Меч Немезиды. Книга 1

Из темноты донёсся звук.

Это был не рёв. Не рык. Это был даже не шум борьбы. Это был удар — одиночный, глухой, влажный, как будто огромный молот обрушился на мешок с костями. А потом тишина. Мгновение тишины, которое показалось вечностью. И затем — тело.

Молчун пролетел по дуге. Его тело было сломано. Не ранено — именно сломано, как ломают куклу, когда ребёнку надоедает играть. Одна рука вывернута под неестественным углом. Голова запрокинута так, что лицо смотрело в небо, но глаза уже не видели. Он пролетел метров десять, кувыркаясь в воздухе, как тряпичный, и покатился по крутому склону карьера. Катился долго. Слишком долго. Я смотрел и не мог оторвать взгляда. Его тело подпрыгивало на камнях, ломаясь ещё больше, и наконец с шипением угодило в радиоактивную лужу на дне. Вода сомкнулась над ним, пошли пузыри, маслянистая плёнка разошлась кругами. И всё.

Молчуна больше не было.

Внутри что-то оборвалось. Не жалость — жалость убивает. Просто в груди образовалась пустота, холодная и звонкая. Три года он делил со мной еду. Три года его морщинистое лицо было единственным, что напоминало мне о человеческом тепле. Он не мог говорить, но ему и не нужно было. Мы понимали друг друга без слов. А теперь его тело лежало в радиоактивной жиже, и даже похоронить его было нельзя.

Я не закричал. Не бросился вперёд, а затем из темноты, из-под каменной арки, показалась она.

Огромная морда медведолиса, со скучающим выражением существа, которое только что прихлопнуло муху.

Три метра в холке. Серая шкура, клочьями свисающая с боков. Передние лапы длиннее задних — как у гигантской лисицы, только с медвежьими когтями, которые были размером с мой нож каждый. Морда — вытянутая, лисья, но с медвежьими челюстями, способными перекусить человека пополам. Глаза горели жёлтым — не отражённым светом, а собственным, внутренним, как гнилушки в болоте. Тварь повела носом. Втянула воздух. И посмотрела прямо на нас.

— Бежим, — сказал я.

Шрам не спорил. Мы рванули вверх по склону, и медведолис прыгнул.

Он не побежал — он именно прыгнул, одним гигантским скачком преодолев половину расстояния до нас. Земля дрогнула, когда его лапы приземлились на склон. Камни посыпались вниз. Я чувствовал спиной его дыхание — горячее, смрадное, как из открытой печи.

— Растяжки! — крикнул Шрам.

— Поздно!

Мы пронеслись мимо наших верёвочных ловушек, даже не попытавшись их использовать. Тварь прошла сквозь них, как сквозь паутину. Первая верёвка лопнула с треском. Вторая — просто соскользнула с груди зверя, не задержав его ни на секунду. Я успел обернуться и увидел, как медведолис перекусывает верёвку одним движением челюстей. Просто смыкает пасть — и синтетическое волокно, способное выдержать вес взрослого человека, рвётся, как гнилая нитка.

План провалился. Всё провалилось. Молчун мёртв. Ловушки уничтожены. А мы — двое рекрутов с копьями и одним ножом — бежали по ночному лесу от твари, которую не берут даже пули. Разве что из крупнокалиберного пулемета с близкого расстояния.

Но медведолис не спешил.

Я понял это через минуту бега. Он гнался за нами, но не атаковал. Мог бы — догнал бы в три прыжка. Мог бы — разорвал бы обоих одним ударом. Но он не делал этого. Он держал дистанцию: то приближался почти вплотную, то отставал, то заходил с фланга. Его жёлтые глаза мелькали то справа, то слева, и я слышал его дыхание — ритмичное, почти спокойное.

Он играл. Как кошка с мышами. Как лиса, которая загоняет кролика, пока у того не откажет сердце от ужаса. Восемь лет я был охотником на арене. Теперь я стал дичью. И тварь наслаждалась этим.

— Он нас гоняет! — выдохнул Шрам, перепрыгивая через поваленный ствол.

— Знаю!

— Что делаем?!

— Бежим к лагерю!

— Он же нас там и сожрёт!

— Там охрана! Турели! Может, отвлекут!

Шрам выругался, но спорить не стал. Мы неслись сквозь мёртвый лес, и я считал метры. До лагеря было около полутора километров. Если тварь продолжит играть — мы добежим. Если ей надоест — мы трупы. Я не мог контролировать её настроение. Я мог только бежать. Бежать и надеяться, что рейдерам на сторожевых вышках хватит патронов, чтобы отпугнуть зверя.

Мы вырвались из леса на открытое поле. До лагеря оставалось метров триста. Триста метров — расстояние, которое я проходил каждое утро с ведром к реке и обратно. Сейчас эти триста метров казались бесконечностью.

Впереди уже виднелся частокол. На вышках зажглись факелы — охрана заметила нас. Вернее, они заметили не нас. Они заметили тварь, которая гналась за нами. Я услышал крики. Лязг металла. Кто-то заорал: «Турели! Готовьте турели!»

И в этот момент медведолис перестал играть.

Я почувствовал это спиной. Ритм его дыхания изменился. Шаги стали чаще. Тяжелее. Он начал ускоряться. Не прыжками — сплошным, нарастающим галопом, от которого дрожала земля. Двести метров до ворот. Сто пятьдесят. Сто. Тварь настигала.

И тогда мы переглянулись.

Это был даже не взгляд. Это был момент — доля секунды, в которую между нами пробежал электрический разряд понимания. Мы не сказали ни слова. Не обменялись знаками. Но каждый знал, что сделает другой. Как будто мы были одним организмом, разделённым на два тела. Как будто восемь лет в одном лагере, восемь лет на одной арене, восемь лет общей ненависти и общей надежды сплавили нас в нечто большее, чем просто двое рабов.

Мы развернулись одновременно. Вбили древки копий в землю — глубоко, до хруста, упирая тупые концы в мёрзлую глину. Наконечники выставили вперёд. Угол — сорок пять градусов. Упор — телами. Руки — как стальные тросы.

И это было вовремя.

Медведолис прыгнул. Настоящий прыжок — не игра, не забава, а смертельный бросок хищника, который решил, что добыча устала. Три метра в холке, полтонны веса, вся масса — в этом полёте. Когти выставлены вперёд. Пасть раскрыта. Жёлтые глаза горят.

В воздухе он увидел копья. Слишком поздно. В прыжке не увернуться. Не затормозить. Не изменить траекторию. Я прочитал это в его глазах за долю секунды до удара — удивление. Чистое, почти человеческое удивление. Эта тварь, которая разорвала десятки охотников, которая играла с нами, как с мышами, которая считала себя вершиной пищевой цепочки, — она не ожидала, что добыча развернётся. Не ожидала, что у добычи есть зубы.

Удар был чудовищным. Древко моего копья врезалось в землю, выбив фонтан глины. Наконечник вошёл в грудь зверя — туда, где под серой шкурой билось сердце. Я услышал, как трещат рёбра. Как рвётся плоть. Как хрипит пробитое лёгкое. Копьё Шрама вошло в основание шеи, пробив артерию. Кровь хлынула фонтаном — горячая, густая, воняющая мускусом и медью.

Медведолис взревел. Это был не боевой рык, не угроза — это был вопль боли и непонимания. Он всё ещё пытался достать нас лапами, но копья держали его на расстоянии. Он налёг всей массой — я почувствовал, как древко трещит, как мышцы на моих руках рвутся от напряжения, как ноги скользят по глине. Шрам орал что-то нечленораздельное, упираясь в землю. Но мы держали. Держали!

А потом тварь обмякла. Просто обмякла, как мешок, из которого высыпалось зерно. Глаза потухли. Жёлтый огонь сменился мутной плёнкой. Из пасти вытекла струйка крови — чёрной в лунном свете. Медведолис был мёртв.

Мы стояли, не отпуская копий. Дышать было больно. Руки дрожали. Ноги подкашивались. Кровь твари заливала нас с головы до ног — липкая, остывающая на ночном ветру. Я чувствовал её на лице, на шее, на руках. Она пахла смертью. Но это была не наша смерть.

Шрам повернулся ко мне. Его лицо было серым от усталости, но глаза горели. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог — только хрип вырвался из горла. Он засмеялся. Сначала тихо, потом громче. А потом мы смеялись оба — стоя над тушей мёртвого медведолиса, залитые его кровью, обессиленные, полуживые. Смеялись, потому что выжили. Смеялись, потому что мир был в полной жопе, но мы только что надрали задницу одной из его не самых страшных, но очень опасных тварей.

Ворота лагеря распахнулись. Оттуда вышли люди — факелы, силуэты, блеск оружия в лунном свете. Впереди шёл Стилет. Его имплант жужжал, фокусируясь на туше. Он остановился в нескольких шагах от нас. Посмотрел на медведолиса. На копья, всё ещё торчащие из груди твари. На наши окровавленные лица. И улыбнулся.

Это была настоящая улыбка. Не оскал. Не усмешка. Лидер «Красного шрама» улыбался, и в его улыбке было что-то похожее на гордость.

— Вы всё-таки сделали это, — сказал он. — Я думал, вы сдохнете в карьере. А вы завалили тварь прямо у ворот. Красиво. Очень красиво.

Он повернулся к своей свите. Женщина с аугментированными руками кивнула. Громилы переглядывались, явно не веря своим глазам.

— Снимите с них ошейники, — приказал Стилет. — Эти двое только что прошли испытательный срок.

К нам подошёл кузнец — тот самый, что сбивал цепи. В руках он держал инструмент. Я наклонил голову, подставляя ошейник. Щелчок — и стальной обруч разомкнулся. Упал на землю, звякнув. За ним — ошейник Шрама. Я провёл ладонью по шее. Кожа была стёрта, воспалена, привыкла к давлению металла. Но металла больше не было. Только воздух. Только свобода.

Я посмотрел на Шрама. Он стоял, растирая шею, и смотрел на ошейник, лежащий у его ног. Потом поднял глаза на меня. Ничего не сказал. Но я понял. Всё понял.

Стилет развернулся и пошёл обратно в лагерь, бросив на ходу:

— Идите за мной. Будем праздновать. Шкуру — снять и в арсенал. А вы двое... вы теперь часть банды. Добро пожаловать в «Красный шрам».

Мы пошли за ним. Впереди горели костры. Рейдеры, столпившиеся у ворот, расступались перед нами. Кто-то хлопал по плечу. Кто-то протягивал флягу. Я не слушал их. Я смотрел на небо. На серое, затянутое радиоактивной взвесью небо, которое восемь лет было потолком моей тюрьмы. Сейчас оно казалось выше.

Глава 4.

Рейдеры праздновали так, как празднуют только рейдеры — громко, грязно, с самогоном и кровью. Костер в центре лагеря разожгли до небес, пламя лизало ржавые опоры геотермальной станции, и тени плясали на стенах, как безумные марионетки. Кто-то притащил бочку самогона — мутного, воняющего сивухой и чем-то химическим, что добавляли для крепости. Кто-то резал на куски тушу кролеволка, нанизывал мясо на арматуру и жарил прямо на огне. Жир капал в костер, вспыхивал синим пламенем, и рейдеры орали от восторга.

Мне хотелось свалить.

Не потому что я был гордым или брезговал их компанией. Просто за восемь лет я отвык от шума. От толпы. От гвалта, в котором каждый старался перекричать другого. Арена научила меня тишине. Тишина — это информация. Тишина — это жизнь. А здесь, среди пьяных рейдеров, тишины не было. Была какофония, от которой ныло в висках.

Но уйти было нельзя. Мы со Шрамом были героями вечера. Трупы медведолиса ещё не остыли у ворот, а шкуру уже содрали и унесли в арсенал. Рейдеры подходили к нам, хлопали по плечам, совали в руки кружки с самогоном. Я принимал кружки, делал вид, что пью, и незаметно выливал содержимое в землю за спиной. Шрам поступал так же. Мы не сговаривались — просто оба понимали, что пить в эту ночь нельзя.

Стилет подарил нам по спальному комплекту из шкур кролеволков. Настоящий подарок. Шкуры были старые, потрёпанные, с заплатками из синтетической ткани, но толстые, мехом внутрь, сохраняющие тепло. Нам выделили место в одном из помещений станции — маленькая каморка без окон, зато с грубо сколоченной кроватью. Не нары. Не яма под навесом. Настоящая кровать — из досок, сбитых ржавыми гвоздями, с матрасом из сухой травы, накрытой теми самыми шкурами. Я провёл ладонью по меху. Жёсткий, колючий, но тёплый. Впервые за восемь лет я буду спать не на холодной земле. Не на голых камнях. Не в луже собственной крови после боя на арене. А в тепле. В уюте. В тишине.

Я сел на край кровати и закрыл глаза. Тело гудело. Мышцы ныли после бега и боя с медведолисом. Рука, которой я упирал копьё, болела при каждом движении. Но всё это была приятная боль. Боль выжившего.

Праздник тем временем набирал обороты. Рейдеры накачивались самогоном, орали песни, которых я никогда не слышал, и периодически начинали драться — но быстро, без злобы, просто чтобы выпустить пар. Я сидел у стены и наблюдал. Шрам сидел рядом. Мы не разговаривали — слова были не нужны.

И тут случилось то, что я запомню на всю жизнь.

Крыса — тот самый мелкий рейдер, который каждое утро выливал на меня ведро грязной воды, — нажрался до состояния полной невменяемости. Его и без того бегающие глазки остекленели. Он шатался между костров, цепляясь за чужие плечи, пока его взгляд не наткнулся на Шепот. Женщина с аугментированными руками стояла поодаль, у стены машинного зала, и что-то обсуждала со Стилетом. Её металлические пальцы сжимали глиняную кружку. Она не пила — просто держала.

Крыса, видимо, решил, что сегодня его ночь.

Он подошёл к ней шатающейся походкой. Обошёл вокруг, разглядывая так, как разглядывают товар на рынке. Шепот не обратила на него внимания. Тогда он протянул руку и схватил её за задницу.

Время замедлилось. Я видел, как Шепот замерла. Как её аугментированные пальцы медленно, почти лениво разжались, выпуская кружку, которая упала на землю и разбилась, расплескивая самогон. Крыса засмеялся — пьяно, грязно, обнажая свои торчащие вперёд зубы. Он потянулся к ней лицом, явно намереваясь поцеловать.

Шепот взяла его за шкирку.

Взяла аугментированной рукой — той самой, матово-металлической, с изящными линиями довоенной работы. Её пальцы сомкнулись на загривке Крысы, как тиски. Он дёрнулся, попытался вырваться, но куда там. Она развернулась — плавно, без усилий, как будто держала не взрослого мужика, а котёнка, — и приложила его лицом о стену.

Звук был такой, что я услышал его даже сквозь гвалт костров. Глухой, влажный хруст. Как будто арбуз уронили на бетон. Крыса впечатался в стену лицом, и его череп треснул, как яичная скорлупа. Кровь брызнула во все стороны. По стене потекли серые, с розовыми прожилками, остатки мозга. Тело Крысы обмякло, сползло на землю и осталось лежать бесформенной кучей.

Шепот вытерла руку о штаны Крысы — аккуратно, методично, как вытирают инструмент после работы. Потом повернулась к замершей толпе и произнесла ледяным тоном:

— Прошу прощения за несдержанность.

Секунда тишины. А потом рейдеры взорвались хохотом.

Они ржали так, что костер дрожал. Кто-то упал на землю, схватившись за живот. Кто-то показывал пальцем на останки Крысы, завывая от восторга. Кто-то кричал: «Вот это поцелуй! Эпический! Стенка — его последняя любовь!» Шепот вернулась к разговору со Стилетом, как будто ничего не произошло. Лидер лишь мельком взглянул на труп и отвернулся. Крыса был никем. Мелкая пешка, которая сама себя вывела из игры.

Я не смеялся. Шрам тоже. Мы сидели у стены, трезвые, и смотрели, как рейдеры празднуют жизнь, смерть и всё, что между ними. Я заметил, что не пьют только мы со Шрамом, а ещё Стилет и трое его приближённых — Шепот, высокий охранник с имплантированным глазом и коренастый детина с плазменным резаком на поясе. Они стояли отдельно, в тени машинного зала, и наблюдали за толпой. Как пастухи наблюдают за стадом.

Я периодически ловил себя на мысли, что Стилет поглядывает в мою сторону. Его живой глаз останавливался на мне чуть дольше, чем нужно. Имплант жужжал, фокусируясь. Он оценивал. Просчитывал. Взвешивал. Мне это не нравилось, но я ничего не мог поделать. Я был новичком в стае, и альфа-самец изучал новичка. Такова иерархия.

Ночь тянулась бесконечно. Костёр прогорел до углей. Самогон кончился. Рейдеры начали расползаться по своим углам — кто-то сам, кого-то оттаскивали за ноги. Пьяные тела валялись по всему лагерю, как мешки с костями. Небо на востоке начало сереть — близился рассвет.

Когда последние гуляки отключились, Стилет подошёл к нам. Один, без свиты. Сел напротив, прямо на землю, и посмотрел сначала на меня, потом на Шрама.

— Почему вы не пили? — спросил он.

Голос был тихий, спокойный, но в нём звенел металл. Это был вопрос-проверка. Я знал этот тон. Так говорили надзиратели на арене, когда подозревали раба в попытке побега.

Я посмотрел ему в глаза.

— У всех, кто пил, зрачки расширенные. Взгляд безумный. Двигаются дёргано, как после стимуляторов. В пойле скорее всего добавлена наркота.

Стилет моргнул. Медленно. Имплант щёлкнул.

— А ты наблюдательный.

— Наблюдательность — это жизнь. За восемь лет на арене я научился замечать детали.

Он перевёл взгляд на Шрама. Тот пожал плечами:

— Я вообще не пью. Хочу, чтобы голова была ясная. Пьяный — мёртвый. В нашем мире это аксиома.

Стилет кивнул каким-то своим мыслям. Потом усмехнулся:

— А вы не так просты, как кажетесь. Оба. Это хорошо. Мне не нужны в банде дураки. Дураков у меня хватает. — Он кивнул в сторону храпящих тел. — Знаете, зачем я добавляю дурь в самогон? Так проще держать эту ораву дебилов в узде. Они думают, что празднуют свободу, а на самом деле просто жрут то, что я им даю. И становятся послушными. Как скот.

Он замолчал, глядя на угли костра. Я не знал, зачем он это рассказывает. Возможно, проверял нашу реакцию. Возможно, просто был пьян — единственный из всех, кто пил чистый самогон, без дури. А возможно, хотел, чтобы мы поняли правила игры, в которую только что вступили.

— Завтра после полудня банда идёт в рейд, — сказал он, поднимаясь. — Вы идёте с нами. Отсыпайтесь. Выглядите дерьмово.

Он развернулся и ушёл в темноту. Я проводил его взглядом. Потом посмотрел на Шрама.

— Рейд? — переспросил тот. — Мы только что завалили медведолиса. Дай человеку хоть сутки передохнуть.

— Мы теперь в банде, — сказал я. — Тут никто не даёт передышек.

Я поднялся. Ноги гудели, плечо ныло, веки слипались. Дошёл до нашей каморки, рухнул на кровать, зарылся в шкуры. Они пахли кролеволком, дымом и чем-то ещё — может, прежним хозяином. Но мне было всё равно. Впервые за восемь лет я спал в тепле. Впервые за восемь лет я спал без ошейника. Впервые за восемь лет я спал, зная, что завтрашний день принесёт не очередной бой на арене, а нечто новое. Нечто опасное, непредсказуемое, но новое.

Я закрыл глаза. Перед внутренним взором мелькнуло лицо Молчуна — его морщинистое, спокойное лицо, его кивок перед тем, как он ушёл выманивать тварь. Я не попрощался с ним. Не успел. Но теперь его смерть висела на мне, как груз, который предстояло нести дальше.

Я уснул. Снов не было. Только темнота. Глубокая, спокойная, без кошмаров. Впервые за долгое время — без кошмаров.

=============================================

Утро встретило меня не рассветом — в каморке без окон рассветов не бывает, — а криком. Громким, резким, пробирающим до костей голосом, который не спрашивал, проснулся ты или нет, а просто выдирал из сна, как выдирают зуб без анестезии.

— ПОДЪЁМ, ОТРОДЬЕ КРЫСИНОЕ! КТО НЕ ВСТАНЕТ ЧЕРЕЗ МИНУТУ — БУДУ БУДИТЬ ЛИЧНО! А КОГО РАЗБУЖУ ЛИЧНО — ТОТ ПОЖАЛЕЕТ, ЧТО МАМКА ЕГО НЕ ПРИДУШИЛА ВО МЛАДЕНЧЕСТВЕ!

Шёпот. Я узнал этот голос, хотя вчера она говорила тихо, почти бесстрастно. Сейчас он гремел, как старый громкоговоритель на сторожевой вышке. Аугментированные связки? Или просто многолетний опыт? Неважно. Важно то, что я уже сидел на кровати, натягивая сапоги, прежде чем мой мозг до конца осознал, что происходит.

Шрам рядом ворочался в шкурах, мыча что-то нечленораздельное. Я пихнул его локтем.

— Вставай. Она не шутит.

— Да иди ты... — пробормотал он, но глаза уже открыл. Красные, воспалённые после вчерашнего. Сон был коротким — часа три, может, четыре от силы. Но это был лучший сон за восемь лет. Тело всё ещё помнило тепло шкур и мягкость травяного матраса.

Мы вышли из каморки одновременно.

Лагерь бурлил. Шёпот расхаживала между навесами, и её голос накрывал территорию, точно ударная волна. Аугментированные руки она сложила за спиной, но я заметил, что пальцы слегка подрагивают — то ли от напряжения, то ли от готовности в любой момент пустить их в ход. Она пинала спящие тела носком сапога. Пинала не больно, но унизительно. Рейдеры подскакивали, хватались за оружие, матерились, но, увидев, кто их будит, мгновенно замолкали и начинали суетиться. Вчерашний труп Крысы уже убрали — только тёмное пятно на стене напоминало о его последнем приключении.

— Шевелите булками, мешки с дерьмом! — продолжала она. — Через час выступаем! Кто опоздает — останется здесь и будет до моего возвращения чистить сортиры! А сортиров я насчитала четыре! И все забиты под завязку!

Кто-то застонал. Кто-то засмеялся. Шёпот резко развернулась на звук смеха, и смех оборвался, как обрезанный ножом.

— Уиллс! — рявкнула она. — Ты чего лыбишься? Думаешь, раз у тебя яйца ещё не отсохли, так ты особенный? Марш за оружием! И проверь патроны! Если в прошлый рейд ты опять забыл снарядить магазин, я тебе этот магазин знаешь куда засуну?!

Уиллс — щуплый парень с недоразвитым имплантом на левой руке — побледнел и бросился к арсеналу.

Я огляделся. Лагерь преображался на глазах. Пьяная оргия вчерашней ночи сменилась деловой суетой. Рейдеры проверяли оружие, считали патроны, грузили снаряжение на телегу. Телега была старая, довоенная, с проржавевшими осями и колёсами, на которые кто-то натянул полосы резины от автомобильных шин. В неё запрягли двух лошадей — тощих, с выпирающими рёбрами, но живых. Настоящих лошадей. Редкость. В «Красном шраме» их берегли. Говорили, что одну обменяли на три ящика Supprex, а вторую отбили у другой банды ценой семерых бойцов.

Шёпот заметила нас. Её холодные глаза остановились на мне, потом на Шраме.

— А, новенькие! — она не кричала, но голос всё равно резал слух. — Выспались? Хорошо. Потому что следующая возможность поспать у вас будет не скоро. Марш к арсеналу, получите оружие. И не забудьте пожрать. В рейде кормить вас никто не будет.

Она отвернулась и заорала на кого-то другого. Мы двинулись к арсеналу.

Арсенал располагался в бывшем трансформаторном отсеке. Тяжёлая дверь, усиленная стальными листами. Охранник — тот самый высокий, с имплантированным глазом, — стоял на входе. Его звали Глаз. Оригинальностью рейдеры не страдали.

— Новенькие, — констатировал он. — Стилет сказал выдать вам нормальное оружие. Заходите.

Внутри пахло ружейным маслом и металлом. На стеллажах, сколоченных из ржавых труб, лежали винтовки — разных калибров, разных эпох, от довоенных автоматов до самодельных дробовиков. Отдельно — ящики с патронами, бережно подписанные: «9 мм», «7.62», «дробь». Отдельно — ножи, мачете, даже одно мачете с плазменной заточкой, с пометкой «не работает, ждать деталь».

— Берите по стволу, — сказал Глаз. — Патронов получите по два магазина. Больше нельзя — рейд долгий, боеприпасы беречь надо.

Я выбрал автомат. Старый, довоенный, с потёртым прикладом и царапинами на ствольной коробке, но ухоженный. Видно было, что его чистили и смазывали. Я проверил затвор — ходил мягко, без заеданий. Прицел — открытый, грубый, но привычный. Я взял два магазина, набитых патронами. Девятый калибр. Тридцать патронов в каждом. Шестьдесят выстрелов. Негусто. Но больше, чем у меня было за всю жизнь.

Шрам взял помповый дробовик. Тяжёлый, внушительный, с деревянным цевьём. Он взвесил его в руках, передёрнул цевьё — механика работала чётко.

— Хорошая вещь, — сказал он. — На ближней дистанции — самое то.

Я кивнул. Мы взяли по ножу — уже не один на двоих, а по полноценному боевому ножу в ножнах. И по подсумку для магазинов. Глаз записал выдачу в мятую тетрадь и выпроводил нас наружу.

У костра раздавали еду. Женщина с изуродованным ожогами лицом — повариха, которую звали Мамаша, хотя матерью она точно никому не была, — черпала из огромного котла кашу. Настоящую кашу. Из зерна. С кусками мяса кролеволка. Я вдохнул запах, и желудок сжался от голода. Мы встали в очередь. Получили по миске. Ели стоя, жадно, обжигая языки. Вкус был божественным. После восьми лет баланды и объедков это было пиршество. Шрам выскреб миску до дна и облизал ложку.

— Если так кормят каждый день, — сказал он, — то я согласен на любые рейды.

— Не обольщайся, — буркнул кто-то рядом. — Это перед выходом. В рейде будем жрать сухой паёк. А если задержимся — вообще не жрать.

Я обернулся. Говоривший был немолодым мужиком с седой щетиной и отсутствующим ухом. На плече у него висела снайперская винтовка — настоящая, с оптическим прицелом. Дорогая вещь. Такие носили только опытные бойцы.

— Меня зовут Кувалда, — сказал он, заметив мой взгляд. — Снайпер. В этом рейде идёте под моим началом. Стилет приказал. Так что слушаться меня, как родную маму. Если я говорю «ложись» — вы ложитесь. Если я говорю «беги» — вы бежите. Если я говорю «стреляй» — вы стреляете. Вопросы?

Вопросов не было.

Лагерь продолжал гудеть. Шёпот всё ещё орала где-то в другом конце, подгоняя нерадивых. Я заметил, что к телеге уже привязали какие-то ящики — видимо, товар для обмена или снаряжение для осадных работ. Лошади фыркали и перебирали ногами. В воздухе пахло гарью, потом, ружейным маслом и ожиданием.