Меч Немезиды. Книга 1

— Я согласен, — сказал я. — Но у меня встречное условие.

Вот тут он замер. Сервопривод в глазнице взвыл, фокусируясь на моём лице. Тишина стала густой, как вода в болоте. Я чувствовал, как воздух в помещении наэлектризовался.

— Ты ставишь условия? — переспросил он. Голос стал ещё тише. Такой тишины я боялся больше, чем крика.

— Со мной пойдут двое, — сказал я ровно. — Молчун и Шрам. На тех же условиях.

Удар пришёлся раньше, чем я закончил фразу. Стилет бил не кулаком — тыльной стороной ладони, с разворота, как бьют наотмашь по морде непокорного пса. Металлические вставки на его костяшках рассекли мне скулу. Голова дёрнулась в сторону. Во рту появился вкус крови. Я пошатнулся, но устоял. Не упал. Выпрямился. Посмотрел ему в глаза снова.

— Дерзость, — процедил он. — Ты, раб, ставишь мне условия? Ты, который ещё вчера дрался за объедки, будешь диктовать, кого брать в рекруты?

Я сплюнул кровь на пол. Вытер рот рукавом. Шрам на скуле саднил. Кровь текла по щеке, капала на плечо. Я не отвёл взгляда.

— Молчун делил со мной пищу три года, — сказал я. — Он старый. Безъязыкий. На арене он сдохнет через неделю. Но он знает леса. Он жил в тайге до того, как попал сюда. Он умеет читать следы. Я хочу, чтобы он пошёл со мной. Не из жалости. Из расчёта.

Стилет молчал. Имплант жужжал. Я продолжил:

— Шрам — другое дело. Он попал сюда в тот же день, что и я. Восемь лет назад. Мы оба были детьми. Мы выросли в этом лагере. Он убил столько же, сколько я. Может, больше. У него есть клыки. Он бросился на меня сегодня утром не потому что глуп — потому что я убил его брата. Он умеет ненавидеть и умеет драться. Если мы пойдём в рейд, я хочу, чтобы он был рядом. Потому что он не ударит в спину, пока мы идём на общее дело. Я знаю это. А ты знаешь, что я редко ошибаюсь в людях.

Тишина. Долгая. Слышно было, как где-то в глубине станции гудит геотермальный реактор — низкий, вибрирующий звук. Стилет стоял, поигрывая желваками. Его живой глаз сверлил меня насквозь. Имплант щёлкал, сканируя, анализируя. Я ждал. Кровь капала с подбородка на земляной пол. Кап. Кап. Кап.

— Ты понимаешь, что я могу сейчас приказать отвести тебя на арену и стравить с мутантами? — спросил он. — Без оружия. На потеху всем. Просто за то, что ты открыл рот.

— Понимаю, — сказал я. — Но ты не хочешь терять сильного бойца. Ты сам это сказал. А сильный боец — это не только тот, кто машет ножом. Это тот, кто думает. Тот, кто берёт ответственность за других. Тебе нужны не просто головорезы. Тебе нужны те, кто поведёт остальных в бой, когда ты не сможешь. Я предлагаю тебе не одного рекрута, а трёх. Троих, которые прикроют друг друга в рейде и не разбегутся при первой опасности.

Стилет смотрел на меня. Долго. Очень долго. Потом вдруг рассмеялся. Смех был сухой, отрывистый, как выстрелы. Он качал головой, и его имплант жужжал в такт смеху.

— Черпак, — сказал он, отсмеявшись. — Ты либо гений, либо идиот. Либо и то и другое сразу. Восемь лет я считал тебя просто везучим мясом. Оказывается, у мяса есть мозги.

Он развернулся, подошёл к столу, взял флягу. Отпил. Протянул мне. Я взял. Вода была чистая — почти без привкуса радиации. Я сделал глоток. Горло саднило.

— Хорошо, — сказал он. — Будь по-твоему. Твои питомцы пойдут с тобой. На тех же условиях. Испытательный срок. Три рейда. Докажут верность — сниму ошейники. Обосрутся — на арену. Все трое. Ты отвечаешь за них головой.

— Я отвечаю, — сказал я.

— Тогда слушай внимательно. Сегодня вечером вы идёте на охоту. В округе видели медведолиса.

Я чуть не поперхнулся. Медведолис. Тварь, о которой я слышал только в рассказах бывалых рейдеров. Помесь медведя и гигантской лисицы — так говорили те, кто якобы видел его издалека. Три метра в холке. Когти, пробивающие стальной лист. Шкура, которую не берёт обычная пуля. Ночной хищник, охотящийся в одиночку, но способный разорвать целую стаю кролеволков, если те по глупости забредут на его территорию. Легенда. Кошмар. И сейчас эта легенда бродила где-то в лесах вокруг лагеря.

— Его видели у старого карьера, — продолжал Стилет, наблюдая за моей реакцией. — Следы свежие. Дня два, не больше. Мои люди пробовали выследить, но он ушёл. Умная тварь. Хитрая. Вам нужно найти его, убить и принести шкуру. Или хотя бы голову. Шкура медведолиса стоит на чёрном рынке больше, чем три ящика Supprex. Если вы справитесь — испытательный срок закончен. Всех троих освобождаю от ошейников. Полный допуск в банду. Если нет... — он развёл руками. — Значит, не судьба.

Я молчал. Медведолис. Вечером. С двумя рабами, один из которых — старик без языка, а второй — парень, который ещё сегодня утром пытался меня зарезать. И оружие без боеприпасов. Это была не охота. Это был приговор. Красиво завёрнутый в обещание свободы.

— Мы справимся, — сказал я.

— Вот и славно, — кивнул Стилет. — Иди. Готовься. Ведро своё прихвати — оно тебе ещё пригодится. И пришли ко мне Шрама. Я сам с ним поговорю. А то, боюсь, он тебя опять зарезать попытается, когда узнает, что вы теперь в одной связке.

Я развернулся и пошёл к гермодвери. У самого выхода Стилет окликнул меня:

— Черпак.

Я обернулся.

— Не сдохни. Мне будет жаль потерять такого рекрута.

Я ничего не ответил. Просто толкнул дверь и вышел в полуденный зной. Солнце жгло макушку. Кровь на скуле уже запеклась, стягивая кожу. Я шёл через лагерь обратно к своей яме, и мысли крутились, как шестерёнки в старом механизме. Медведолис. Три метра в холке. Когти — как сабли. Охота без патронов. Шансы на выживание — один к десяти. Если не меньше.

Но это был шанс. Первый настоящий шанс за восемь лет. И я собирался его использовать. Ради себя. Ради Молчуна. Даже ради Шрама, который, возможно, сейчас захочет меня убить ещё сильнее. И прежде всего — ради неё. Ради Алины. Потому что если я стану свободным, если снимут ошейник, если я смогу передвигаться без цепей и охраны — тогда я найду её. Где бы она ни была. Даже если на это уйдёт вся жизнь.

Я дошёл до навеса. Молчун сидел на том же месте и смотрел на меня вопросительно. Шрам стоял поодаль, скрестив руки, и сверлил взглядом. Я вытер остатки крови с лица, поднял ведро с водой и сделал ещё глоток.

— Собирайтесь, — сказал я. — Вечером идём на охоту. Мы только что стали рекрутами.

Глава 3.

Я подошёл к Шраму, когда он всё ещё стоял поодаль, скрестив руки. Его взгляд был тяжёлым, исподлобья — так смотрят на врага, с которым бой не закончен, а только отложен. Утренняя драка висела между нами невысказанной угрозой. Я не пытался её разрядить. Не время.

— Лидер ждёт тебя, — сказал я.

Шрам моргнул. Челюсть его дёрнулась — то ли от злости, то ли от удивления.

— С чего ты взял, что я пойду?

— Потому что это не просьба. Это приказ. И потому что там решается, снимут ли с тебя ошейник.

Он смотрел на меня долго. В его глазах боролись ненависть, недоверие и что-то ещё — что-то похожее на осторожную, ещё не оформившуюся надежду. Потом он сплюнул, развернулся и зашагал к машинному залу. Я смотрел ему вслед, пока его спина не скрылась за ржавыми опорами станции.

Дальше было ожидание. Я сел рядом с Молчуном, отпил воды из ведра и принялся разминать плечи. Молчун смотрел на меня вопросительно. Он не мог спросить словами — языка у него не было уже много лет, — но его глаза говорили громче иных голосов. «Что происходит? Почему нас не убили? Почему ты жив?»

— Всё нормально, — сказал я. — Потом расскажу. Собирай пока вещи, если они у тебя есть.

Молчун кивнул и начал сворачивать лепёшки в тряпку. Больше у него ничего не было. У меня — тоже. Рубаха, штаны, цепь на ногах, ошейник. Всё имущество за восемь лет.

Шрам вернулся через час. Я услышал его шаги раньше, чем увидел его самого — тяжёлые, но уже не такие агрессивные. Когда он вышел из-за угла, я заметил два изменения. Первое: на скуле у него наливался свежий синяк. Точь-в-точь как у меня. Второе: он улыбался. Широко, почти по-дурацки, обнажая щербатые зубы. За восемь лет я ни разу не видел, чтобы он улыбался. Оскаливался — да. Улыбался — никогда.

— Ну? — спросил я.

Он подошёл, потирая скулу, и сел напротив.

— Дай воды, — сказал он.

Я протянул ему ведро. Он отпил, вытер рот и посмотрел на меня. Улыбка не сходила.

— Выторговал нам бонус, — сказал он.

— Какой?

— С ног снимут цепи. Сейчас. До вечера. И из оружия сможем взять копья, верёвки и один нож на троих.

Я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Не радость — радости я не позволял себе уже давно. Но что-то похожее на облегчение. Цепи. Я носил их восемь лет. Они натёрли лодыжки до кости, а потом кожа наросла поверх ран грубыми рубцами. Я помнил каждый шаг с этими цепями — короткий, шаркающий, унизительный. И мысль о том, что сегодня вечером я смогу идти нормально, широким шагом, размахивая руками, — эта мысль была почти невыносимой.

— Как ты это сделал? — спросил я.

Шрам усмехнулся:

— Сказал ему, что на медведолиса с цепями на ногах мы не охотники, а корм. Что даже если мы его найдём, то не сможем маневрировать. Что цепями мы будем греметь на весь лес, и тварь нас услышит за километр. Он подумал и согласился. Сказал: «Если сбежите — пеняйте на себя. В лесу тварей больше, чем в моём лагере. Далеко не уйдёте».

Я кивнул. Разумно. И правда: бежать от рейдеров, когда за тобой охотится медведолис — это самоубийство. Проще уж остаться и попытаться выполнить задачу.

— А нож? — спросил я.

— Нож — только один. Сказал, что больше нам не положено. Мы рекруты, не бойцы. Если справимся — получим нормальное оружие. Если нет — нам уже ничего не понадобится.

— А синяк откуда?

Шрам потрогал скулу и вдруг рассмеялся. Смех был хриплый, лающий — видно, он смеялся так же редко, как и улыбался.

— Сказал ему, что мы не обязаны убивать медведолиса в первой же вылазке. Что нам нужно время — осмотреть следы, изучить повадки, понять, где логово. Что если мы пойдём напролом, то просто сдохнем, и он потеряет трёх рекрутов за один вечер. За это и получил.

— Ты торговался со Стилетом? — я не поверил своим ушам.

— Ну да. Ты же торговался. Чем я хуже?

Я посмотрел на него. Что-то изменилось. Может быть, удар по лицу выбил из него остатки злобы. Может быть, он понял, что я не враг. А может, просто перспектива свободы — пусть призрачной, пусть условной — сделала своё дело. Так или иначе, Шрам, который утром пытался меня зарезать, сейчас сидел рядом и обсуждал план охоты так, будто мы были напарниками.

— Ладно, — сказал я. — Давай собираться.

Сборы были недолгими. Вещей у нас почти не было, зато появилось оружие. Его принёс тот самый высокий охранник с имплантированным глазом. Три копья — грубые, самодельные, с древками из арматуры и наконечниками из расплющенных рельсовых костылей. Тяжёлые, плохо сбалансированные, но в умелых руках способные пробить броню. Два мотка верёвки — старой, но крепкой, сплетённой из синтетического волокна, добытого в разграбленных бункерах. И один нож. Обычный охотничий нож с наборной рукоятью. Лезвие — в зазубринах, но острие.

Я взял нож себе. Шрам и Молчун не возражали. Молчуну — из уважения к его возрасту и опыту — дали самое лёгкое копьё. Шрам взял себе верёвки. Я — копьё и нож. С оружием в руках я чувствовал себя почти человеком.

Потом пришёл кузнец. Угрюмый мужик с ожогами на пол-лица — он работал с металлом без перчаток, и кожа его давно превратилась в корку из шрамов. В руках он держал зубило и молоток. Цепи с ног сбили быстро. Четыре удара — и кандалы упали на землю. Я посмотрел на свои лодыжки. Рубцы. Глубокие, багровые, опоясывающие ногу чуть выше косточки. Кожа там была тоньше, чем везде, и при малейшем движении трескалась. Но цепи больше не было. Я сделал шаг. Второй. Широкий, свободный, человеческий шаг. Ноги гудели — мышцы отвыкли от такой амплитуды, — но это была приятная боль. Боль свободы.

Молчун, когда с него сбили кандалы, просто закрыл глаза и постоял так несколько секунд. Морщинистое лицо ничего не выражало, но я знал: он чувствует то же, что и я. Шрам же, едва освободившись, тут же начал приседать и разминаться.

— Ноги как ватные, — проворчал он. — Отвык.

— Привыкнешь, — сказал я. — До вечера ещё есть время. Разминайся.

Мы разминались до сумерек. Я гонял кровь по телу — приседал, делал выпады, вращал руками, растягивал спину. Мышцы ныли, суставы скрипели, но я знал: если мы пойдём на медведолиса неподготовленными, мы трупы. Молчун, несмотря на возраст, двигался на удивление плавно. Он не мог говорить, но тело его помнило тайгу. Шрам тренировался с копьём — отрабатывал уколы, перехваты, уходы. Его движения были грубее моих, но в них чувствовалась сила.

Время текло медленно. Солнце сползло к горизонту, и тени от вышек вытянулись, как пальцы мертвецов. Небо из желтоватого стало серым, потом — багровым. Радиоактивная взвесь в атмосфере всегда давала красивые закаты. Единственная красота в этом проклятом мире, и та — смертельная.

Когда стемнело, к нам подошёл тот же высокий охранник.

— Готовы? — спросил он.

— Готовы, — ответил я.

— Стилет велел передать: если к утру не вернётесь с добычей, ошейники взорвут дистанционно. Вам хватит.

Я коснулся ошейника. Металл был тёплым от тела. Я знал, что внутри — микрозаряд. Небольшой, но достаточный, чтобы разорвать в клочья шею. Рейдеры практиковали такое с рабами. Если ты не вернёшься с задания, ты не достанешься никому.

— Понял, — сказал я.

— Тогда вперёд. Старый карьер — в двух километрах к востоку. Следы видели там. Удачи. Она вам понадобится.

Он развернулся и ушёл. Мы остались втроём у ворот лагеря. Впереди темнел лес. Где-то там, в чаще, рыскал медведолис — трёхметровая тварь, способная разорвать человека пополам. Где-то там были наши шансы на свободу. Или наша смерть.

Я забросил копьё на плечо, проверил нож на поясе и кивнул своим.

— Пошли.

Мы вышли из лагеря, когда последние отблески багрового заката растворились в серой мгле. Ворота за нашими спинами закрылись с глухим стуком — ржавые петли взвизгнули, и лязг металла эхом прокатился по пустоши. Охранник на вышке проводил нас ленивым взглядом и тут же потерял интерес. Трое рекрутов с копьями и одним ножом на всех. К утру вернутся с добычей или не вернутся вовсе. Исход был ему безразличен.

Я сделал первый шаг. Потом второй. Потом третий.

Идти по-человечески оказалось непривычно до головокружения. Тело, восемь лет закованное в кандалы, само просило короткого, шаркающего шага — мышцы помнили длину цепи, помнили, как переставлять ноги, чтобы не запнуться и не упасть. А теперь цепи не было. И ноги рвались вперёд, как привязанные к телеге лошади, которых вдруг отпустили. Я спотыкался. Постоянно. На ровном месте. Шрам тоже. Молчун, шагавший позади, не спотыкался — он двигался плавно, по-таёжному, но я заметил, что он то и дело замирает, прислушиваясь к ощущениям. К свободе движений. К тишине, в которой не звенел металл.

Первые полкилометра мы просто шли. Молча. Каждый привыкал к новому состоянию. Воздух был плотным, влажным — к ночи с низин потянуло туманом. Пахло гарью от горящего леса и чем-то сладковатым, тошнотворным — так пахнут грибы, выросшие на радиоактивных руинах. Где-то вдалеке выли кролеволки. Их голоса — хриплые, надрывные — перекликались в темноте, но не приближались. Пока не приближались.

Когда лагерь скрылся за холмом, и красноватые отблески костров перестали подсвечивать небо, Шрам окликнул меня:

— Черпак.

Я обернулся. Он шёл в трёх шагах позади, перекинув копьё через плечо. Синяк на скуле в сумерках казался чёрным. Но глаза блестели.

— Спасибо, — сказал он.

Я не ответил. Просто смотрел на него.

— За эту возможность, — продолжил он. — Я понимаю: ты мог меня не брать. После того, что было утром. Мог оставить на арене. Мог дать сдохнуть. Ты этого не сделал. Я не знаю почему. Но спасибо.

Я шагал, переваривая его слова. Потом сказал:

— Ты бросился на меня не потому что ты дурак. Ты бросился, потому что я убил твоего брата. Я понимаю. Я сам ищу сестру восемь лет. Если бы кто-то убил её, я бы тоже не сидел сложа руки.

Шрам помолчал. Потом хмыкнул.

— Ты странный, Черпак.

— Все так говорят.

Он вдруг рассмеялся. Тот же лающий, хриплый смех, который я услышал впервые часом раньше. Но теперь в нём было меньше горечи и больше — настоящего веселья. Злого, чёрного, но веселья.

— Знаешь что, — сказал он, отсмеявшись. — Если не выгорит — хоть сдохнем красиво. Лучше быть разорванным медведолисом, чем подыхать на арене под улюлюканье этих уродов. Красивая смерть. Про такую, может, даже легенду сложат. «Три раба, один нож и безумная тварь». Звучит как название старой книжки.

Я невольно хмыкнул.

— Ты читал книжки?

— Одну. В поселении, где я родился, была одна. Рваная, без обложки. Про пиратов. Мне мать читала вслух. Я тогда ещё букв не знал. А потом поселение сожгли, мать убили, а книжка сгорела. Но я запомнил картинку: пираты плывут навстречу шторму, и один смеётся. Я тогда подумал: вот как надо. Вот так и надо жить. Идти навстречу шторму и смеяться.

Я посмотрел на него. В сумерках его лицо было почти неразличимо, но я знал: он улыбается. Злой улыбкой человека, который давно принял свою смерть, но решил напоследок повеселиться.

— Ну у тебя и юмор, — сказал я.

— Какой ещё может быть юмор, когда мир в полной жопе?

— Никакого, — согласился я.

Молчун, шагавший позади, издал горловой звук. Не смех — он не мог смеяться. Но что-то похожее на одобрительное хмыканье. Шрам обернулся к нему:

— Что, дед, тоже так считаешь? Сдохнем красиво?

Молчун кивнул. Я не видел его лица, но почему-то был уверен: он улыбается тоже.

Мы шли. Ноги привыкали к свободе. Шаги становились ровнее, увереннее. Туман сгущался, стелился по земле белёсыми щупальцами. Лес приближался — чёрная стена мёртвых деревьев, окаменевших стволов, которые не гнили, а просто стояли, как надгробия самим себе. Где-то там, за этой стеной, находился старый карьер. И где-то там бродил медведолис.

Я включил счётчик времени. Стилет дал нам время до утра. Рассвет в это время года наступал около пяти. Сейчас было часов девять вечера. Итого — восемь часов. За восемь часов нам нужно найти тварь, убить её, снять шкуру или отрубить голову и вернуться обратно. Два километра до карьера, два обратно. Минус час на дорогу туда-обратно. Остаётся семь часов. Из них — поиск следов, выслеживание, сам бой. Плюс нужно учесть, что ночью в лесу мы двигаемся медленнее. Плюс тварь не будет ждать, пока мы её найдём — она может уйти, затаиться, напасть первой.

Времени было мало. Очень мало.

— Ускоряемся, — сказал я.

Мы прибавили шаг. Лес обступил нас внезапно — только что шли по открытому полю, и вдруг вокруг сомкнулись мёртвые стволы. Ветки, лишённые листьев, тянулись к небу, как костлявые руки. Под ногами хрустел радиоактивный пепел. Тишина здесь была другой — глубже, плотнее. В ней тонули звуки. Даже собственные шаги казались приглушёнными.

Первые следы нашёл Молчун. Через час после того, как мы вошли в лес.

Он остановился так резко, что я чуть не налетел на него. Поднял руку — знак «замри». Молчун опустился на корточки, провёл ладонью над землёй — не касаясь, просто сканируя пространство. Потом указал пальцем.

Я подошёл. Присел рядом. На земле, в мягкой радиоактивной глине, был отпечаток. Огромный. Размером с обеденную тарелку. Четыре пальца с углублениями от когтей — когти пробили глину на несколько сантиметров. Пятый палец — рудиментарный, сбоку, как у всех медвежьих. Но пропорции были не медвежьи. Слишком вытянутые. Слишком изящные для такой массы.

Медведолис. Он самый.

Я провёл пальцами по краю следа. Глина ещё не до конца засохла — значит, отпечаток свежий. Час. Может, два. Тварь прошла здесь недавно.

— Мы близко, — прошептал я.

Шрам присел рядом, разглядывая след. Его глаза расширились.

— Твою мать, — выдохнул он. — Я думал, это сказки. Что такой твари не бывает.

— Бывает. Ещё как бывает.

Молчун указал дальше, в темноту. Второй след. Третий. Цепочка отпечатков уходила вглубь леса, в сторону карьера. Тварь не кралась. Она шла спокойно, хозяйской походкой. Здесь была её территория.

— Пошли, — сказал я, поднимаясь. — Время.

Мы двинулись по следам. Теперь тишина леса давила на уши. Каждый хруст ветки под ногой казался оглушительным. Каждый шорох ветра — предвестником атаки. Я шёл первым, держа копьё наготове. Шрам замыкал цепочку, то и дело оглядываясь. Молчун — посередине, его глаза обшаривали подлесок. Он не мог говорить, но его жесты были красноречивы: «Туда», «Стоп», «Тише».

Следы привели нас к краю карьера. Огромная яма в земле — довоенная разработка, заброшенная ещё до войны. Склоны, изрытые экскаваторами, поросли сухим кустарником. На дне чернела вода — радиоактивная, маслянистая, отражающая лунный свет ядовитыми разводами. И где-то здесь, среди этих склонов, пряталась тварь.

Я посмотрел на небо. Луна уже поднялась высоко. У нас оставалось меньше шести часов.

— Рассредотачиваемся, — сказал я. — Молчун — ты наверх, смотришь сверху. Если увидишь движение — подашь знак. Шрам — ты со мной. Идём по краю. Следы должны привести к логову.

Молчун кивнул и бесшумно исчез в кустарнике. Старый таёжник. Он двигался так, будто всю жизнь охотился на этих склонах. Шрам и я двинулись по периметру карьера. Следы становились чаще. То тут, то там — сломанные ветки, ободранная кора на стволах. Тварь метила территорию. Когти оставляли на древесине глубокие борозды — четыре параллельные линии на высоте человеческого плеча.

— Высота какая? — прошептал Шрам.

— Около трёх метров в холке. Может, больше.

— Прекрасно. Просто прекрасно. Три метра. Нож — один. У нас копья. Какие шансы?

— Никаких, если не придумаем план.

Он замолчал. Мы продолжали красться вдоль края. Внизу, на дне карьера, что-то плеснуло в радиоактивной луже. Я замер. Всмотрелся в темноту. Ничего. Только круги на маслянистой воде.

— Черпак, — снова прошептал Шрам. — У меня идея.

— Говори.

— Верёвки. Мы можем сделать растяжки. Тварь большая, тяжёлая. Если она налетит на верёвку на полном ходу — запутается. Или хотя бы споткнётся.

— Нам нужно заманить её.

— Молчун. Старик быстрый. Он может выманить её из логова. А мы — в засаде.

Я обдумал план. Рискованно. Молчун — старик, он не убежит от медведолиса в прямой гонке. Но он знает лес. Он может вести её кругами, через кустарник, где у твари меньше манёвра. А мы — ждать с копьями в узком месте.

— Неплохо, — признал я. — Но сначала найдём логово. Нужно знать, откуда её выманивать.

Мы двинулись дальше. Следы становились всё свежее. Когтистые отпечатки в глине. Клочья серой шерсти на колючках. Запах — мускусный, звериный, тяжёлый. Так пахнет хищник. Большой хищник. Логово было где-то рядом.

Логово мы нашли через двадцать минут. Оно пряталось на дне карьера — там, где склон образовывал естественный навес из оплавленного взрывом камня. Довоенная порода спеклась в причудливую арку, и под ней, в темноте, угадывалась глубокая нора. Земля вокруг была истоптана огромными лапами, усеяна костями — кролеволки, олень-мутант, что-то крупное, с проломленным черепом. Запах зверя стоял такой плотный, что его можно было резать ножом. Мускус, падаль, что-то кислое.

Я подал знак. Мы отступили на безопасное расстояние — вверх по склону, туда, где кустарник давал хоть какое-то укрытие. Молчун возник из темноты бесшумно, как призрак. Я посмотрел на него. Старик, безъязыкий, с морщинистым лицом и глазами, в которых читался многолетний опыт выживания. Он был спокоен. Слишком спокоен для того, кто сейчас пойдёт выманивать трёхметровую тварь.

— Ты уверен? — спросил я одними губами.

Молчун кивнул. Даже не задумался. Просто кивнул и сжал своё копьё так, что побелели костяшки. Я понял: он решил. Может быть, решил уже давно. Может, ещё там, в лагере, когда я сказал ему собираться. Может, ещё раньше — три года назад, когда ему отрезали язык, и он понял, что умирать всё равно придётся, вопрос только как.

— Мы ждём у растяжек, — сказал я. — Заманивай к нам. Дай нам угол для атаки.

Он кивнул ещё раз. Посмотрел на меня. На Шрама. Что-то в его взгляде было — не прощание, нет. Скорее, оценка. Как будто он смотрел на нас и думал: «Эти смогут. Эти выживут». А потом он развернулся и двинулся вниз по склону, в темноту, в вонь, в логово твари.

Мы со Шрамом заняли позицию. Метрах в пятидесяти от норы, там, где склон сужался, образуя что-то вроде естественной горловины. Здесь тварь не сможет атаковать с флангов. Здесь у нас будет шанс — крошечный, призрачный, но шанс. Мы натянули верёвку на высоте груди медведолиса. Присыпали её пеплом, чтобы не блестела в лунном свете. Вторую верёвку — чуть ниже, как подсечку. Третью натянуть не успели.