Меч Немезиды. Книга 1

Шрам толкнул меня в плечо.

— Слушай, — сказал он тихо. — Я всё хотел спросить. Вчера, когда мы развернулись на медведолиса... ты знал, что я сделаю то же самое?

Я посмотрел на него. Вспомнил тот момент. Долю секунды. Взгляд. Разряд понимания.

— Не знал, — сказал я. — Надеялся.

Он кивнул. И вдруг улыбнулся — уже не злой, не чёрной улыбкой, а почти нормальной.

— Знаешь, Черпак... у меня никогда не было напарника. Были те, с кем я дрался на арене. Были те, кого я убил. Были те, кого боялся. Но напарника — чтобы плечом к плечу, без оглядки... такого не было.

Я не ответил. Просто смотрел, как суетится лагерь, как Шёпот пинает очередного замешкавшегося рейдера, как Стилет стоит у входа в машинный зал и наблюдает за всем этим муравейником своим единственным живым глазом.

— Ладно, — сказал я. — Хватит сантиментов. Скоро выступаем.

Он усмехнулся и проверил дробовик.

Солнце поднялось уже прилично — час до полудня, может, чуть меньше. Воздух нагревался, туман рассеивался, и лагерь «Красного шрама» был готов к новому рейду. А мы — двое бывших рабов с оружием в руках и свободой на шее — готовились идти вместе с ними.

Я не знал, куда мы идём и что нас ждёт. Но одно знал точно: впервые за восемь лет я иду не как раб. Я иду как боец.

Мы выступили из лагеря, когда солнце перевалило за полдень и начало клониться к западу, размазывая по серому небу желтоватые подтёки. Двадцать человек. Я пересчитал по головам, пока мы выходили за ворота. Двадцать одно тело, включая нас со Шрамом. Шепот шла во главе колонны, и её аура действовала на всех одинаково: даже самые отпетые отморозки подтягивались и замолкали, стоило ей обернуться. Остальные приближённые Стилета — Глаз, коренастый с плазменным резаком по кличке Гвоздь, и ещё пара телохранителей — остались в лагере с лидером. Видимо, Стилет доверял Шепот настолько, что отпускал её командовать рейдами без личного присмотра. Или не доверял никому, кроме неё, и держал остальных при себе, чтобы не случилось переворота. И то и другое было одинаково вероятно.

За воротами я вдохнул полной грудью. Воздух снаружи был другим — не таким спёртым, как в лагере, где двадцать тел постоянно варятся в собственном поту. Здесь пахло сухой травой, радиоактивной пылью и далёким дымом лесных пожаров. Я поправил автомат на плече. Он был тяжёлым — привычка носить оружие ещё не выработалась, — но эта тяжесть ощущалась правильно. Как будто недостающая часть тела наконец встала на место.

Пятьдесят километров. Пешком. По пересечённой местности. С привалами — часов десять-двенадцать хода, если не наткнёмся на мутантов или чужой патруль. Кувалда, шагавший рядом, сказал, что разведчики ушли вперёд ещё ночью и должны ждать нас в условленной точке. Поселение, которое они нашли, было небольшим — может, три десятка жителей, деревянный частокол, пара сторожевых вышек. Никаких серьёзных укреплений. Никаких аугментированных бойцов, насколько удалось разглядеть. Лёгкая добыча.

— Лёгкая добыча? — переспросил я, когда Кувалда изложил расклад. — А почему тогда двадцать человек? Для трёх десятков поселенцев хватило бы и десяти.

Кувалда посмотрел на меня с интересом. Его единственное ухо дёрнулось — видимо, он не привык, что новички задают вопросы.

— Потому что лёгкая добыча иногда оказывается не такой уж лёгкой, — сказал он. — Разведчики видят не всё. Может, у них пулемёт в подвале. Может, эспер прячется. Может, соседняя банда уже положила глаз на это же место. Стилет не любит сюрпризы. Поэтому посылает двадцать человек. Чтобы наверняка.

Логично. Я заткнулся и продолжил шагать.

Колонна растянулась по разбитой дороге. Мы шли не строем — рейдеры не умели ходить строем, — а кучками, по трое-четверо, перебрасываясь словами. Кто-то курил самокрутки на ходу, и едкий дым тянулся за нами шлейфом. Кто-то травил анекдоты — грязные, жестокие, от которых я не смеялся, но слушал. Информация — это оружие. По тому, о чём говорят люди, можно понять, кто из них трус, кто — садист, а кто — просто усталый мужик, попавший не в ту эпоху.

Шепот шагала впереди, задавая темп. Она не оборачивалась. Её аугментированные руки висели вдоль тела, но я заметил, что пальцы всегда чуть согнуты — как будто готовы в любой момент сжаться в кулак или схватиться за оружие. Она сканировала горизонт. Пластины на её предплечьях время от времени подрагивали — наверное, встроенные сенсоры считывали электромагнитный фон. Я старался держаться от неё подальше. После вчерашней расправы над Крысой мне не хотелось проверять, насколько длинным окажется её терпение сегодня.

Шрам шагал справа от меня. Дробовик он нёс на плече, стволом вниз, и периодически похлопывал по прикладу — видимо, тоже привыкал к весу. Его лицо было спокойным, но глаза постоянно двигались, обшаривая придорожные кусты. Я узнавал эту привычку. Так смотрят люди, которые слишком долго были дичью и теперь не могут перестать искать хищника, даже когда сами стали охотниками.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О том, что пятьдесят километров — это много.

— Это не много. Это до хрена. Но лучше так, чем на арене.

Я не ответил. Арена осталась позади. Осталась в прошлом, как и ошейник, как и ведро грязной воды каждое утро. Но память о ней ещё сидела в костях — в каждом шраме, в каждой мозоли, в каждой ночной кошмарной вспышке перед глазами. Я знал, что она никуда не денется. Она будет идти за мной, как тень, до самой смерти. Но пока я иду, она идёт сзади. А я иду вперёд.

Дорога петляла между холмами. Местность здесь была изрезана оврагами — довоенные карьеры, воронки от бомб, русла пересохших рек. Растительность — редкая, чахлая, в основном сухой кустарник и окаменевшие стволы деревьев. Из живого — только мох, серый и жёсткий, как проволока, покрывающий камни. Пару раз в отдалении мелькали кролеволки — серые спины среди серых камней, — но на колонну из двадцати вооружённых людей они не нападали. Инстинкт самосохранения у них работал лучше, чем у некоторых людей.

Через час хода Кувалда объявил привал. Десять минут. Ровно столько, чтобы отлить, перекусить сухим пайком и проверить ноги. Я прислонился к окаменевшему стволу и достал из подсумка полоску вяленого мяса. Жевал медленно, растягивая удовольствие. Шрам устроился рядом, вытянув ноги.

— Слушай, — сказал он, понизив голос. — Ты заметил, что Шепот на нас косится?

— Заметил.

— И что думаешь?

— Думаю, что мы для неё — тёмные лошадки. Два раба, которые завалили медведолиса. Она не знает, чего от нас ждать. Поэтому наблюдает.

— Или Стилет приказал ей наблюдать.

— Или так.

Шрам помолчал, дожёвывая мясо. Потом сплюнул и сказал:

— Как думаешь, что будет в поселении? Когда мы туда придём?

Я знал, что он имеет в виду. Не тактику боя. Не план захвата. А то, что будет с жителями. С теми тремя десятками человек, которые построили себе дом за частоколом и думали, что они в безопасности. Что будет с женщинами. С детьми. С теми, кого мы должны захватить в качестве рабов.

— Будет то, что всегда бывает, — сказал я. — Мы придём. Мы сделаем свою работу. И уйдём. А они останутся.

— Ты сможешь?

Я посмотрел на него. В его глазах не было осуждения. Был только вопрос — честный, прямой, без прикрас. Тот самый вопрос, который я сам себе задавал последние несколько часов.

— Я смогу, — сказал я. — Потому что если я не смогу, меня убьют. Или наденут ошейник обратно. И тогда я никогда не найду Алину.

Он кивнул. Медленно. Как будто соглашался не со мной, а с какой-то своей внутренней мыслью.

— Я тоже смогу, — сказал он. — Но мне это не нравится.

— Мне тоже.

Привал кончился. Шепот скомандовала подъём, и мы двинулись дальше. Пятьдесят километров — это не просто расстояние. Это пространство, которое нужно преодолеть шаг за шагом, километр за километром, стирая ноги в кровь и считая патроны в подсумке. Где-то там, впереди, было поселение. Где-то там — люди, которые ещё не знали, что сегодня умрут или станут рабами. И мы шли к ним. Два десятка вооружённых мужчин и одна женщина с аугментированными руками. Шли, чтобы забрать всё, что плохо лежит, и притащить обратно в лагерь. Такова была наша работа. Такова была жизнь в новом мире.

Я шагал и слушал, как ветер свистит в ржавых остовах машин на обочине, а где-то внутри дрожала струна.

Глава 5

Мы шли уже несколько часов. Солнце медленно сползало к горизонту, окрашивая небо в привычные багрово-серые тона. Радиоактивная взвесь в верхних слоях атмосферы делала закаты красивыми — единственное, за что можно было сказать спасибо Долгой ночи. Хотя говорить не хотелось. Хотелось пить. Вода во фляге закончилась час назад, а следующего привала Кувалда не объявлял.

Ноги гудели. После восьми лет в кандалах мышцы отвыкли от таких нагрузок — широкий шаг, свободный, человеческий, требовал работы совсем других групп мышц, чем короткий шаркающий шаг раба. Я чувствовал, как горят икры, как ноют бёдра, как старые рубцы на лодыжках натираются грубой кожей сапог. Но я не жаловался. Шрам тоже. Он шагал молча, и только капли пота на висках выдавали его усталость.

Колонна растянулась. Задние ряды отставали — кто-то переобувался, кто-то просто не выдерживал темпа, заданного Шепот. Она не сбавляла шага. Её спина маячила впереди, как ориентир, и я заметил, что она ни разу не обернулась, чтобы проверить, идём ли мы. Она знала: идём. А если кто отстанет — его проблемы.

Местность менялась. Дорога, по которой мы шли, была старой — ещё довоенной, с потрескавшимся асфальтом, пробитым корнями мёртвых деревьев и ржавыми остовами машин. Иногда попадались воронки — заросшие, с радиоактивной глиной на склонах, — и мы обходили их по дуге. Счётчик Гейгера, встроенный в аугментацию одного из рейдеров, пару раз начинал потрескивать чаще, но Шепот уводила колонну в сторону, и треск стихал.

— Полпути прошли, — сказал Кувалда, сверившись с каким-то прибором на запястье. Компас? Или навигатор? Я не разглядел. — Ещё километров двадцать пять — и будем на месте. Если без сюрпризов, к рассвету управимся.

Сюрпризы не заставили себя ждать.

Они появились из-за холма. Сначала — силуэты на фоне багрового неба. Потом — лица. Грязные, измождённые, с безумными глазами. Пятнадцать человек. Может, чуть больше. Они стояли поперёк дороги, перекрывая проход, и смотрели на нас. Не нападали. Не угрожали. Просто смотрели.

Я оценил их мгновенно — привычка, выработанная ареной. Оружие: холодное. У кого-то — ножи, у кого-то — заточки из арматуры, у одного — ржавый топор на длинной рукояти. Ни одного ствола. Это было странно. Рейдеры в этих краях редко выходили без огнестрела — даже самые отбитые банды имели хоть пару дробовиков. Но у этих не было ничего. Только сталь и безумие в глазах.

Одежда — лохмотья. Кожа — серая, в язвах, с характерными пятнами радиационных ожогов. У одного половина лица была покрыта наростами, похожими на грибы-паразиты. У другого отсутствовала кисть — вместо неё культя, обмотанная грязной тряпкой, из которой торчал кусок кости. Они были голодны. Я видел это по тому, как они дышали — часто, поверхностно, по тому, как их пальцы сжимали оружие, по тому, как их взгляды обшаривали нас. Не как врагов. Как еду.

— Блядь, — выдохнул кто-то за спиной. — Отмороженные...

Шепот остановилась. Подняла руку — колонна замерла. Она стояла впереди, метрах в десяти от незваных гостей, и разглядывала их с тем же выражением, с каким вчера разглядывала Крысу перед тем, как впечатать его в стену.

Я переглянулся со Шрамом. Он медленно снял дробовик с плеча. Я расстегнул кобуру на поясе — туда я переложил нож, потому что автомат в ближнем бою неудобен. Мы оба понимали: пятнадцать голодных безумцев с холодным оружием против двадцати вооружённых до зубов рейдеров — это не бой. Это бойня. Но безумцы этого не понимали. В их глазах не было ни страха, ни расчёта. Только голод. Только безумие. Только та особая, жуткая пустота, которая бывает у людей, слишком долго питавшихся человечиной и потерявших последние проблески рассудка.

Самый наглый из них — здоровенный детина с рваным шрамом через всё лицо, — вышел вперёд. Он был выше Шепот на голову. Шире в плечах. Его руки были покрыты татуировками — самодельными, наколотыми иглой и сажей, изображавшими какие-то ритуальные символы. На поясе висел тесак, с которого свисали пряди волос — трофеи. Много трофеев. Он ухмыльнулся. Зубов у него было мало. Глаза горели тем самым жёлтым огнём, который я видел вчера у медведолиса, — голод хищника, смешанный с предвкушением.

Он подошёл к Шепот вплотную. Его рука потянулась вперёд. Остальные безумцы за его спиной замерли в ожидании.

— Девку я беру себе, — сказал он хрипло. Его голос был похож на скрежет ржавого металла. — Остальных — жрите.

Его ладонь сомкнулась на ягодице Шепот. Грязные пальцы впились в ткань.

Время замерло. Я увидел, как лицо Шепот превратилось в маску — не ярости, не гнева, а ледяного, абсолютного спокойствия. Это было страшнее любой ярости. Её аугментированная рука поднялась. Пальцы — изящные, матово-металлические, с филигранными линиями довоенной работы — раскрылись. И она ударила.

Удар был наотмашь. Не толчок. Не пощёчина. Полноценный силовой удар аугментированной конечностью, в который она вложила всю мощь сервоприводов. Ладонь впечаталась в щёку детины с такой силой, что я услышал хруст — характерный, ни с чем не сравнимый звук ломающихся позвонков. Голова рейдера развернулась на сто восемьдесят градусов. Ровно. Как будто кто-то повернул выключатель. Его лицо вдруг оказалось смотрящим назад — на собственную спину, на остолбеневших товарищей. Глаза ещё моргали. Рот ещё открывался в немом крике. Но сам он уже был мёртв.

Тело постояло секунду. Две. А потом рухнуло на землю, как мешок с костями. Изо рта потекла струйка крови. Ноги дёрнулись и замерли.

Тишина. Абсолютная. Даже ветер стих, как будто сам мир затаил дыхание. Безумцы за спиной своего мёртвого вожака стояли не шевелясь. Их мозги, сожжённые голодом и радиацией, пытались обработать увиденное. Женщина. Обычная женщина — так они думали. И их лидер только что упал замертво от одного удара.

Шепот вытерла руку о штанину — точно так же, как вчера, после Крысы, — и подняла взгляд на оставшихся. Её голос прозвучал ровно, почти буднично:

— Кто следующий?

Тишина, повисшая после слов Шепот, длилась ровно три секунды. Раз — безумные глаза остекленели ещё больше, если такое вообще возможно. Два — воздух над дорогой сгустился, как перед грозой. Три — и они сорвались.

Не отступили. Не разбежались. Не попытались торговаться или угрожать. Они просто сорвались с места — все пятнадцать, как стая кролеволков, почуявшая кровь. Дикие крики разорвали вечернюю тишину — не боевые кличи, не угрозы, а какой-то животный вой, в котором не было ни слов, ни смысла, только голод. Только безумие. Они бежали на нас кучей, беспорядочной, но плотной, и земля дрожала под их ногами.

— К бою! — рявкнула Шепот, и её голос перекрыл вой.

Я вскинул автомат. Палец лёг на спусковой крючок. Время замедлилось — так всегда бывало на арене, когда ставки взлетали до небес и смерть дышала в затылок. Я видел каждое лицо в этой орущей массе. Парень с грибковыми наростами на пол-лица бежал первым, размахивая заточкой из арматуры. За ним — женщина, тощая, как скелет, с ножом в каждой руке. За ней — мужик с топором на длинной рукояти, его глаза горели желтушным огнём, изо рта текла слюна. Они не думали. Не оценивали риски. Просто неслись вперёд, повинуясь единственному инстинкту — убить, сожрать, насытиться.

Я дал короткую очередь. Три патрона. Парень с наростами споткнулся на бегу — пули вошли в грудь, разорвали лёгкие, выбивая фонтан чёрной крови. Он рухнул лицом в глину, проехал по инерции метр и замер. Остальные даже не посмотрели на него. Перепрыгнули тело и продолжили бежать.

Справа от меня загрохотал дробовик Шрама. Выстрел — и женщину с ножами отбросило назад, как тряпичную куклу. Картечь разворотила ей плечо, вырвала кусок плоти, обнажила кость. Она упала, но продолжала ползти, волоча за собой бесполезную руку, и что-то хрипела — не слова, а булькающие звуки, как из пробитого лёгкого. Шрам передёрнул цевьё и выстрелил снова. На этот раз — в голову. Ползущая замерла навсегда.

А потом они добежали.

Бой превратился в свалку. Никакого строя, никакой тактики — только хаос, крики, звон металла и влажные звуки ударов. Я перехватил автомат за ствол и использовал приклад как дубину — бил по головам, по рукам, по всему, до чего мог дотянуться. Кто-то из рейдеров рядом со мной упал с ножом в горле — захрипел, забулькал кровью, забился в конвульсиях. Я не видел, кто именно. Не было времени смотреть.

Передо мной возник мужик с ржавым тесаком. Замах был широкий, неуклюжий — он рубил, как дрова колют. Я ушёл в сторону, пропуская лезвие мимо, и ударил прикладом в висок. Хруст. Он пошатнулся. Я ударил ещё раз — в челюсть. Она сместилась вбок с влажным треском. Он выронил тесак, схватился за лицо и завыл и бросился на меня. Я вбил дуло автомата ему в рот и нажал на спуск, но смотреть на результат было уже некогда. Другой безумец уже летел на меня с заточкой, целясь в живот. Я отбил заточку, перехватил его руку, вывернул запястье до хруста и всадил нож в подмышку — туда, где нет костей, только мягкие ткани и артерия. Горячая кровь хлынула мне на пальцы. Безумец обмяк.

Краем глаза я увидел Шепот. Она не стреляла — её оружием были руки. Аугментированные конечности двигались с жуткой, неестественной скоростью, и каждый удар был смертельным. Она пробивала грудные клетки, ломала шеи, вырывала оружие из рук и вбивала его обратно в тела владельцев. Вокруг неё образовалась пустота — безумцы, даже в своём голодном бешенстве, инстинктивно обходили её стороной. Но она не давала им уйти. Она шла вперёд, и её лицо оставалось всё тем же — ледяным, спокойным, как будто она не убивала людей, а выполняла рутинную работу.

Слева от меня рухнул ещё один рейдер — наш. Я услышал его крик, обернулся и увидел, как безумец с топором замахивается для второго удара. Первый уже отсёк нашему бойцу руку по локоть — культя фонтанировала кровью, парень заходился в крике, пытаясь отползти. Я вскинул автомат и дал короткую очередь. Три пули вошли в живот и грудь. Он покачнулся, но не упал, а повернулся ко мне. Я видел как напряглись его мышцы готовясь к броску. Похоже безумцы не чувствовали боли. Тогда я выстрелил в голову и он рухнул.

Но парень с отрубленной рукой уже не кричал. Он лежал на спине, глядя в небо остекленевшими глазами. Из обрубка всё ещё толчками выходила кровь — медленно, затихая. Второй убитый за этот бой. Двое. Мы потеряли двоих.

Я не знал их имён. Не знал, откуда они, как попали в банду, о чём мечтали. Знал только, что ещё минуту назад они шли рядом со мной, дышали, матерились, смеялись над чьей-то шуткой. А теперь их не было. Их тела лежали на грязной дороге среди трупов безумцев, и кровь смешивалась с радиоактивной пылью.

Бой закончился так же внезапно, как и начался. Вот только что звенела сталь и гремели крики — и вдруг тишина. Только хрипы раненых. Только стоны. Только ветер, снова засвистевший в ржавых остовах машин.

Я огляделся. Дорога была усеяна телами. Толпа безумцев, и все мертвы. Двое наших — тоже. Ещё трое ранены, но легко — порезы, ушибы, у одного прокушена рука: безумец вцепился зубами, как кролеволк. Шепот стояла над кучей трупов и вытирала руки. На этот раз — тряпкой, которую она достала из кармана. Её лицо по-прежнему ничего не выражало.

Шрам подошёл ко мне. Он был забрызган кровью с головы до ног — чужой, не своей, — но цел. Дробовик дымился, висевший на ремне за спиной. Он оглядел поле боя, потом посмотрел на меня.

— Двоих потеряли, — сказал он.

— Видел.

— Могло быть хуже.

— Могло.

— Но эти уроды дрались как звери. Вообще без страха. Как будто им было плевать, умрут они или нет.

— Им и было плевать, — сказал я, вытирая нож о штанину убитого безумца. — Посмотри на них. Радиационные язвы. Глаза жёлтые. Они уже были мертвы. Просто ещё не знали об этом.

Шрам кивнул. Медленно. Потом сплюнул на землю и сказал:

— Всё равно дерьмово. Мы только вышли из лагеря, а уже теряем людей.

— Привыкай. Это рейд. Тут всегда теряют людей.

Шепот закончила вытирать руки и обвела взглядом колонну. Её голос прозвучал ровно, без тени эмоций:

— Обыскать трупы. Всё ценное — забрать. Оружие, патроны, жратву, если есть. Раненых — перевязать. Мёртвых — оставить здесь. Хоронить некогда.

Рейдеры засуетились. Кто-то наклонялся над телами безумцев, обшаривал карманы, снимал ножи и заточки. Кто-то перевязывал раненых — бинты были грязные, многоразовые, но других не было. Двое наших убитых так и остались лежать на дороге. Их даже не оттащили в сторону. Просто оставили. Я понимал почему — время поджимало, нужно было идти дальше, а мёртвые не обидятся. Но всё равно что-то внутри сжималось от этой картины: два тела, брошенных посреди дороги, как мусор.

Я подошёл к одному из них. Молодой парень, может, лет двадцати пяти. На лице — уродливый шрам через щёку, свежий, ещё розовый. Кто-то недавно полоснул его ножом. На плече — нашивка «Красного шрама», вышитая суровыми нитками. Я закрыл ему глаза. Не из жалости. Просто потому что мёртвые не должны смотреть в небо.

— Ты его знал? — спросил Шрам, подходя.

— Нет.

— Тогда зачем?

Я не ответил. Поднялся, забросил автомат на плечо и двинулся в голову колонны. Пора было идти дальше.

Шепот уже строила людей. Она пересчитала оставшихся — восемнадцать боеспособных, трое раненых, но могут идти. Итого — восемнадцать штыков. На пятьдесят километров пути. На захват поселения. На дорогу обратно. Мы ещё даже не дошли до цели, а уже потеряли часть отряда. Плохой расклад. Но Шепот не выглядела обеспокоенной. Она снова шла впереди, задавая темп, и её спина была такой же прямой, как утром.

Я догнал Кувалду. Снайпер шагал молча, и его единственное ухо подрагивало в такт шагам.

— Часто такое случается? — спросил я.

— Что именно?

— Отмороженные. На дорогах.

— Бывает, — он пожал плечами. — Это не банда. Это просто сброд. Те, кто слишком долго жил в зоне с высокой радиацией. Мозги плавятся, инстинкты берут верх. Они уже не люди. Просто ходячие желудки. Обычно они не нападают на крупные отряды — боятся. А эти... видимо, совсем оголодали.

— Или их кто-то направил.

Кувалда покосился на меня. Потом хмыкнул.

— А ты соображаешь, новенький. Да, есть такая версия. Иногда банды используют отмороженных как живой таран. Спускают их на врага, а потом добивают выживших. Но тут не тот случай. Если бы за ними стояла банда, они бы ударили из засады. А эти просто вышли на дорогу.

Я кивнул. Логично. Но осадок остался. Что-то в этом нападении было неправильное. Слишком тупое. Слишком самоубийственное. Даже для отмороженных.

Мы шли дальше. Солнце уже село, и на пустошь опустилась ночь — тёмная, беззвёздная, с лунным светом, пробивающимся сквозь вечную пелену радиоактивной взвеси. Где-то впереди, за холмами, было поселение. Люди, которые ещё не знали, что сегодня умрут или станут рабами. И мы шли к ним. Восемнадцать рейдеров, трое раненых, одна женщина с аугментированными руками. И двое бывших рабов, которые только вчера носили ошейники.

Я шагал и считал патроны. Сорок семь в магазинах, три в патронташе на поясе. Плюс нож. Плюс автомат. Плюс опыт восьми лет на арене. Шансы выжить в этом рейде были неплохими. Но я знал: каждый бой — это рулетка. И рано или поздно пуля найдёт свою цель.

Мы дошли до поселения глубокой ночью. Луна уже перевалила зенит и висела над горизонтом размытым пятном, едва пробиваясь сквозь вечную радиоактивную дымку. Я шагал в середине колонны, и каждый мускул в теле ныл от усталости. Пятьдесят километров по пересечённой местности, бой с отмороженными, двое убитых — этот день высосал из меня всё. Но когда впереди показались очертания частокола, усталость отступила. Её место заняло то самое холодное, расчётливое спокойствие, которое всегда приходило перед боем на арене.

Поселение было небольшим. Частокол — из брёвен, кое-как обтёсанных и врытых в землю, — опоясывал территорию. За ним угадывались силуэты построек: несколько приземистых бараков, что-то похожее на общинный дом, водонапорная вышка с ржавым баком наверху. Пара сторожевых вышек. Я вгляделся в темноту. На вышках никого не было. Часовых не было вообще.

— Идиоты, — прошептал Шрам, идя рядом. — Даже часовых не выставили.

— Они думают, что частокол их защитит, — ответил я так же тихо.

— Частокол без охраны — не защита. Это приглашение.

Я не ответил. Но мысленно согласился. За восемь лет в «Красном шраме» я видел, как рейдеры берут поселения. Те, что выставляли часовых и держали оружие наготове, иногда отбивались. Те, что полагались только на стены, не выживали никогда.

Шепот подняла руку. Колонна замерла. Мы стояли метрах в тридцати от входа, сливаясь с темнотой. Рейдеры присели, рассредоточились, взяли оружие наизготовку. Никто не курил. Никто не кашлял. Все ждали команды. Дисциплина в отряде Шепот была железной — я оценил это ещё во время боя с отмороженными. Сейчас она проявлялась в полной мере.