Голограмма разбитых окон

Тем временем Никс рисовала граффити на одной из стен своего района. Патрулей не было и она могла спокойно «бомбить» стену как ей нравилось. Она нарисовала пару заказов хакерам быстро и с легкой руки, а затем начала рисовать свои наброски из блокнота, сверяясь с ним почти после каждого движения руки. Закончив пару урбанистических картин, превращающих стены в знак того, что этими кварталами владеет молодежь Никс вдруг увидела, как недалеко от нее теги ее знакомых граффитистов закрашивали какие-то незнакомые ей художники.

Никс достала из рюкзака коммуникатор, передала сообщение по закрытому каналу группе вандалов, к которой она принадлежала. «Мы уже идем, Никс» через пару секунд поступил ответ.

Никс проверила карманы, сложила в рюкзак все, что могло сломаться или было жалко потерять. Достала из рюкзака свою раскладную дубинку и баллончик со слезоточивым газом. Спрятала рюкзак за мусорный бак, чтобы забрать его позже.

Через 10 минут она услыша лай собак и поняла, это идет ее подкрепление. Не дожидаясь союзников она вышла к незнакомцам и громко заявила

- Это не ваш район, друзья, не ваши стены. Вам бы стоило уйти домой, но вы испортили рисунки моих друзей, а поэтому вы пойдете домой чуть позже, после разъяснительной беседы об уважении чужих работ, но дело в том, мои неместные новые друзья, что у нашего района очень глубокая и очень давняя история, которую мы очень стараемся сохранять, а те граффити, поверх которых вы нарисовали свой кошмар, были памятью о нашем друге, которого уже нет. Он их рисовал, когда тут жил, еще до того, как вы, я уверена взяли в руки баллоны.

Пока Никс это говорила ее союзники уже подошли близко, и «гости» прекрасно понимали, что сейчас произойдет. Поняв, что необходимости тянуть время уже нет Никс обернулась, убедившись, что ее друзья подошли.

- Привет, Никс, давно тебя не было видно – сказал один из пришедших на помощь вандалов из-под респиратора, который закрывал половину его лица.

- Да, Квинт, бомблю одна пока что. Свои дела. Сам все знаешь. У Берга пропадаю.

Квинт и Никс стояли впереди, за их спинами стояла их команда из пяти человек, держа на поводках трех огромных, рвущихся вперед доберманов.

- А, понял, понял – сказал Квинт и сразу перешел к делу – ну что, готова?

- еще до того, как вы успели прийти – ответила Никс улыбаясь и подбрасывая вращая в полете дубинку. – Спускай собак, Квинт, эти подонки закрасили граффити Лизы и Люка – с горечью сказала Никс.

— Вот как? – Расстроено переспросил Квинт, после чего громко крикнул «Фас» и люди квинта спустили собак с поводков. Доберманы кинулись на бедняг, которые видимо зашли в их район по ошибке или незнанию, потому что совсем не взяли с собой оружие. Зная район Никс и ту банду вандалов в которой она состояла сюда редко заходили чужие художники. В основном из уважения и негласного сотрудничества, но из опасения за свое здоровье тоже.

Псы вцепились в художников, группа Никс кинулась к ним запинывая бедняг своими тяжелыми ботинками. Никс не оставалась в стороне. Граффити принадлежали ее старым друзьям, погибшим на улице уже давно в юном возрасте.

Никс не очень любила такие мероприятия, но поддерживать коллектив, в котором она состояла она должна была. Они в ответ все же являлись ее щитом и подмогой. Такие драки всегда сопровождались взаимной ненавистью чужих друг другу группировок вандалов, но сегодня Никс будто поняла, что эти бедные художники не из их среды. Почти не сопротивлялись, не кричали о мести, о своих бандах.

- Думаю хватит Квинт, - сказала Никс оттаскивая от ребят своих друзей и пса.

- Достаточно – крикнул Квинт – А теперь бегом отсюда или снова спущу псов – Пригрозил Квинт лежащим на асфальте в крови бедным художникам.

Те поднимая друг друга с ужасом в глазах молча не проронив ни звука поспешили скрыться.

- Да, Никс, все такая же злая как и всегда – улыбаясь сказал Квинт обнимая подругу, которую судя по всему не видел уже давно.

- Давно о себе не заявляли, может о нас уже и забыли, а? Нам это было нужно – говорила в ответ Никс.

- Так чем ты сейчас занимаешься? – спрашивал Квинт, зная ответ. За Никс ее знакомые следили по закрытым каналам. Точнее о ее успехах. Граффити с тегами «NIX» время от времени появлялись по городу вызывая обсуждения и провоцируя беспорядки и реакции корпорации в виде усиления патрулей»

- Ну не прикидывайся, ведь читаешь все – отвечала Никс медленно идя с ним рядом. – слушай, продолжила она – я тут думаю дальше развивать свое движение, может быть будете мне помогать время от времени по старой дружбе? Ну я буду там эскизы вам давать, а вы их по разным частям города одновременно рисовать, а потом восстанавливать те, которые закрашивают. Ну хотя бы иногда, когда у вас есть время. Я тут придумала идею эту. Хочу чтобы корпорации думали, что я вездесущая и меня не закрасить. Круто же? Ну и плюс в разных районах будут чаще появляться, собьет их с толку и не позволит понять в каком районе я живу.

- Да мы тебе завсегда поможем, причем с удовольствием, сама знаешь. Мы всегда тебе рады и твоим идеям. Мы и так с тобой двигались, если бы не была такой одиночкой. Если захочешь вдруг с нами как раньше рисовать звони, мы что-нибудь придумаем. Для многих начинающих и не только художников ты легенда, к нам знаешь сколько народу вступило, только из-за того, что «эта же та банда, в которой, говорят состоит та самая Никс».

- ого, да я звезда, - отшучивалась Никс.

- не придуряйся, по-дружески ударил ее по плечу – Квинт. Ты и сама все знаешь. В общем мы всегда на связи, а это кстати уже твой подъезд. Я передам привет всем ребятам, но у меня будет просьба. У нас молодежи много, много новых. Давай как-нибудь пару-тройку граффити как раньше в команде нарисуем, покажем нашим что мы и правда «та банда, в которой состоит та самая Никс»? Поднимем дух молодых, а?

- Конечно Квинт, я даже буду рада. Я в свои игрушки заигралась тут немного, поэтому вообще с удовольствием разрисую с вами пару стен, собери тогда кого наших и давай на следующей неделе? Я позвоню.

- Идет, береги себя!

Они обнялись и Никс поднялась к себе домой.

Никс легла отдыхать после тяжелого дня, но её мысли крутились вокруг их встречи с Диззи. Никс и Диззи были подругами, но, когда жизнь развела их по разным дорогам, их общение осталось только в динамиках телефонов и наушниках. Но эта встреча воскресила в памяти Никс их дружбу и теплоту этой дружбы.

Никс устала действовать в одиночку, точнее, ей стало не хватать дружеской поддержки, чувство одиночества стало часто её терзать сильнее обычного. Она знала, что Диззи поймёт её мотивы и при этом сможет взглянуть на ситуацию под другим углом и, что было важно, не осудит. Никс знала, что Диззи — её рука, протянутая ей всегда, когда ей нужна помощь какой бы она не была.

Собравшись с духом, Никс отправила сообщение:

«Нам нужно поговорить. Это важно».

Ответ пришёл почти мгновенно:

«О чём именно?»

«Приходи и узнаешь».

Долгое молчание. Никс уже было решила, что Диззи не ответит, когда пришло новое сообщение:

«Завтра. 18:00. Старый парк».

На следующий день Никс пришла раньше назначенного времени. Она нервно расхаживала по парку, разглядывая граффити на стенах парка, которые были её старыми работами, и куря сигарету за сигаретой.

Диззи появилась ровно в шесть. Как всегда пунктуальная. На этот раз Никс заметила, что Диззи изменилась — стала более собранной, более расчётливой. Но в глазах всё ещё читалась та же искра, что и раньше.

— Что ты хочешь мне сказать? — спросила Диззи без предисловий, улыбаясь тому, насколько серьёзной выглядела Никс.

Никс глубоко вдохнула и, смотря Диззи прямо в глаза, слегка прищурилась, будто пытаясь заглянуть ей в душу, чем только еще сильнее веселила Диззи.

— Мы ведь хотели перемен, Диз? Я понимаю, что ты работаешь в корпорации и у тебя мало свободного времени, но теперь… теперь мы можем работать вместе.

— Вместе? — Диззи засмеялась, не выдержав серьёзности Никс и накала разговора. Но, увидев решимость подруги, мгновенно стала серьёзной. Она поняла, что для Никс это не просто протест. Та девочка, которую Диззи знала в школе, уже не просто шалит — она задумала что-то серьёзное.

— Ты правда думаешь, что твои граффити что-то изменят? — спросила она. — Ну поговорят о них, ну вспомнят что-то. Обсудят и создадут информационный шум, это конечно не ничто, но что дальше?

— А ты серьёзно веришь, что цифры могут изменить мир? — парировала Никс. — Очередь в больнице стала короче, а город как разлагался изнутри, так и разлагается. Свобода, Диззи, наша с тобой свобода и свобода каждого в этом городе просто убита. Жестоко убита, а перед этим была замучена. Её замучили, убили, и тело свободы закопали в канаве, Диззи, нашу с тобой свободу убили! — горячо говорила Никс, расхаживая туда-сюда.

— Давай присядем, Никс, — предложила Диззи, видя, как взволнована подруга.

Они сели на скамейку. Никс крутила в пальцах старую монетку, лежавшую в кармане как сувенир. Вокруг шумел город, а между ними разворачивалась философская дуэль.

— Мы можем объединить наши силы, — настойчиво говорила Никс снова вскочив с места. — Ты знаешь систему изнутри, я знаю, чего она боится. Ты же понимаешь, что политика корпораций сейчас сильно ограничивает людей. Их свободу слова, свободу самовыражения. Всю свободу целиком, в чём бы она ни проявлялась. А я не могу молчать. Я правда считаю, что молчать и без протеста наблюдать за тем, как корпорации ограничивают свободу, когда можно их обличать — это поступок даже противообщественный. Это значит поощрять их и дальше. Протест в этих случаях — наш долг!

Диззи молчала, обдумывая предложение. Никс видела, как в её глазах борются сомнения и желание действовать.

— Система не терпит анархистов, — произнесла Диззи. — А ты предлагаешь нарушать закон, Никс. Это звучит весело и увлекательно, но на деле это серьезно.

— А я не терплю системы, которые душат свободу, — ответила Никс. — И этот закон уже давно попран теми, кто должен был его защищать. От этого слова «закон» только слово и осталось за которым ничего давно не стоит, кроме принудительной силы корпорации.

— Да что ты пристала со своей свободой, Никс? — вскочила уже Диззи. — Что с твоей свободой не так? Стены нельзя разрисовывать? Так и в любом нормальном обществе их разрисовывать нельзя! Корпорации обязаны поддерживать чистоту. Видимый беспорядок и терпимость общества к мелким нарушениям провоцируют рост более серьезных преступлений. Понимаешь, если все стены изрисованы, город грязный, окна разбиты, то и люди смелее нарисуют лишнее граффити на следующей стене, если у урны куча мусора, человеку морально легче кинуть еще одну пустую банку мимо.

— Да при чём тут стены? — возмутилась Никс. — Мы живём с тобой в эпоху технологий. Эти технологии уже давно стали обыденностью. Но как их начали использовать, Диз? Камеры на каждом шагу, распознавание лиц — и всё это без нашего согласия. Весь оставленный нами цифровой след, всё, что мы ищем в сети, куда заходим — отслеживается, анализируется и используется для манипуляции и контроля. Алгоритмы ИИ давно анализируют преступления, где искать «экстремистские настроения». И ты думаешь, система безошибочна или используется только для блага? Господи, Диззи, открой глаза! Да и нет у них задачи отмывать стены ради порядка. Не соблюдают они порядок. Точнее… Не везде.

— Может, отчасти это и так. Но, во-первых, ты скачешь с темы на тему — то у тебя свобода убита, то закон. И даже если так, это для безопасности, и ты это знаешь. Нас бы захлестнула анархия и преступность. А во-вторых, мне не нравится твой подход. То, что ты хочешь, можно делать, не нарушая закон.

— Диззи, если ты продолжишь говорить такую чушь с таким серьёзным лицом, мы с тобой подеремся. Какая безопасность? Где грань, за которой защита превращается в тотальный контроль и манипуляции, в ограничение наших свобод? Скажи мне, где? — Никс продолжала, её глаза горели праведным гневом. — Ты понимаешь, Диз, что угрозы нет, они её сами создали, чтобы нас ограничить под этим предлогом, точнее, раздули её. А нам нужна золотая середина, чтобы меры безопасности не превращались в тиранию они должны соответствовать угрозе.

Массовый сбор данных, Диз, оправдан при расследовании терактов. А не меня ловить за граффити, ты понимаешь? И я не только о себе. Ты слышала о правах человека, Диз? Сейчас даже звучит смешно, да? А они у нас есть! Во всяком случае должны быть… Технологии должны служить людям, а не контролировать их, а корпорации должны быть подотчётны обществу. А ты иди сейчас и попробуй узнать что-то, что, по их мнению, ты знать не должна. После одной такой попытки я уже даже не буду знать, где тебя искать. Они же не только нас контролируют и отслеживают, Диз. Они ведут пропагандистскую работу. Они воспитывают удобное им население, убивая в нем все, что делает нас мыслящими. Я не хочу жить в таком обществе и таком мире. Не в горы же мне уходить, Диз? Они ведут пропаганду, я буду вести свою. Но я буду пропагандировать искусство и протест. Мир прекрасен и я покажу. А ты поможешь мне? Сделаем что-то стоящее, что-то важное. То, что людям пользу принесет. Многим людям, Диз.

Несколько минут они помолчали, каждый погружён в свои мысли.

— Знаешь, — начала Диззи, — я изучала социологические модели. Твой подход просто неэффективен.

— А твой подход просто оправдывает существующий порядок, господи, Диз, да очнись! — возразила Никс.

Их диалог перерос в глубокий философский спор о природе протеста, изменениях и человеческой природе.

— Что важнее — порядок и безопасность или свобода? — спрашивала Диззи.

— Что действеннее — революция или эволюция? — парировала Никс.

— Может, истина где-то посередине? — размышляла Диззи вслух.

— Может, истина в том, что нет единственно верного пути, — отвечала Никс – и нужно найти свой, подходящий.

К концу вечера они пришли к интересному выводу.

Диззи долго размышляла над предложением. Она анализировала риски, просчитывала вероятности, подвергала сомнению каждый аргумент.

«Может ли бунт быть рациональным? — думала она. — Может ли протест быть просчитанным?»

В итоге она поняла:

— Никс права, а если не права, то все равно она её подруга. Иногда нужно выйти за рамки логики, чтобы увидеть полную картину.

Когда она согласилась присоединиться к Никс, то произнесла:

— Я не разделяю твои методы, но понимаю их необходимость. В чём-то ты действительно права, но только в чём-то! Вместе мы можем создать что-то большее, чем просто протест, сделать это аккуратнее и эффективнее, а не вандализм распространять, как ты это любишь делать.

В конце Диззи добавила:

— Я помогу тебе. Но не из-за твоих идеалов или твоих речей о свободе. Из-за нашей дружбы. Ты хоть и дьяволенок, Никс и вспыльчивая идеалистка с какими-то навязчивыми идеями, но ты мой дьяволенок.

— Во-первых, вандализм — это то, что ты говоришь, — обиделась Никс на то, что её граффити Диззи назвала вандализмом, — а во-вторых, сама ты дьяволенок. «А в-третьих насколько это все рационально?» —спросила Никс с ухмылкой.

Диззи ничего не ответила.

Соглашаясь с Никс, Диззи в глубине души не воспринимала слишком серьёзно деятельность Никс. Она понимала, что это незаконно, но не верила, что рисунки Никс на стенах могут вызвать какие-то чрезвычайные последствия.

Никс уже представляла, как их союз станет символом того, что философия протеста может быть разной, но цель может быть единой. Как они создадут не просто движение — а философию перемен, где логика и бунт, порядок и хаос, рациональность и интуиция слились воедино.

«Может, именно в этом и есть истина, — думала Диззи, глядя на дождливый город, — в единстве противоположностей».

Никс обрадовалась, что Диззи согласилась с ней. Она кинулась подруге на шею, обняла ее и чмокнула в щеку. Диззи села на скамейку и Никс легла ей на колени.

- представь, Диззи, говорила Никс – мы вернем людям огонь в глазах. Они снова буду ходить в музеи, галереи, а там будут висеть мои картины. Нам надо только немного изменить порядок. Я думаю люди себя еще не потеряли, просто быт, сложности жизни… Им просто некогда думать об искусстве, им не до прекрасного, когда они хотят есть и боятся полиции. Но мы немного исправим ситуацию. Все будет как когда-то давно, арт-площадки, выставки. Никс говорила это лежа на коленях у Диззи глядя в дождливое небо и щурясь от дождя. Диззи улыбалась, слушала Никс и казалось бы специально заставляла себя верить в то, что Никс справится.

- Твоя идея чистая Никс, чистая и хорошая. Но миру сейчас просто не до тебя и не до искусства. В этом нет ничего плохого, просто сейчас такое время, оно пройдет. Все это банально, Никс и старо как мир. Пирамида потребностей людей. Сначала поесть, потом выжить, и только после всего базового где-то там наверху пирамиды уже потребность в искусстве. Общество должно к этому прийти. Это не сразу, Никс – Мягко продолжала Диззи. - Нам только надо спокойно жить, работать, делать то, что мы можем для того, чтобы стало лучше. Я работаю и работаю хорошо. Справляюсь. Мне кажется мой мир не так мрачен как твой. Но я тебя понимаю. Сделаем несколько твоих акций, принесем немного искусства в массы, да?

- Никс продолжала мечтать лежа на коленях Диззи. – Да! Души людей надо зажечь. Представь разговоры о чем-то созидательном по окраинам и дворам, что люди делятся впечатлениями об увиденных работах, а не о том, что все плохо или что нужно сделать, чтобы не попасться на очередном взломе какой-нибудь системы. Даже вопреки тому, что корпорации пытаются навязать контроль и цензуру цветы будут прорастать сквозь асфальт. Я сделаю для этого все!

Диззи слушала, гладила Никс по голове. Она просто давала подруге возможность помечтать, хотя сама думала, что из этого едва ли что-то выйдет. Но Диззи это было не важно. Момент, который они проживали был наполнен жизнью как никогда. Диззи слушала Никс, а Никс погружалась в свои фантазии, они улыбались и тепло того, что в этом мире они ни одни грело их даже в дождливый вечер. Хулиганка и вандал с окраин города лежала в парке на скамейке на коленях аналитика корпорации и мечтала улыбаясь, погруженная в эти мечты. Она чувствовала себя живой. Что ее ценят и любят. Что даже несмотря на то, что она не дает покоя городу ночами раскрашивая стены, убегая от полиции ее подруга, аналитик корпорации, которая должна отрицать подход к жизни Никс и саму Никс считать сумасшедшей гладит ее по голове и никогда не оставит одну. Ее любят не за что-то, а просто за то, что она есть. Даже вопреки ее внутреннему хулиганству.

Спустя некоторое время, когда Никс все же замерзла под дождем она встала: — Ладно, Дизз, —произнесла Никс, счастливая и довольная тем, что подруга согласилась помочь. — Мне нужно идти, у меня ещё есть дела по работе и еще я очень замерзла. Давай свяжемся позже и решим, что и как мы будем делать.

— Конечно, Никс, — ответила Диззи. — Будь аккуратнее. Знаю я твои дела. А то не будет никакого протеста и твоих революционных идей. Я к тебе в камеру ходить навещать не буду, мне служба в корпорации не позволит, — пошутила Диззи.

— Да ну тебя, Дизз, — отмахнулась Никс, обняла Диззи и стала уходить.

Она двигалась спокойно и решительно — в бар Берга, просить доступ в тоннели.

Диззи горячо любила свою подругу. Она ни один раз слышала от родителей, что Никс плохо влияет на Диззи, но пропускала это мимо ушей. С самой школы они дружили и Диззи знала Никс лучше всех. А будучи аналитиком она прекрасно понимала почему Никс делает то, что делает. Она никогда не теряла связи с подругой, всегда была в курсе ее дел. Но Диззи знала, что ее привязанность к Никс не односторонняя, и что Никс не задавая лишних вопросов пойдет за Диззи в огонь не думая о последствиях ни на секунду. Но Диззи с ее аналитическим умом никогда не доводила ситуации до «огня». Там, где отчаянная Никс была способна решить любую проблему, рассудительная Диззи просто не позволяла этой проблеме произойти.

Никс шла в бар Берга с таким теплом внутри, что казалось дождь попадая на ее горячую кожу испарялся. Поддержка Диззи была для нее той опорой, которая позволяла не просто не опустить рук, а верить, что Никс может все. Как порой важно, чтобы нас поддерживали. Знать, что есть близкий человек, понимающий и разделяющий то, что тобой движет. Пусть он может быть не согласен, пусть думает, что ты сошел с ума, но никогда не отвернется. Никс думала об этом и была благодарна миру за то, что у нее есть Диззи.

Берг в баре занимался обычным для него делом: отслеживал успехи проведённых операций, планировал новые, математически оценивал исход и выгоду того или иного мероприятия.

Когда-то давно, в прошлой жизни, Берг был преподавателем социологии в школе, где училась Никс. Он знал её с детства. У Берга была семья. Была жена и подрастающий сын, который был на пару лет младше Никс.

Когда начались первые беспорядки, первые демонстрации — тогда ещё мирные, обычные митинги, Берг принимал в них участие. Ему это казалось просто выражением его гражданской позиции. У него была работа, любящая семья, не было проблем. На митингах он скорее поддерживал своих друзей и знакомых, лишившихся работы и дохода из-за того, что ИИ забрал их под свой контроль. А корпорации отказались платить людям довольствия, которые выплачивались раньше после освобождения их от работы ссылаясь на кризис и предлагая людям либо совсем ничтожные зарплаты, либо переквалифицироваться под веяния времени в инженеров, операторов ИИ и прочие профессии. Это могли далеко не все. Многие оказались за бортом жизни.

Люди не требовали денег просто так — они требовали рабочие места. Их не было или они были формальными за деньги, на которые прожить было невозможно. Корпорации создали мир, в котором необходимость в труде людей отпала. Удерживать людей на их должностях было дороже, чем оплачивать операторам и инженерам, поддерживающим работу серверов ИИ, которые вытесняли людей с рынка.

Мирные демонстрации вскоре стали бунтами. От голода и безысходности люди уже не просили, а требовали рабочие места. После подавления первых бунтов люди начали учинять беспорядки: начались грабежи магазинов, после – продуктовый кризис. Когда рынок начал работать со сбоями, поставки продуктов и предметов первой необходимости прекратились — вспыхнули новые волны протестов. Затем ещё и ещё.

Корпорации приняли решение подавить бунты настолько решительно и показательно, чтобы общество больше не решалось на подобное. В городе началась бойня. Многие родители учеников, которые учились в школе, где преподавал Берг, погибли на этих бунтах. Дети остались сиротами, перестали посещать школу. Некоторые коллеги Берга также погибли на митингах. Школу закрыли.

Берг остался без работы и средств к существованию. Выходя на один из митингов, предполагающий мирную демонстрацию с такими же нерадикально настроенными семейными людьми, Берг попал под одну из программ корпорации по радикальному подавлению бунтов. На мирный митинг, как цепных псов, спустили регулярную армию. Семья Берга была убита. Он был посажен в тюрьму. Поздняя программа корпорации и алгоритмы ИИ оценили Берга как неопасного для режима. Он был отпущен через год, но вернуться к привычной жизни уже не мог.

Он участвовал в открытых диверсиях, схватках с корпоративными войсками и полицией. Он ещё не был в банде — он просто мстил корпорации за семью. Когда их диверсионная ячейка была схвачена, Берг находился на одной из вылазок. Вернувшись на их базу — в один из заброшенных офисов, — он не застал там никого. Позже он узнал, что ячейку схватили. Вопрос с участниками диверсионной группы был решён корпорацией «с максимальной эффективностью, не допускающей возможности рецидива».

После того как Берг снова потерял всех, кто его окружал, он вступил в банду. Он хотел накопить денег и уехать жить в самый отдалённый сектор, прожить остаток жизни спокойно и в одиночестве. Но его знания социологии и годы, проведённые фактически на войне, сделали из него настолько решительного лидера, что члены группировки сами выдвинули его на этот пост. Он не захватывал власть, не убивал старого лидера, не вёл интриг, пытаясь занять его место. Просто все понимали, что он поведёт их организацию вперёд. Берг доказал, что они не ошиблись: его авторитет стал непререкаемым, а принятые им решения вывели банду на совершенно другой уровень.

Для Никс же он так и остался её учителем. Она прислушивалась к нему — он был её наставником ещё со школы. Многие идеи и мысли Никс, её взгляды на общество и жизнь сформировались не без участия Берга: благодаря его урокам, учениям и частым долгим разговорам. Несмотря на её возраст и занятость Берга делами банды, он с удовольствием разговаривал с ней, проводя часы за самыми разными беседами, размышляя и философствуя обо всём, куда заводил их разговор. Никс считала Берга одним из самых близких для неё людей, хотя в душе эта близость казалась ей весьма условной.