Соловушка

Мой школьный приятель старательно обходил самый болезненный момент, который уже и так стоял у меня перед глазами. Маленького мальчика, мать которого однажды не вернулась с работы. Наблюдающего, как его отец с тёмными от недосыпа полукружьями вокруг глаз, не выпускает из рук телефон даже ночью.

— Как ты ребёнку это объяснил? — не выдержал я.

Взгляд Андрея уткнулся в пробковый квадратик под донышком его кружки, а пальцы, будто машинально, выровняли его по шву на столешнице.

— Андрюхе мы всё сразу рассказали, как есть — он бы рано или поздно и так узнал. Один раз он попросил его в больницу сводить. Я понимал, что травмирую его, но сводил. Посмотрел на мать через стекло, заявил мне, что это не она, и больше ни разу не попросился. Он у меня и так неразговорчивый был, а стал совсем тихий, но психолог говорит, что надо ему побольше времени дать. Со временем переживёт, дескать, у детей психика гибкая. А я сам до сих пор пережить до конца не могу, понимаешь? Мы с Ксюшей, когда поженились, думали, что у нас вечность впереди, а оказалось, что нет. Очень мало времени я с ней рядом смог пробыть. Знал бы, каждый день бы в календаре отмечал.

— А тот… ну, кто её сбил?

— На свободе пока, до суда. Общественно не опасен. Разбирательства, суды — дело долгое, Кирюх, да и не верю я в реальный срок. Понимаешь, у нас это по закону убийством не считается. Тот… человек, он… Из другого круга. Из твоего, с возможностями. А Ксюшу всё равно не вернёшь.

— И ты так просто сдашься?

— Устал я, очень устал. Мне сейчас надо на сыне сосредоточиться, быть ему и папой, и мамой, и лучшим другом: ты просто не представляешь, сколько на это времени нужно. У Ксюши с ним ладить получалось гораздо лучше. В конце концов, она педагог… была. И не сочти за хамство, но вот кто бы говорил, насчёт сдаться. Ты сам вместо того, чтобы объяснить, наконец, своим предкам, что вертел их репутацию на нефритовом жезле и задрался играть в их игры, просто взял и втихаря сбежал. Не, я понимаю, что они тебя долго ломали, но, знаешь, тебе скоро тридцать три, а ты тратишь драгоценные дни своей жизни на игру в шпионов. Вместо того, чтобы жить тем и с теми, кого ты любишь.

Я честно попытался обидеться и не смог. Андрей был кругом прав. Я трус, не способный сделать хоть что-то поперёк воли своих родителей.

— Андрей, а четвертак — это какой маршрут трамвая? Четвёртый?

Он удивлённо посмотрел на меня, явно не ожидая такого резкого разворота темы.

— Нет, четвёртого сейчас не существует. Четвертак — это двадцать пятый. А что, захотелось прокатиться? В принципе, до Лиговки отсюда недалеко, и, может быть, он ещё даже ходит, но увезёт он нас совсем в безблагодатный район, учти. Хрен выберемся.

— Нет, кататься не хочу, — сказал я, пытаясь унять заколотившееся во мне от стыда и страха сердце. — А вот историю одну расскажу. Тоже ничего сделать не могу, но… Мне почему-то кажется, что ты поймёшь.

Спустя неделю всё содержимое моей неприличной лавочки, вплоть до последней табуретки, уже ехало транспортной компанией на новое место, в город трёх революций и одного Рок-клуба, а я сдал ключи от входной двери обратно в агентство. И теперь сидел в книжном магазине и пил кофе с Майей Семёновной, которую у меня язык не поворачивался назвать продавщицей — дама была во всех отношениях очень заслуженная.

Я переманил её из Третьяковской галереи, где она была смотрительницей в зале Шишкина, а до пенсии работала там же в научном отделе и на досуге сама немного писала маслом, для души. Она могла двумя предложениями заткнуть любого сноба, считающего, что он разбирается в живописи (собственно, именно так я с ней и познакомился), а мне сетовала на то, что лучше всего покупают альбомы с репродукциями Тициана, хотя лично она предпочла иметь хотя бы один по работам Эгона Шиле, чтобы подсовывать его благообразным матронам, ищущим подарок для начальника супруга.

А уж кофе она варила такой, что порой посетители могли зайти чисто на запах, перепутав книжную лавку с кофейней, поэтому я не просто закрывал глаза на маленькую индукционную плитку в подсобке, но и сам покупал для Майи Семёновны свежеобжаренное зерно. Мне нравилось баловать вредную старушенцию, я любил смотреть, как она, спустив очки на кончик носа, оценивает сорт, поджимая тонкие бескровные старушечьи губы, говорит “Кирилл Сергеевич, что тут рассказывать, давайте пробовать” и достает ручную кофемолку, на вид древнее самой Майи Семёновны.

Я пафосно нарёк её хранительницей, собственноручно развесил по стенам магазина несколько её полотен и любил иногда зайти поболтать в её смену, несмотря на то, что обожаемым мной прерафаэлитам она безапелляционно предпочитала малых голландцев, утверждая, что мой вкус ещё недостаточно развит, но романтичному юноше, то есть мне, это пока можно простить.

“Романтичный”, само собой, произносилось таким тоном, что я краснел. Майя Семёновна могла наблюдать воочию почти всех увлёкших меня за два года совместной работы прелестниц: они регулярно впархивали в лавочку или в моей компании, или забегали туда в поисках меня, чтобы, для приличия полюбовавшись на книжки минут десять и дождавшись, пока я закончу дела, тут же выпорхнуть со мной под руку в направлении моей постели. И для Майи Семёновны это направление никаким секретом не являлось. Она достаточно долго жила на этом свете, чтобы видеть меня насквозь.

Меня сильно удивляло то, что она не курила. Я легко мог представить её с зажатым в зубах длинным мундштуком. Или с трубкой. А уж язвительности у неё хватало на целую пиратскую команду. Поначалу, сразу после знакомства я, сбившись, называл её пару раз Майей Михайловной — что-то общее с Плисецкой у неё было, и каждый раз натыкался на строгий взгляд и реплику, что комплименты я мог бы научиться делать и менее топорные.

За окном к тротуару прижался крохотный автомобиль с рекламой агентства недвижимости на когда-то белом боку. Водитель, точнее, водительница, хлопнула дверью и, подхватив стопку листков, шагнула к опустевшему соседнему помещению. В её губе блеснуло серебристое колечко.

Одним глотком я допил остатки кофе.

— Майя Семёновна, я выйду ненадолго, поздороваюсь со знакомой.

— Кирилл Сергеевич, у вас изменился вкус на знакомых? Я думала, что вы исключительно по прерафаэлитам, а не по кубизму.

— Я не согласен, это голубой период Пикассо. Кофе был потрясающим, спасибо.

Хранительница стала составлять посуду в стопку, а я бросился на улицу. Яна вылавливала ключи из сумки.

— Тебе помочь, Яна?

— Помоги, не откажусь, — она впихнула мне в руки свою стопку белоснежных листков формата А4 и полезла в сумку уже двумя руками.

Пока она отпирала дверь, я посмотрел на листки. Из них нельзя было сложить слово “Вечность”, но можно было слово “Сдаётся” и номер телефона агентства. Зайдя внутрь, я почувствовал какой-то мягкий толчок в сердце — словно увидел, как дом, где я вырос, идёт под снос. Мне всё ещё было очень жаль это место. Пол уже успел покрыться серебристой пылью, несмотря на то, что вещи вывезли совсем недавно, и после сделали уборку.

Яна вынула из кармана ножницы и моток скотча, и мы с ней расселись на подоконнике.

— Яночка, не в службу, а в дружбу, а? Можешь сдать помещение каким-нибудь хорошим неприличным людям? Я не вынесу, если тут будут торговать нижним бельём, эклерами по пятьсот рублей за штуку или сувенирами.

Яна ответила не сразу — она откусывала от мотка скотча небольшую полоску прямо зубами. Мы поделили листки и ножницами пользовался я — зубами у меня не получалось.

— Ну прояви милосердие, мне ж на это почти каждый день смотреть придётся. Тебе зачтётся на том свете.

— А чего бы тебе хотелось?

— Секс-шоп на примете есть?

— С франчайзи я не работаю, а что-то индивидуальное тут не выживет, разорится на аренде. У них проходимость невысокая. Думай дальше, — и она снова вцепилась зубами в клейкую ленту.

Я разгладил пару приклеенных мной листков и взял следующий.

— Винная лавка? Офис адвоката или психотерапевта? Может быть, даже частного детектива. О! Спиритический салон. Или пусть там татуировки бьют.

— Таких клиентов сейчас нет… да что ж ты делаешь?! Руки оторву. У меня специально листочки с обратной стороны пронумерованы, чтобы не перепутать. Отклеивай давай. Есть один бывший рокстар, ищет помещение под бар.

Она снова потянула клейкую ленту в рот. Я сосредоточенно скрёб ногтем стекло, пытаясь задрать уголок скотча. Бар — как-то пошловато.

— А что за рокстар?

— Влад Климович. Играл на гитаре в… чёрт, забыла название. А я ведь даже на концерте как-то была.

— “Покойники”.

— Точно.

— И отлично играл, к слову, — я, наконец, снял со стекла неправильный лист и начал прилаживать его на другое место.

— Жнакомы? — Яна справлялась со скотчем гораздо ловчее меня.

Можно и так сказать. Можно и так.

Всё-таки целый год мы играли в “Покойниках” вместе.

— Немного знакомы, а что?

— Скажешь мне, что он за человек? Ты хороший был клиент, безгеморройный. А с музыкантами — минное поле, если прямо совсем отбитый, то я его Ваське спихну, за то, что начальству на меня настучал.

Я методично отрезал пятую полосочку скотча про запас — четыре я уже наклеил на запястье и больше там бы не поместилось. Влада я не видел пятнадцать лет, и помнил его высоким, тощим парнем, сознательно косившим под Джимми Пейджа, с длинными, ниже плеч, каштановыми кудрями, производящими на девчонок совершенно ошеломляющий эффект ещё до того, как он успевал коснуться струн.

Он словно весь состоял из торщачих из-под бледной кожи ключиц и рёбер, и зачастую без стеснения демонстрировал весь этот героиновый шик со сцены, не накинув на плечи, в отличие от своего кумира, даже распахнутой рубахи и набрасывая ремень гитары на плечо промеж выступающих голых лопаток вполне в духе более раскованных отцов рок-н-ролла. Джинсы еле держались на его узких костлявых бёдрах, и парни не на шутку боялись, что однажды, неудачно присев, Влад останется на сцене уже не Джимми Пейджем или Робертом Плантом, а натурально Игги Попом. А уж когда он начинал играть, я тихо радовался, что моя установка стоит в глубине сцены и нижнее бельё его поклонниц до меня не долетит.

Как минимум четверть нашей аудитории составляли очарованные Владом девицы, примерно столько же ещё приходили полюбоваться черноглазым вокалистом Игорем, а ритм-секция в лице меня и басиста Стаса, бритого наголо парня с вечно уставшим лицом человека, полностью понявшего этот мир, вынуждена была искать себе секс самостоятельно. И чаще всего — безуспешно. Прицельно в меня трусиками никто не кидался — я был совсем сопляк, ещё не утративший щенячьей пухлости, и к тому же не слишком удачно стриженый под юного Маккартни, по тогдашней моде, и девчонок, орущих в зале, абсолютно не интересовал.

С головой у Влада тогда был порядок, но больше десятка лет специфической концертной деятельности теоретически могли утянуть его куда угодно. Он мог за это время как стать православным батюшкой с пятью детьми, так и ровно с такой же вероятностью сторчаться. Я бы с интересом взглянул на него ещё разок. Судя по тому, что у него имелись средства на мелкий бизнес, итоговый Влад всё же болтался посередине между этими крайностями.

— Нормальный он. Вот такой мужик, — соврал я, и вытянул вверх большой палец. — Яна, знаешь, этот вариант мне нравится всё больше и больше. Покажешь ему помещение, а? Эксклюзивно. И поскорей.

— Не за так. И натурой я не возьму, you know, — она приклеила последний лист и достала телефон.

— Хорошо, чего ты хочешь?

— Своди меня на концерт. Вот сюда, — она повернула ко мне экран своего смартфона.

Я аж закашлялся.

— Ты с ума сошла. На него полный солдаут уже неделю как.

— Поэтому я прошу именно тебя. Ты что угодно из-под земли достанешь. Но если нет, то…

— Попробую достать, — сказал я, а сам в это время думал, что если мне не повезёт выцепить билет с рук, придётся, скрепя сердце, отдать Яне свой, купленный месяц назад. Она неплохо меня изучила.

— Тогда договорились, я позвоню ему прямо сегодня.

Мои ногти подцепили один из листов объявления.

— Снимем это, а?

Глава 5

Дома ждали моей рецензии три рукописи, две из которых я даже не открывал. Потому что сразу после завтрака я занимал пост в книжной лавке в ожидании, когда Яна приведёт смотреть помещение самого перспективного, с моей точки зрения, соседа.

Поначалу я пытался было брать сюда и работу, но очень быстро понял, что дело совершенно не двигается. Я постоянно отвлекался на проезжавшие за окном автомобили, а если заходили покупатели — то совсем не мог сосредоточиться, особенно если это были отправленные сюда по рекомендации знакомые моих родителей. С ними приходилось здороваться и вести светскую беседу, стараясь оставаться повёрнутым лицом в сторону витрины. Поэтому на второй день я бросил дома и начатую рукопись тоже.

До вожделенного Яной концерта оставалось три дня, и каждый день с того момента, как мы с ней договорились, я напоминал ей о себе коротким сообщением: “Осталось Х дней, Яна”, где Х уменьшался каждые сутки на единицу. Если при встрече она не ударит меня кирпичом, то я буду считать себя чертовски везучим парнем, думал я каждый раз, нажимая кнопку “Отправить”. Яна мне принципиально не отвечала, полагаю, из чистой вредности, поэтому никаких сведений о её планах я не имел.

Билет для неё я достать не смог — ни одна сволочь не пожелала с ним расстаться даже за тройную цену, и с тем фактом, что мой билет больше не мой, я уже в какой-то степени свыкся.

— Кирилл Сергеевич, там снова ваша… знакомая приехала. Из голубого периода. Побежите здороваться? — Майя Семёновна застала меня врасплох, выходящим из туалета.

Надо же, ждал-ждал и пропустил. В шпионы меня, кажется, не возьмут.

— Только с ней здоровенный парень. Если возвращаться к Пикассо — то он, пожалуй, из розового. На вашем месте я бы занервничала — хорош. Было бы мне лет на двадцать поменьше — с удовольствием пригласила бы его позировать мне ню. Я бы и сейчас пригласила, но уже только позировать.

— Это у неё не для души, Майя Семёновна, это у неё клиент. Соседнюю лавочку смотрят. Точнее, то, что от неё осталось.

Моё сердце тем временем радостно колотилось. Я нащупал в кармане пиджака гонорар, обещанный Яне, и прилип к окну.

Я даже не заметил, сколько там простоял.

Наконец, соседняя дверь открылась, на тротуар выпорхнула Яна, а за ней вышел мужчина в клетчатой ковбойской рубахе с закатанными рукавами. Я моментально схватился за ручку двери.

— Привет, Яна.

Она смотрела на меня так, словно я предельно не вовремя.

— Я достал тебе билет, — я протянул ей уже немного помятый мной в ожидании листок.

— Спасибо, Кирилл.

— На здоровье, Яночка, — сказал я и, чувствуя, как фантастический вечер вместе с листком выскальзывает из моих пальцев, чуть не добавил “Подавись”, но вовремя вспомнил о том, какой я воспитанный.

— Кир? Надо же, сколько лет, сколько зим…

Я медленно обернулся на голос.

— Пятнадцать лет, Влад. И два месяца. А ты даже марку сигарет не поменял.

Я кривил душой. Влад изменился, и довольно сильно. От худобы не осталось и следа, по крайней мере, протянуть ему бутерброд меня уже не подмывало. Он не был толстым, он был именно здоровенным — глаз у Майи Семёновны алмаз, как у истинной художницы. Он будто бы даже стал выше ростом и шире в плечах, но как раз это было не странно — Владу стоило всего лишь разогнуть вечно сутулую спину, которая пятнадцать лет назад тоже добавляла ему харизмы непризнанного гения. Каштановые кудри стали заметно короче и сейчас еле прикрывали уши, но совсем он их не состриг.

А вот улыбка у него осталась прежней. Предельно порочной. Ох, судя по всему, ему по-прежнему дают чаще, чем мне, пусть даже сейчас я уже на нехватку дамского внимания пожаловаться никак не мог.

Сбоку деликатно кашлянули.

— Владислав Геннадьевич, мне уже пора. Мой телефон у вас есть, сообщите, если окончательно надумаете, я подготовлю договор.

Она бросила на меня убийственный взгляд и пошла к своей малолитражке. Если бы мы с ней стояли на тротуаре вдвоём, я бы точно получил кирпичом. Ничего, Яночка, мстительно думал я, мой билет стоит того, чтобы отложить подкат, поверь. Иначе бы я с тобой не договаривался.

Мы с Владом проводили взглядом автомобильчик: он пропыхтел немного по улице, а за первым светофором свернул и исчез из виду. И только потом мой старый подельник сгрёб меня обеими руками, даже не выпуская из одной из них сигарету.

— Ты бы знал, как я рад, Кир.

Майя Семёновна, поймав мой взгляд от входной двери, подняла бровь, одобрительно кивнула и сразу засеменила в подсобку, доставать свою кофемолку. А я усадил бывшего товарища в кресло и стал неловко собирать разложенные на кофейном столике книги.

— Нет больше “Покойников”, да, Влад? Или живы ещё?

— Они-то есть, живее всех живых, — ухмыльнулся Влад, оценив каламбур. — Меня с ними нет. Устал я от этого хая. Десять лет по стране мотались, даже больше, три альбома записали, а только-только на жизнь и хватало. Да ещё возраст, понимаешь… Я внезапно понял, что музыка, как работа, стала меня напрягать, ещё немного — и кайф бы совсем ушёл. А без кайфа мне это не нужно. Вот, решил опередить события и внять совету уйти в бизнес. Такие дела, брат. Всё по Чигракову.

— А если честно?

— А если честно — я с Игорем окончательно разосрался.

— Не пожалеешь, что ушёл?

— Иногда кажется, что да. А иногда думаю, что надо было раньше соскочить, как ты. Вон какой ты, весь из себя. Англия, твид, книжки, картины на стенах, проборчик в причёске… Смотрю на тебя и понимаю — могут люди без сцены нормально жить, не дохнут от тоски. Я, если честно, боялся, что сдохну, когда завяжу. Боялся лишиться всего, что у меня есть. Оказалось, всё не так уж и страшно.

Ох, тут же подумал я, иди-ка ты… Два года на антидепрессантах в этой чёртовой Англии, вот оно твоё “не страшно”.

— Я ж не по своей воле соскочил. До сих пор иногда жалею, что не было возможности с вами остаться.

— Мы тогда всё равно из твоих объяснений нихера не поняли. Так первый альбом с твоими партиями и выпустили, не стали перезаписывать. Думали, что ты перепсихуешь и вернёшься.

— Я сейчас и сам бы из них нихера не понял, — вздохнул я.

Влад взял со стола последнюю книгу и обернулся, пытаясь понять, куда её можно положить. Не найдя, он рассеянно распахнул её и перевернул пару страниц нервными длинными пальцами. Пальцы тоже не изменились с тех времен, когда, словно переосмысляя на новый лад Цветаевских “Генералов двенадцатого года”, унизанные гроздьями серебряных колец с черепами и пентаграммами, они с одинаковой нежностью ласкали и струны гитары, и тела его многочисленных подружек.

Кольца только вот куда-то делись.

Майя Семёновна выплыла из подсобки с серебристым подносиком и поплыла к нам, окруженная одуряющим ароматом кофе со специями. Это было что-то новенькое, но виду я не подал.

— Интересуетесь Модильяни, молодой человек? — она поставила свой подносик на стол. Чашек на нём было три. Я с ужасом подумал, что насчёт приглашения позировать, она могла и не шутить, но Влад бы этого не понял. — Неплохо, но я вам из экспрессионизма могла бы посоветовать и кое-что ещё.

Надо было её остановить, пока она снова не вспомнила о Шиле. Которого я ей, кстати, так и не заказал.

— Он больше по Пикассо, Майя Семёновна.

— Голубой период?

— Просто по Пикассо.

Влад удивлённо переводил взгляд с меня на Майю Семёновну, так и не выпустив из рук альбома Модильяни. Ему были непонятны и фамилии, и смысл нашего диалога в принципе, а книжку он открыл исключительно потому, что она была с картинками. Майя Семёновна своей фразой оторвала его от разглядывания “Лежащей обнажённой”.

Насколько мне было известно, Влад с трудом закончил одиннадцать классов, и всё дальнейшее образование получал по репточкам, тусовкам и кроватям случайных подружек — на него временами клевали даже образованные.

— Будешь моим соседом? — я взял с подноса чашечку, источающую такой аромат, что её содержимое вполне могло сработать, как приворотное зелье. Я всегда подозревал в Майе Семёновне ведьму.

— Место отличное, мне подходит. Да и в агентство я бы с удовольствием зашёл, если вы с эээ… Яниной Станиславовной, конечно, не…

— Строго деловые отношения. Билет я ей проспорил. А это Майя Семёновна, моя хозяйка.

— А я думал…

— Я владелец лавки. А она тут хозяйка. Оцени красоту формулировок. Не зря я в университетах учился, да?

Влад заржал, и я понял, что свою старую лавку я пристроил в нужные руки. Никуда он отсюда не денется.

Через месяц он закончил ремонт и позвонил мне, пригласив зайти и посмотреть, как у него вышло. Я было попытался слиться с темы — редакционная работа уже потихоньку сжимала на моём горле костлявые руки, но от Влада так легко не смоешься. За каким-то чёртом я пару раз приглашал его в гости, и он уже был в курсе, что живу я от наших лавок практически через дорогу. Пришлось оторвать зад от рабочего кресла и впихнуть его в джинсы.

Вышло у Влада круто. Моя лавочка была отделана тёмным деревом, и он не стал его обдирать, а постарался сохранить и даже преумножить. Помещение теперь откровенно косплеило сельский паб — в зале появилась такая же тёмная лакированная стойка, над ней висели лампы в жестяных абажурах, вдоль окна тянулась вторая стойка для тех, кто забежал выпить на ход ноги, а в оставшееся пространство он впихнул три столика и небольшой подиум.

Чего-то такого я и боялся.

— Ох, Влад, это же…

— Именно! — Влад с азартом подхватил мою мысль. — Я туда и розеточки уже развёл, в нужном количестве, сюда вот усилок поставим…

— Комбика хватит, — рассеянно отозвался я. Внутреннее чутьё подсказывало мне, как филологу, что Влад неверно понимал смысл слова “завязал”.

— Не-е, — он возмущённо мотал кудрявой головой, — минимум полустек! И то это компромисс. Никаких комбиков, у меня что тут, какой-то подвал? Как только приволоку сюда установку, можем даже слабать по старой памяти.

— Да какое там слабать! Я не садился за барабаны пятнадцать лет. Я сейчас сплэш от чайны не отличу.

— Мастерство не пропьёшь, Кир, особенно твоё. Я, кстати, на открытие пригласил наших ребят, кто сможет — тот придёт, им тоже будет приятно с тобой повидаться. Но пригласил чисто пить, без всей этой муры рок-н-ролльной.

— И нахрена тогда розетки? Можно было потом доделать.

— Погоди, я ж не договорил. Откроемся, как положено, с музыкой. Позвал одних интересных друзей выступить, тебе понравится. Банда странная, но играют хорошо. Не молодёжь сопливая, старая гвардия. Через неделю ровно откроемся, и попробуй только не прийти.

— Полустек, говоришь? Соседи будут в ярости, Влад.

И мой отец будет в ярости, это просто прекрасно. Мои губы самопроизвольно растягивались в злорадную ухмылку, и я ничего не мог с этим поделать.

Я даже не сразу вспомнил про вечеринку у Влада, потому что всю неделю пахал, как проклятый, не выходя из дома вообще — карма недочитанных рукописей достала меня очень быстро, к тому же из издательства каждый день звонили и барабанили мелкой дробью по моим нервным окончаниям — когда-когда-когда. К четвергу, окончательно задолбавшись, я дал себе слово, что позвоню Яне и извинюсь перед ней за свою вольную интерпретацию сказки “Варвара-краса” и ежедневное “Должо-ок!”. Слишком уж хорошо я на своей шкуре прочувствовал то, что устроил ей, и мне, если честно, не понравилось.

В пятницу я сдал рецензии под самую ленточку и, наконец-то, смог ночью поспать больше трёх часов. Я проспал двенадцать, и это были лучшие двенадцать часов в моей жизни. Лениво и предельно поздно завтракая, я прикидывал, а не проспать ли мне ещё столько же — субботний день очень к этому располагал. Но сначала надо было позвонить Яне.

Она не обругала меня последними словами, а вполне мило со мной побеседовала и приняла мои извинения. Но в отместку полчаса рассказывала про концерт, на который я так и не попал, в таких мелких и вкусных подробностях, что если бы она продолжила делать это ещё хотя бы пять минут, я бы взял назад свои извинения и кинул бы трубку. Но чуйка у Яны была — дай бог каждому, и она заткнулась очень вовремя.

— А чего ты вечера не дождался? Если тебя так совесть мучала, ижвинился бы лично, — Яна на том конце трубки явно тоже чем-то питалась.

— А мы что, договаривались? — я отставил чашку и полез листать ежедневник. До звонка Яне я искренне считал, что ничего на субботу не планировал, но в запарке последней недели даже пожрать иногда забывал.

— Не договаривались, но у Климовича на открытии пересеклись бы без вариантов. Я сейчас доем и поеду туда. Или он тебя не позвал?

Чёрт, подумал я. Так и есть, забыл. Из ежедневника на меня с укором пялилось короткое слово “Влад” и восклицательный знак, указывающий на то, что событие я считал важным.