Голограмма разбитых окон

Никс петляла между зданиями, весело улыбаясь при удачном маневре или красивом прыжке через препятствие. Казалось она играла в детскую игру, а не убегала от промозглых бетонных стен старой тюрьмы, в которую она отправилась бы, если бы ее поймали. Она, звонко смеясь, перепрыгнула через ограду, пробежала через двор, где её чуть не поймали городские собаки, и спряталась за мусорными баками. Полицейские, пыхтя и ругаясь, пытались её догнать, но догнать Никс было сложно. Осматриваясь, она заметила открытый люк и, не размышляя ни секунды, нырнула внутрь. Один из полицейских, добежав до люка, остановился как вкопанный. Он заглянул вниз, но увидел только своё испуганное отражение, дождевая вода наполовину заполняла водосток, в который прыгнула и скрылась Никс.

На следующее утро полицейский патруль, проходя мимо той самой стены, снова остановился перед граффити. Кот в бабочке выглядел настолько забавно, что один из полицейских достал телефон и сфотографировал рисунок для дочери прежде чем отдать распоряжение закрасить его. Кое‑кто из соседских детей, заметив это вечером, рассказал об этом Никс — она тихо рассмеялась «и полицейские – люди».

Ближе к вечеру Никс начала собираться на «работу». Она не работала на корпорации или на какой‑то другой легальной работе, которую могли предложить окраины. Никс подрабатывала, работая на банды, хакеров, анархистов. Она рисовала граффити их банд, их QR‑коды и прочие заказы художественного характера.

Такая работа, конечно, была опасной и незаконной. Кроме полиции и дронов, осуждения за вандализм и пособничество бандам, она могла нарваться на враждебные банды, рисуя теги одной группировки на территории другой. Такие стычки с другими группировками и другими уличными художниками были не редкостью, поэтому Никс бывало ходила в ссадинах и ранах, при этом безумно гордясь каждой раной и шрамом.

Никс часто подводила глаза чёрной тушью, которая тут же под дождём текла по её глазам чёрными слезами. Она так устала с этим бороться, что это стало частью ее образа и даже в итоге понравилось ей самой.

Невысокая девчонка ничего и никого не боялась и давала отпор с такой силой и дерзостью, что нападавшие на нее всегда удивлялись такому сопротивлению. Ослепляя нападавших или донимавших её соперников аэрозольной краской или баллончиками со слезоточивым газом, Никс резким движением раскладывала телескопическую металлическую дубинку била и растворялась в тумане. Она родилась и выросла на этих улицах. Все на этом районе росли вместе — самые разные люди. Её знали все по‑разному: кто‑то просто не воспринимал всерьёз, думая, что она просто обычная мелкая хулиганка; кто‑то разделял её намерения и взгляды, считая, что она делает хоть и небольшое, но не бесполезное дело; кто‑то знал её с самого детства просто как хорошую, непоседливую девушку.

Никс была известным уличным художником и входила в одну из группировок вандалов на своем районе, что позволяло ей при необходимости просить их помощи. Но Никс пользовалась ей настолько редко, что даже и забыла, что она не одиночка.

Сегодня Никс получила необычное сообщение от неизвестного заказчика по закрытому каналу: нарисовать граффити на крыше старого склада. «Принято», — ответила она и, прихватив баллончики, отправилась на задание. Добравшись до места, она обнаружила, что крыша идеально подходит для её старой задумки — огромного солнца, восходящего над городом и под ним дерзкой надписи в стиле «Wild Style», которая бы гласила «Мы – рассвет города».

Пока Никс создавался шедевр, она не заметила, как привлекла внимание местного кота. Он забрался на крышу и начал исследовать баллончики. Один неосторожный прыжок — и кот окрасил свой хвост в ярко‑жёлтый цвет. Заметив это, она не смогла сдержать смех, на который вышел сторож.

Заметив свет от фонарика на крыше, он решил проверить, что происходит. Поднявшись на крышу, он замер: перед ним стояла девушка в капюшоне, а рядом с ней — кот с жёлтым хвостом, оба улыбались, но улыбка Никс была столько же веселой сколько и ехидной. «Простите, это искусство», — сказала Никс, указывая на почти законченное граффити и сжимая за спиной баллончик со слезоточивым газом, готовая ослепить охранника и бежать.

Сторож был пожилым мужчиной. Он улыбнулся вместо того, чтобы вызвать полицию, сказал Никс вести себя тише и ушёл. По телу готовой на рывок Никс от приятного удивления разлилось тепло человеческой доброты, подаренной ей ночным сторожем, Никс тихо собрала баллончики и маркеры и словно ее там не было покинула крышу.

К утру граффити было готово. Прохожие останавливались, видя непривычное граффити на крыше невысокой многоэтажки, а охранник иногда поднимался на крышу посмотреть. Никс же уже спала дома, оставив после себя не только яркое граффити, но и новую дружбу между художником и сторожем. Именно такие моменты не давали Никс озлобиться и упасть духом после очередной стычки или драки за кусок стены с другими уличными художниками или хулиганами за неудачно выбранное место для прогулки после заката.

При этом её личные провокационные для корпораций граффити были известны широко за пределами района. Они нарисованы практически по всему городу и дерзостью своей бросали вызов корпорации. Небывалая дерзость заключалась уже в самом их наличии не только в темных подворотнях окраин. Никс несла свое искусство в благополучные районы, где элита сходила с ума от такой наглости и еще больше от того, что не могли поймать Никс.

Некоторые из ее работ достигали поражающего масштабом общественного резонанса. Поэтому молва о «NIX» — таким тегом она подписывала граффити — была положительной среди многих. Это позволяло ей относительно безопасно передвигаться по своему и некоторым другим районам в любое время дня и ночи и рассчитывать в случае беды на определённую помощь. Но Никс часто злоупотребляла своей «известностью» поэтому стычки, сложности и проблемы она находила чаще остальных. Ведь если игнорировать голос здравого смысла, то рано или поздно неизбежно столкнешься с закономерными последствиями. А если как Никс, игнорировать голос здравого смысла снова и снова, то эти последствия снова и снова будут гнаться за вами по району с огромными злыми бойцовскими псами на цепях и кричать «лови».

Знакомства Никс покрывали широкий круг людей — от обычных бездомных и продавцов в местных лавочках, а также мелких хулиганов до серьёзных представителей преступных группировок, занимавших в них не последние места. Никс никогда не признавала законы и порядок корпораций. Будучи воспитанной окраинами, она прекрасно понимала жизнь и отлично осознавала, что движет самыми разными людьми. При этом, понимая это, она могла не разделять те или иные взгляды. Никс знала, что в этом мире не было святых, и никого не осуждала за их поступки и решения, но сама всегда старалась сохранять достоинство и человечность. У нее были принципы и соблюдение их она считала важнее чем даже свобода и жизнь. «У меня больше ничего нет, кроме моего характера и принципов» – говорила Никс – «и если я предам их, то от меня и вовсе ничего не останется, и зачем тогда вообще жить?»

Когда же наступал вечер, Никс переодевалась в жёлтую шуршащую куртку, высокие ботинки и шорты, взяла рюкзак с баллончиками и вышла из дома — как она часто делала, по пожарной лестнице в окно. Подъезды ее дома были грязными, и спускаться по лестнице всегда дольше, а лифт работал по какому‑то собственному графику. Никс спустилась, достала из рюкзака чёрную бейсболку, надела её, поверх надела наушники, накинула капюшон и пошла в ближайший подвальный бар — место сбора небольшой, но влиятельной на улицах банды.

Она хорошо знала лидера. Они учились в одной школе. Точнее, Берг раньше работал в этой школе учителем. Он прекрасно относился к Никс. Нельзя сказать, что он видел в её граффити необходимость. Он не считал таким нужным метить территорию и исписывать стены тегами своей банды, но он знал Никс, они дружили, и время от времени он подкидывал ей эту работу, чтобы она рисковала в других местах немного меньше.

В баре её встретил невысокий парень в тряпичной куртке.

— Всем привет, Берг у себя? — звонко спросила Никс.

— У себя, — ответил тот, затягиваясь сигаретой.

Никс протянула руку за зажигалкой, закурила и небрежно бросила:

— Слышала, один из ваших погиб. Мне жаль. У вас всё в порядке? Мороз по коже от таких новостей, да?

— Да. Но всё как обычно, — парень выдохнул дым. — Хотим пару кварталов забрать, там, где магазины раньше стояли. Говорят, местных всех задержали. Берг поручит тебе стены разрисовать — в знак того, что территория наша. Только место ещё ничьё, могут и пристрелить. Там сейчас всякие шакалы начнут рыскать, грабить все. Банда, которая держала квартал охраняла его, а пока он не чей там сейчас настоящее гетто. Так что осторожнее.

Никс фыркнула:

— Ладно, буду знать.

Она затушила сигарету и направилась к Бергу. Тот сидел в дальнем углу — худой, высокий, с чёрной бородой и татуировками на лице с какими-то латинскими надписями. Никс спрашивала однажды, он сказал, что-то посвященное семье, но она уже забыла, что именно.

Его глаза голубыми и холодными, но проницательными — видели много плохого и об этом знали все. Он не верил в идеалы, но уважал тех, кто пытался что‑то изменить. В его взгляде читалась усталость человека, который слишком долго боролся и слишком часто проигрывал. Но за этой усталостью скрывалась железная воля. Берг никогда не отступал, если видел шанс переломить ситуацию.

Лидер банды не выглядел как преступник. Внешне он был типичным преподавателем. Поэтому специально старался одеваться брутальнее и стригся коротко, почти налысо. Но его характер и его прошлое, о котором знали многие, не позволяли никому принимать его совсем не криминальный вид за слабость. Он мог позволить себе выглядеть как угодно, его положение в криминальном мире это нисколько не усугубило бы.

Когда Никс вошла в бар, Берг изучал голограмму карты города. Его пальцы скользили по интерфейсу, отмечая зоны патрулирования дронов и слепые пятна камер. Рядом с ним лежали три планшета с разными потоками данных — он отслеживал активность корпораций, банд и хакеров одновременно.

— А, Никс, — Берг поднял уставшие глаза глаза. Они показались ей на мгновенье не голубыми, а выцветшими. Голос был низким и хриплым, будто он давно не говорил вслух. — Прячешься от дронов?

— Привет, Берг, — Никс плюхнулась рядом, обняв его за шею. Он даже не вздрогнул. Все в баре знали их историю: школу, дружбу.

Да и Никс все прекрасно знали и ее роль в группировке тоже. Для них она была талисманом — весёлой девчонкой, которая не боялась ничего. Она иногда заходила в бар и общалась с бандитами смеясь с ними за столиком, рассказывая о своей очередной потасовке и показывая новые небольшие шрамы, а старые бандиты показывали ей свои, но уже страшные ранения.

— Значит, «Ковчег»? — уточнила Никс.

— Да, — Берг кивнул. — На баре проболтались тебе? Место важное! Там под землёй старые тоннели метро, не отмеченные ни на каких картах. Получим подземный маршрут мимо камер. Контрабанду возить очень удобно. Я вообще слышал, что они ведут даже в закрытые корпоративные районы. Если это правда прибыль взлетит.

— Кстати, что вы туда с зачисткой не доехали, ну на «Ковчег»? Приеду я туда, а меня на ленты порежут. Кто вам будет потом в баре на стенах рисовать? — весело разговаривала Никс – мне ведь Саймон на баре сказал, что там сейчас самое настоящее гетто. Как в криминальных фильмах – продолжала не то ли говорить серьезно, не то ли шутить Никс.

— Времени нет, людей нет, много стычек по другим вопросам, много нюансов. И да, там гетто, поэтому там и полиции много. Постреляем мы там и все поедет сидеть в сырые камеры. Не выгодно. Но и «Ковчег» жалко упускать. А так начнем с чего-то, вон теги свои там намалюем — считай, в права вступим. Всё равно, конечно, стрелять придётся потом, но политика политикой. Другие пусть о нас знают. Пиар он пиар и есть. Пусть блестят твои граффити. Нас узнают по ним уже. На той неделе шёл по улице и разговор слышал: два каких‑то ненормальных хотели оборвать сеть, чтобы район без связи оставить, но увидели граффити твоё с нашими эмблемами и не стали. Поняли, что наша земля и могут быть последствия. Так что твоя работа не бесполезна.

Внутри Никс вспыхнула гордость. Но Берг эту историю выдумал специально для нее.

— Как здоровье-то у тебя вообще? А то ты уставший — спросила она, уже вставая и направляясь к выходу, но скорее просто для формальности, и тут же, не дожидаясь ответа, продолжила: — Пойду, а то сегодня не выспалась. Быстро закончу и домой спать.

— Стой, — Берг улыбнулся, кидая ей пачку сигарет. — Береги себя. Завтра за деньгами приходи.

На улице стоял густой туман. Никс достала очки дополненной реальности — без них в такой мгле легко наткнуться на дрон. Они вывели ей карту города и маршрут. Никс змеей попетляла среди дворов, обходя патрули, погружённая в мысли. Открыв по дороге архив своих эскизов, она нашла старый набросок — символ единства, который когда‑то придумала. «Если «Ковчег» действительно пустует, это шанс оставить там что‑то большее, чем просто метку банды», — подумала она. — «Что‑то красивое, громкое — вот полицию и корпорации тряханёт…»

Так, в умиротворённом расположении, она дошла до района, который все коротко звали «Ковчег», даже уже не помня почему.

Застегнув куртку и поправив наушники, Никс проверила содержимое карманов и рюкзака: баллончики с краской, проектор, дымовую шашку и слезоточивый газ на крайний случай. Дождь почти прекратился, оставив после себя липкую сырость и зеркальные лужи, в которых отражались неоновые вывески.

Район знал её, но это не означало, что каждый встречный был другом, особенно после того, что про этот район Никс наговорили в баре. В узких переулках, где провода пересекались над головой, как паутина, она сняла наушники и прислушалась. Где‑то вдали гудел дрон — вероятно, патрулировал центральные улицы. Здесь камеры были реже, а слежка — слабее. Никс надела наушники обратно.

Её цель находилась ещё в трёх кварталах отсюда. художница уже видела её в голове — идеальное место для нового граффити: рядом с тегом банды Берга — силуэт человека, достающего сердце и протягивающего его городу. Голографический эффект добавит динамики — в темноте изображение будет мерцать, будто пульсировать.

Добравшись до места, она огляделась. Никого. Только пара мокрых крыс шмыгнула в щель между бетонными плитами. Никс достала баллончик, встряхнула его и начала наносить первый слой. Линии ложились ровно, привычно — руки помнили каждое движение.

Район «Ковчег» когда‑то был торговым центром: многоуровневые переходы, магазины с голографическими витринами, кафе с автоматическими официантами. Теперь стеклянные фасады зияли чёрными провалами, неоновые вывески мигали, а на тротуарах валялись обрывки проводов. Ныне он превратился в сеть подпольных клубов и точек сбыта краденой техники. Внешне район все также выглядел достойным города, но скрывал тысячи тайн.

Никс рисовала спокойно, штрихи шли уверенно. Опустился такой туман, что она была убеждена: никто её даже не увидит. Прерывистые линии ложились одна за другой. Закончив рисунок, Никс устала. Решила немного передохнуть, дать краске слегка обсохнуть и потом сделать рисунок чуть ярче. Никс чувствовала Спокойствие и безопасность. В таком тумане ей казалось, что она может позволить себе никуда не торопиться и задержаться, дорисовывая граффити до совершенства.

Подняв правую руку, Никс обводила контур, встав на носочки. Вдруг резкая боль кольнула её в правый бок, прямо в рёбра. Это было так неожиданно, что Никс даже не вскрикнула. Согнувшись от резкой боли, она упала и повернулась. Напротив неё стоял человек в кожаной куртке, лицо которого скрывала маска с голографическим дисплеем — она меняла узоры, размывая черты. В руке он держал нож, испачканный кровью Никс.

— Стой! — пискнула она скорее от колющей боли, чем от страха. — Я всё закрашу!

— Ничего личного, малышка, — он присел на корточки. — Ты знала, куда лезла.

Паника накрыла её волной. Тёплая кровь текла по животу, смешиваясь с холодными каплями дождя и окрашивая асфальт под лежащей на нем Никс. Раньше её били, ей угрожали — но никогда она не чувствовала такой близости смерти. Решив бороться до конца, она выхватила из кармана баллончик со слезоточивым газом и распылила в максу нападавшего, после чего не думая ни секунды ударила по руке с ножом своим тяжёлым ботинком. Нож вылетел и упал в грязь. Она вскочила и побежала так быстро, насколько могла, а паника помогала ей бежать ещё быстрее.

Нападающий замешкался: он просто не ожидал сопротивления от испуганной девчонки. Этого мгновения хватило, чтобы Никс скрылась в тумане. Она бежала, оставляя за собой местами след ярко‑красной крови. Убийца за ней не погнался. Он посмотрел на стену, потом вслед растворившейся в тумане Никс и тоже исчез в этом тумане кашляя от газа.

Никс забежала в бар, держась за бок и оставляя за собой кровавый след. Она вбежала к Бергу и упала на диван рядом. Все забегали вокруг неё. Но паники не было: члены банды точно знали, что нужно делать — перестрелки и ранения для них были обычным делом. Кто‑то доставал бинты, кто‑то резал на ней куртку, чтобы освободить рану и зашить её.

К Никс подошёл человек в очках. Осмотрел рану молча, взял щипцы и приказал двум другим держать Никс. Щипцами он раскрыл рану, чтобы проверить, как глубоко прошёл нож и не задел ли органы. Убедившись, что всё в порядке, он отдал команду зашить её. Никс зашили и антибиотиками на всякий случай.

Прошла пара часов и лишь тогда она перестала стонать от боли. Подошла медленно и села на край стола напротив Берга. Вид её был ужасен. Заплаканные глаза с размазанной по лицу тушью, разрезанная до рёбер сбоку куртка, насквозь в кровавых разводах; кровью были испачканы и штаны. Никс даже чувствовала липкую кровь у себя в ботинках.

— Рассказывай, что произошло, — сказал Берг. — Хотя я и так догадываюсь — местная банда?

— Да, — сказала Никс, всхлипывая и глотая слезы. Винить Берга за то, что она пошла туда, было неправильно. В этой ситуации, скорее, Берг смотрел на Никс осуждающе.

— Было так страшно, — смотря в одну точку где‑то на полу, тихо говорила Никс.

— Да, к этому привыкаешь потом, но всё равно не до конца, — пояснил Берг. — Я в первый раз вообще думал, сознание потеряю в перестрелке, а сейчас ничего — свыкся.

— Этот город — помойка, — шипела Никс - Самая настоящая помойка. Лицо не успело зажить, на прошлой неделе подрались в переулке, а сегодня ножом ударили. Никакого детства – постаралась пошутить в конце Никс.

— Ещё какая помойка, — согласился Берг.

— Так ведь из‑за вас и таких, как вы, и помойка, — осудила Никс, всё ещё глядя в одну точку.

— Мы — это последствия, ты же понимаешь, — говорил Берг спокойно, пытаясь отвлечь разговором Никс от её раны. — Нас породила нищета, отсутствие рабочих мест, дикое расслоение общества. Но даже и тогда ты думаешь, мы мир менять не пытались? Ты думаешь, мы не стремились найти себе место в спокойном и добром мире? Нас на демонстрациях и протестах убили больше, чем мы друг друга убиваем в войнах за территории и влияние. Понимаешь, Никс, мы тоже думали о том, как будет лучше. Нам математически выгоднее воевать между собой, чем с корпорациями. Они убивают больше, забирают больше, чем мы забираем друг у друга на улицах. «Их законы жёстче», —Берг говорил очень спокойно, как с ребёнком, затем замолчал, о чём‑то задумываясь. – Да мы и не воюем уже сейчас почти. Почти со всеми сотрудничаем и договорились – заключил Берг глубокомысленно.

— А вообще не воевать вы не думали? Ни друг с другом, ни с корпорациями? С себя бы начали — глядишь, мир бы изменился, — уже переведя взгляд на Берга, говорила Никс, сидя в луже собственной крови, медленно текущей из зашитой раны.

— Конечно, думали, и очень стараемся, Никс, — всё так же спокойно и тихо говорил Берг. — Ты дома сидела, кисточкой махала над своими картинами, пока мы на улицах в мирных демонстрациях призывали к тому, чтобы нам дали работу, еду, какую‑то альтернативу ничтожным базовым выплатам, которых ни на что не хватало. Хоть какую‑то. Чтобы семьи кормить. Это уже потом начались разгоны мирных демонстраций и всё остальное. Вот ты, Никс, сидишь тут в луже крови. Так ты начни с себя! Ты зачем туда полезла? Зачем приходишь сюда каждый раз? Я знаю, что и не только сюда. Я знаю же, знаю, что ты и хакерам QR‑коды и прочие ссылки на стенах иногда рисуешь. Не потому ли, что тебе работать негде? Потому что ты понимаешь, что корпорация, даже если даст тебе работу, она будет рабской, и существование твоё будет таким же? Ты же человек. Такой же, как мы тут все. Хоть и бешеная, но тебе же тоже хочется спокойно и достойно жить. Просто жить — без приключений, борьбы. Пусть даже звёзд с неба не хватать, а жить со своей семьёй мирно и тихо?

Никс на минуту задумалась и ответила:

— То, что корпорации нас держат на поводке, как собак, я и без тебя знаю, Берг. Я тебе о другом говорю, а ты меня никак не поймёшь. С себя надо начать. Надо быть добрее к миру. Не идти на жестокость, даже если мир тебя к этой жестокости склоняет изо дня в день. Вот тебя они сломали. Превратили в винт этой гнилой системы. Ты думаешь, ты преступник вне системы? Да банды ваши — такая же часть этой системы, как и корпорации. Просто система такая гнилая, что вот такие у неё части… — Никс задумалась ещё на минуту и продолжила: — Вы тут бегаете, стреляете друг в друга, деньги зарабатываете себе на жизнь. Народ убиваете и грабите. Никто не ангел, я понимаю и не виню. Но вы выбор такой сделали сами. Оправдывать себя тем, что «мы продукт системы», «последствия» хоть возможно обосновано, но глупо. Вот ты говоришь: «Да, мы меняли, мы пытались». Может, плохо пытались, Берг? Может, не демонстрациями и протестами надо было, а?.. Может, как‑то иначе? — Никс погрузилась в себя, задумалась и съёжилась от боли, но продолжила сквозь боль – не речи красивые надо говорить, о том, что вы последствия тяжелой жизни, а добро нести.

— А как, Никс? Нет, ты если знаешь, ты мне скажи. Мы сделаем. Если у тебя ответ есть, как общество спасти и всем жить долго и счастливо, ты поделись. Мы, может, твоего совета и ждали тут все, — не без иронии говорил Берг.

Но Никс его уже не слушала, она была погружена в свои мысли и пыталась не реветь перед Бергом больше от боли. Внутри для себя она поняла, что Берг был прав во многом. И уж точно в том, что Никс ничего ещё сама не понимает до конца как устроен мир и как всегда поступать правильно.

— Берг, попроси кого‑нибудь, чтобы меня домой отвезли. Я очень хочу спать.

— Это потому что ты много крови потеряла, приедешь домой и обязательно поешь, ладно? – Берг махнул рукой, и огромный человек с множеством шрамов на лице аккуратно взял Никс на руки и унёс из бара в машину. Он принёс Никс домой и неожиданно заговорил, хотя молчал всю дорогу, пока они ехали до Никс:

— Ты маленькая ещё, глупая. Но Берг сказал, что видит в тебе что‑то. Я вот посидел, разговоры твои послушал в баре и думаю, что, надеюсь, доживу до того момента, когда смогу узнать, что же это в тебе такое есть особенное. — С этими словами он подошёл к тумбочке, достал из‑за пояса пистолет и нож и оставил их на тумбочке Никс.

— Вот, я это тебе оставлю. Ты живёшь в своём мире рисуночков, побегов от дронов. Но вот сегодня мир заставил тебя повзрослеть, и опасности пришли взрослые. Поэтому вот оставляю тебе тут и взрослые средства безопасности.

Мужчина закрыл дверь и ушёл.

Тем временем Берг сидел в баре, изучая данные на голограмме. Сообщения о голографическом послании в «Ковчеге» уже начали появляться в закрытых чатах. Он увеличил изображение — анимация была безупречна.

— Умница, Никс, — пробормотал он.

ГЛАВА 3. ПРОБУЖДЕНИЕ

После произошедшего на «Ковчеге» утро беспощадно вернуло Никс из спокойного сна в реальность. Пробуждение напоминало ей больше реанимацию. Будто ее с трудом вытащили с того света, причем против ее воли. Она проснулась с тяжёлым вздохом. Боль в боку напомнила о себе, сковывая движения. Когда Никс медленно поднялась с дивана, она поняла, что болит не только рана, но и все тело. Стараясь не делать резких движений, бедняга налила кофе дрожащими руками и села за стол. Тишина комнаты давила, но именно в ней мысли обретали форму.

Что‑то менялось внутри — неясно, неуловимо, но ощутимо. Никс не могла объяснить, что именно, но чувствовала, что этот день будет другим. Не мир изменится — изменится она. Казалось бы просто событие, просто одна опасность. В этом городе подобное постоянно. Все привыкли. Это даже не что-то из ряда вон выходящее. Ее могли ударить ножом каждый день и до этого тысячи раз. Она не понимала почему именно этот случай произвел на нее такое неизгладимое впечатление. Может быть, она никогда не верила, что это может произойти? Может она думала, что опасности этого города это лишь условность и они где-то далеко? Всегда с другими, но не с ней? Она не могла ответить себе на эти вопросы.