка. Даже так скажу: психушка — это здесь, снаружи. А там чисто, кормят три раза в день, лекарствами пичкают, всё бесплатно. Лекарства помогают. Ну да, отделение поднадзорное, с решётками, но это ничего. Доктора вежливо разговаривают — мы ж, суицидники, и повторить можем. Нельзя с нами невежливо, с них же потом и спросят. Гулять можно, читать. А главное — я там с Диной познакомилась. И с Лизой — она Дину навещала, больше к ней никто не приходил. А уж ко мне и подавно.

— Влад мне… только намекнул, но рассказывать не стал. Сказал, что ты её из этого дерьма вытащила.

Нина покрутила в пальцах пачку табака.

— Ты не против?

Я снова мотнул головой. Если моя башка не отвалится к полуночи, будет неплохо. Нина свернула себе самокрутку, распахнула форточку и, щёлкнув зажигалкой, прислонилась к подоконнику. По полу потянуло холодом, мои босые ступни начали мёрзнуть, и я поджал под себя одну ногу.

— Ну самое главное ты знаешь, про наркоту. У неё парень употреблял. И её подсадил.

— Он вроде бы за границу уехал?

Нина посмотрела на меня, как на наивного подростка, только что не усмехнулась — уж больно тема не располагала.

— На тот свет он уехал, от передоза. И я даже скажу, что хорошо, что так — Динка не успела на что-то действительно тяжёлое подсесть. Из его квартиры её быстро выставили. Только парня похоронили — Дина обнаружила, что беременна. Сама бы она прожила, но вот ребёнка уже бы не вытащила. Она было к родне обратилась, да только родня у неё специфическая. Динка ж с Кавказа, а семейка её несколько лет как шибко религиозная стала. Ты думаешь, почему она только к тридцатнику решила в Питер переехать? Если бы славы хотела — раньше бы приехала. Невмоготу ей стало там, от нотаций родственничков по поводу того, как она против Аллаха живёт. Но Дина всё это время продолжала думать, что не чужая же она им всё-таки, у них там родственные связи обычно крепкие. А оказалось, что Динкина родня за это время ещё больше двинулась. Ну и сообщили они ей, что она, неприличная женщина, им не дочь. Динка, куда деваться, пошла на аборт, а в больнице ей ещё и дополнительно по мозгам поездили — стыдили, уговаривали сохранять. Не то, чтобы врачи реально хотели, чтобы наркоманка родила, но теперь такие правила, надо беседовать. Вот у неё нервы и сдали. После чистки косяк выкурила, а потом полезла на подоконник, прямо там, в больнице. С карниза её сняли, конечно, но оттуда она поехала в соседнюю со мной палату.

— Вроде как пациенты не особо рвутся с соседями общаться?

— Динка бы и не общалась, но её поставили в такие условия, что пришлось. Санитарки местные с наркоманами-то хорошо знакомы. Ожидать от торчков можно чего угодно, но на круглосуточный надзор там народу не хватало. Динка не буйная была, но был шанс, что её начнет ломать — ну не вязать же пациентку превентивно, да? Негуманно, ещё нажалуется куда-нибудь. Вот персонал и договорился со мной, что я пригляжу пару дней, и, в случае чего, подниму шухер.

— Почему с тобой?

— Потому что ко мне никто не приходил, передач не приносил и денег у меня не было. Подкупили меня, Кирилл, сигаретами и печеньем, — огонёк в её пальцах вспыхнул, словно подтверждая сказанное. — Я до этого видела наркоманов, когда следователем работала, но Дина оказалась непохожа на большинство. Вены чистые, образованная, мозги полностью на месте. С ней было интересно.

— А как вы решили вместе жить?

— Я предложила. Это был со всех сторон хороший вариант. После выхода из больницы нас обеих ничего радужного не ждало. Но у меня была квартира, а у неё какая-никакая работа. Ну и вроде как мы друг другу понравились. Мы очень дружно жили — Дина деньги приносила, я по хозяйству, училась потихоньку жить по средствам. Кое-какие вещи распродала, мне они не нужны стали. Понимаешь, нам обеим стало ради кого жить. Динка с наркотой завязала — потому что иначе бы я пропала, а она чувствовала ответственность. Кто-то ей сказал, что от головы хорошо спорт помогает, и мы бегать начали, она меня заставляла, почти каждый день. Тут к нам и Лиза приклеилась — она единственная, кому искренне было интересно, где Дина и что с ней. Кавербэнд — это, кстати, её идея была, уж очень она бегать не любит, а голову музыка забивает очень хорошо. С работой Динка поначалу даже переборщила — на любые проекты соглашалась, работала как проклятая, приходила иногда только ночевать. Однажды прямо за столом уснула, рядом с тарелкой с картошкой. Мне её так жалко стало, что я поняла — пора уже самой устроиться работать.

— Почему трамвайный парк?

— Недалеко, не надо тратиться на проезд. Нужно, по большому счёту, только здоровье, а я крепкая в этом смысле. И ещё там стипендию платили, пока обучали. Деньги небольшие, но нам каждая крошка годилась. Дина хоть высыпаться стала.

— А… медкомиссия? Там же справку из диспансера просят.

— Ты был чертовски прав, когда сказал, что я прошла её за взятку. Точнее, купила справку — трампарк не силовая структура, имелась большая вероятность, что проверять не будут. Потом — не смогла, призналась, я же в жизни никогда ничего такого не делала… коррупционного. Мне стыдно было. А начальство взяло и нормально отреагировало, типа, с кем не бывает, сделаем вид, что этого разговора не было. Когда я на ноги встала, Дина решила, что я теперь без неё могу. Но мы всё равно видимся, довольно часто. Созваниваемся, если она совсем занята. So close, no matter how far, ты же понял, да?

О да, я понял ещё тогда, в баре у Пьетро. Я подошёл к ней и прислонился к подоконнику рядом с её бедром. За окном всё так же мело, и снег делал видимым конус света от уличного фонаря. Нина на меня не смотрела, дотягивала свою сигарету, а я думал, что там, снаружи, одинокие припозднившиеся прохожие видят в золотом окне два наших силуэта и ждут, что же будет дальше.