Меч Немезиды. Книга 1

Шепот бесшумно двинулась к воротам. Двое бойцов — с ней, прикрывая фланги. Я наблюдал. Входом в поселение служила тяжёлая гермодверь — видимо, снятая откуда-то с довоенного бункера и прилаженная к деревянному частоколу. Массивная, стальная, с колёсами запирающего механизма. Ценная вещь. Такая дверь могла бы остановить даже кролеволков. Но она была не закреплена. Совсем. Жители просто приставили её к проёму и, видимо, решили, что этого достаточно. Может, не успели закрепить как следует. Может, не хватило инструментов. Может, просто понадеялись, что никто не придёт.

Шепот осмотрела дверь. Её аугментированные пальцы пробежали по краям, оценивая вес и баланс. Потом она взялась за край одной рукой — просто взялась, как берутся за ручку чемодана, — и потянула. Сервоприводы в её предплечье зажужжали, набирая мощность. Гермодверь, весившая, наверное, килограмм триста, поддалась. С тихим скрежетом она отошла в сторону, открывая проход. Шепот поставила её аккуратно, без шума — только лёгкий стук металла о деревянную опору. И вход в поселение был открыт.

Она обернулась. Её лицо было всё тем же — ледяным, бесстрастным. Она кивнула. И мы вошли.

Первые секунды внутри поселения были почти мирными. Мы двигались быстро и тихо, рассредоточиваясь по заранее оговорённым направлениям. Группа Кувалды — четыре человека — ушла к дальней стороне, отрезая путь к возможному отступлению. Ещё трое заняли позиции у вышек на случай, если кто-то попытается забраться наверх и поднять тревогу. Остальные, включая нас со Шрамом, двинулись к домам.

Дома были примитивными — сколоченные из досок и ржавых листов железа, с крышами из прессованной травы и глины. В некоторых окнах горел тусклый свет — масляные лампы или самодельные свечи. Поселение спало. Его жители не подозревали, что смерть уже стоит у их порога.

Шепот распределяла цели короткими жестами: два пальца на дом — значит, туда идут двое. Три пальца — трое. Мы со Шрамом получили крайний барак — длинное приземистое строение с тремя дверями. Я кивнул Шраму. Он передёрнул цевьё дробовика и двинулся к первой двери. Я — ко второй. Сзади уже слышались крики — рейдеры врывались в дома, вытаскивали сонных жителей, и с каждой секундой шум нарастал.

Я толкнул дверь. Она была не заперта. Внутри пахло дымом, сушёными травами и немытыми телами. На кровати — грубо сколоченной, застеленной шкурами — спали двое: мужчина и женщина. Они проснулись от моего шага. Мужчина дёрнулся, попытался схватить что-то с пола — видимо, оружие. Я шагнул вперёд, перехватил его руку и заломил за спину. Быстро. Без боли. Без лишней жестокости.

— Тихо, — сказал я. — Не двигайся. И никто не пострадает.

Он замер. Женщина вскрикнула, но я поднял ладонь — успокаивающий жест, насколько это возможно в такой ситуации.

— Выходите на улицу. Медленно. Руки на затылок. Никто вас не тронет, если будете слушаться.

Они вышли. Я проводил их до площадки перед общинным домом, где уже собирали остальных жителей. Потом вернулся. Во второй комнате спал старик — он даже не проснулся, пока я не тронул его за плечо. Он посмотрел на меня мутными глазами и, кажется, не до конца понял, что происходит. Я помог ему подняться. Вывел на улицу. Вернулся к третьей двери — там Шрам уже заканчивал. Он выводил молодую семью: муж, жена и девочка лет шести. Девочка плакала. Шрам нёс её на руках.

— Тихо, маленькая, — бормотал он неловко. — Всё будет хорошо. Никто тебя не обидит. Дядя просто большой и страшный, но он добрый.

Я поймал его взгляд. Шрам пожал плечами — мол, а что делать? Я кивнул. Мы оба понимали: то, что мы делаем, — это зло. Но мы могли сделать это зло чуть менее мерзким. Не пинать. Не орать. Не бить прикладом по лицу без причины. Просто выполнять приказы и обходиться с жителями мягко, насколько это позволяла ситуация.

На улице тем временем разворачивалась знакомая картина. Жителей выстроили на колени в центре площади. Руки сложены за затылком. Лица — испуганные, сонные, непонимающие. Кто-то плакал. Кто-то молился. Кто-то просто смотрел в землю, отключившись от реальности. Я насчитал тридцать два человека. Мужчины, женщины, старики, несколько детей. У некоторых были следы старых аугментаций — неработающие, явно снятые с кого-то другого и кое-как прилаженные. У одного мужчины на виске виднелся разъём нейроинтерфейса, залитый какой-то смолой — видимо, пытался законсервировать, чтобы не гноился.

Рейдеры окружили пленников, держа оружие наготове. Двое наших остались у входа — контролировать периметр. Двое — на вышках, которые мы только что заняли. Остальные стояли полукругом, и их лица не выражали ничего. Для них это была рутина. Работа. Такая же, как охота на кролеволков или чистка оружия. Я стоял с краю, держа автомат стволом вниз, и смотрел на пленников. Они смотрели на меня. В их глазах я видел страх, ненависть и что-то ещё — что-то похожее на мольбу. Как будто они хотели спросить: «Почему? Что мы вам сделали?» И у меня не было ответа. Потому что ответа не существовало. Они не сделали ничего. Просто оказались слабее. А в этом мире слабость — это преступление, караемое смертью или рабством.

Когда всех жителей вывели и построили, Шепот вышла в центр площади. Её аугментированные руки висели вдоль тела, пальцы чуть согнуты — привычная боевая поза. Она обвела взглядом коленопреклонённых людей и заговорила. Голос был ровным, спокойным, почти лекторским — так, наверное, в старом мире читали лекции в университетах.

— Жители, — начала она. — Моё имя Шепот. Я говорю от лица банды «Красный шрам». Вы находитесь на территории, которую контролирует наша банда. Вы построили поселение без нашего разрешения. Вы пользовались ресурсами, которые принадлежат нам: водой из ручья, лесом для построек, дичью в окрестных угодьях. Вы не платили дань. Вы не заключали договор. Вы не просили защиты.

Она сделала паузу. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивают факелы на стенах.

— По законам нового мира, — продолжила она, — это означает, что вы находитесь вне закона. Ваше имущество конфискуется. Вы сами становитесь собственностью банды. С вами поступят так, как решит лидер. Те, кто будет сотрудничать, получат шанс на жизнь. Те, кто окажет сопротивление, будут убиты. Всё просто.

Среди пленников пробежал ропот. Кто-то заплакал громче. Кто-то начал шептать молитву — обрывки слов, которые я не разбирал. И тут один из мужчин вскочил на ноги.

Это был крупный мужик, лет сорока, с широкими плечами и руками, привыкшими к физической работе. На его лице горела ярость — та самая, отчаянная ярость человека, которому нечего терять. Его глаза бегали по толпе рейдеров, и я видел: он просчитывает шансы. Шансов не было. Но он этого ещё не понимал.

— Да пошли вы! — заорал он. — Это наша земля! Мы её построили! Мы её защищали! Вы — воры и убийцы! Люди, не слушайте её! Нас больше! Если мы все бросимся разом, мы их задавим! Поднимайтесь! Поднимайтесь, я сказал!

Он схватил с земли камень и замахнулся. Больше никто не встал. Люди остались на коленях, вжимая головы в плечи. Они понимали то, чего не понимал этот мужик: восстание — это смерть. Не героическая, не красивая — просто смерть.

Выстрел прозвучал сухо и буднично. Кувалда опустил снайперскую винтовку. Он выстрелил даже без команды — просто потому что знал свою работу. Пуля вошла мужику в лоб. Аккуратное отверстие над правой бровью. Затылок разворотило, осколки черепа и серое вещество брызнули на стоящих позади людей. Тело постояло секунду, как будто раздумывая, падать или нет. Потом рухнуло навзничь. Камень выкатился из разжавшейся руки и остановился у ног Шепот.

Она даже не взглянула на труп.

— Вопросы? — спросила она всё тем же ровным голосом.

Вопросов не было. Тишина стала абсолютной. Даже дети перестали плакать — только девочка, которую Шрам нёс на руках, тихо всхлипывала, уткнувшись лицом в его плечо. Он стоял поодаль, держа её, и что-то тихо бормотал — может, сказку, может, просто набор успокаивающих слов. Я смотрел на него и понимал: он тоже не одобряет происходящее. Как и я. Но мы здесь не для того, чтобы одобрять или осуждать. Мы здесь, чтобы выжить. И чтобы когда-нибудь, возможно, изменить этот мир. Если получится.

Я отвернулся от трупа и посмотрел на горизонт. Небо на востоке начало сереть. Скоро рассвет. Скоро мы двинемся обратно в лагерь, гоня перед собой три десятка рабов и нагрузив телегу награбленным добром.

Я поправил автомат на плече и приготовился к долгой дороге домой.