Голограмма разбитых окон

При этом её личные провокационные для корпораций граффити были известны широко за пределами района. Они нарисованы практически по всему городу. Некоторые из них действительно достигали поражающего масштабом общественного резонанса. Поэтому молва о «NIX» — таким тегом она подписывала граффити — была положительной среди многих. Это позволяло ей относительно безопасно передвигаться по своему и некоторым другим районам в любое время дня и ночи и рассчитывать в случае беды на определённую помощь.

Её знакомства покрывали широкий круг людей — от обычных бездомных и продавцов в местных лавочках, а также мелких хулиганов до серьёзных представителей преступных группировок, занимавших в них не последние места. Никс никогда не признавала законы и порядок корпораций. Будучи воспитанной окраинами, она прекрасно понимала жизнь и отлично осознавала, что движет самыми разными людьми. При этом, понимая это, она могла не разделять те или иные взгляды. Никс знала, что в этом мире не было святых, но и никого не осуждала.

Когда же наступал вечер, Никс переодевалась в жёлтую шуршащую куртку, высокие ботинки и шорты, взяла рюкзак с баллончиками и вышла из дома — как она часто делала, по пожарной лестнице в окно. Подъезды были грязными, и спускаться по лестнице всегда дольше, а лифт работал по какому‑то собственному графику. Никс спустилась, достала из рюкзака чёрную бейсболку, надела её, поверх надела наушники и пошла в ближайший подвальный бар — место сбора небольшой, но влиятельной на улицах банды.

Она знала лидера. Они учились в одной школе. Точнее, Берг раньше работал в этой школе учителем. Он прекрасно относился к Никс. Нельзя сказать, что он видел в её граффити необходимость. Он не считал таким нужным метить территорию и исписывать стены тегами своей банды, но он знал Никс, они дружили, и время от времени он подкидывал ей эту работу, чтобы она рисковала в других местах немного меньше.

В баре её встретил невысокий парень в тряпичной куртке.

— Всем привет, Берг у себя? — звонко спросила Никс.

— У себя, — ответил тот, затягиваясь сигаретой.

Никс протянула руку за зажигалкой, закурила и небрежно бросила:

— Слышала, один из ваших погиб. У вас всё в порядке? Мороз по коже от таких новостей, да?

— Да. Но всё как обычно, — парень выдохнул дым. — Хотим пару кварталов забрать, там, где магазины раньше стояли. Говорят, местных всех задержали. Берг поручит тебе стены разрисовать — в знак того, что территория наша. Только место ещё ничьё, там могут и пристрелить.

Никс фыркнула:

— Ладно, буду знать.

Она затушила сигарету и направилась к Бергу. Тот сидел в дальнем углу — худой, высокий, с чёрной бородой и татуировками на лице, закрывавшими шрамы. Его глаза — голубые, а потому холодные, но проницательные — видели слишком много. Он не верил в идеалы, но уважал тех, кто пытался что‑то изменить. В его взгляде читалась усталость человека, который слишком долго боролся и слишком часто проигрывал. Но за этой усталостью скрывалась железная воля. Берг никогда не отступал, если видел шанс переломить ситуацию.

Берг не выглядел как преступник. Внешне он был типичным преподавателем. Поэтому старался одеваться брутальнее и стригся коротко, почти налысо. Но его характер и его прошлое, о котором знали многие, не позволяли никому принимать его совсем не криминальный вид за слабость.

Когда Никс вошла в бар, Берг сидел в дальнем углу, изучая голограмму карты города. Его пальцы скользили по интерфейсу, отмечая зоны патрулирования дронов и слепые пятна камер. Рядом с ним лежали три планшета с разными потоками данных — он отслеживал активность корпораций, банд и хакеров одновременно.

— А, Никс, — Берг поднял глаза. Его голос был низким и хриплым, будто он давно не говорил вслух. — Прячешься от дронов?

— Привет, Берг, — Никс плюхнулась рядом, обняв его за шею. Он даже не вздрогнул. Все в баре знали их историю: школу, дружбу, её роль в группировке. Для них она была талисманом — весёлой девчонкой, которая не боялась ничего.

— Значит, «Ковчег»? — уточнила Никс.

— Да, — Берг кивнул. — На баре проболтались? Место важное. Там под землёй старые тоннели метро, не отмеченные ни на каких картах. Получим подземный маршрут мимо камер. Контрабанду возить очень удобно. Даже в корпоративные районы.

— Кстати, что вы туда с зачисткой не доехали, ну на «Ковчег»? Приеду я туда, а меня на ленты порежут. Кто вам будет потом в баре на стенах рисовать? — весело разговаривала Никс.

— Времени нет, людей нет. Но и «Ковчег» жалко упускать. А так теги свои там намалюем — считай, в права вступим. Всё равно, конечно, стрелять придётся, я думаю, но политика политикой. Другие пусть о нас знают. Пиар он пиар и есть. Пусть блестят твои граффити. Нас узнают по ним уже. Лично на той неделе шёл по улице и разговор слышал: два каких‑то ненормальных хотели оборвать сеть, чтобы район без связи оставить, но увидели граффити твоё с нашими эмблемами и не стали. Поняли, что наша земля и могут быть последствия. Так что твоя работа не бесполезна.

Внутри Никс вспыхнула гордость.

— Как здоровье? — спросила она, уже вставая, но скорее просто для формальности, и тут же, не дожидаясь ответа, продолжила: — Пойду, а то сегодня не выспалась. Быстро закончу и домой спать.

— Стой, — Берг улыбнулся, кидая ей пачку сигарет. — Береги себя. Завтра за деньгами приходи.

На улице стоял густой туман. Никс достала очки дополненной реальности — без них в такой мгле легко наткнуться на дрон. Она петляла дворами, обходя патрули, погружённая в мысли. Открыв по дороге архив своих эскизов, она нашла старый набросок — символ единства, который когда‑то придумала для подпольного движения. «Если „Ковчег“ действительно пустует, это шанс оставить там что‑то большее, чем просто метку банды», — подумала она. — «Что‑то красивое, громкое — вот полицию и корпорации тряханёт…»

Так, в умиротворённом расположении, она дошла до района, который все коротко звали «Ковчег», даже уже не помня почему.

Застегнув куртку, поправив наушники, Никс проверила содержимое карманов и рюкзака: баллончики с краской, проектор, дымовую шашку на крайний случай. Дождь почти прекратился, оставив после себя липкую сырость и зеркальные лужи, в которых отражались неоновые вывески.

Район знал её, но это не означало, что каждый встречный был другом. В узких переулках, где провода пересекались над головой, как паутина, она сняла наушники и прислушалась. Где‑то вдали гудел дрон — вероятно, патрулировал центральные улицы. Здесь камеры были реже, а слежка — слабее. Никс надела наушники обратно.

Её цель находилась ещё в трёх кварталах отсюда. Никс уже видела её в голове — идеальное место для нового граффити: рядом с тегом банды Берга — силуэт человека, разрывающего цепи, с огненной искрой в ладони. Граффити, похожее на то, что она уже рисовала. Голографический эффект добавит динамики — в темноте изображение будет мерцать, будто пульсировать.

Добравшись до места, она огляделась. Никого. Только пара мокрых крыс шмыгнула в щель между бетонными плитами. Никс достала баллончик, встряхнула его и начала наносить первый слой. Линии ложились ровно, привычно — руки помнили каждое движение.

Район «Ковчег» когда‑то был торговым центром: многоуровневые переходы, магазины с голографическими витринами, кафе с автоматическими официантами. Теперь стеклянные фасады зияли чёрными провалами, неоновые вывески мигали, а на тротуарах валялись обрывки проводов.

Никс рисовала спокойно, штрихи шли уверенно. Опустился такой туман, что она была убеждена: никто её даже не увидит. Прерывистые линии ложились одна за другой. Закончив рисунок, Никс устала. Решила немного передохнуть, дать краске слегка обсохнуть, а потом сделать рисунок чуть ярче. Никс чувствовала Спокойствие и безопасность в таком тумане позволили Никс решить, что она может позволить себе никуда не торопиться и задержаться, дорисовывая граффити до совершенства.

Подняв правую руку, Никс обводила контур, встав на носочки. Вдруг резкая боль кольнула её в правый бок, прямо в рёбра. Это было так неожиданно, что Никс даже не вскрикнула. Согнувшись от резкой боли, она упала и повернулась. Напротив неё стоял человек в кожаной куртке, лицо которого скрывала маска с голографическим дисплеем — она меняла узоры, размывая черты. В руке он держал нож, испачканный кровью Никс.

— Стой! — пискнула она скорее от боли, чем от страха. — Я всё закрашу!

— Ничего личного, малышка, — он присел на корточки. — Ты знала, куда лезла.

Паника накрыла её волной. Тёплая кровь текла по животу, смешиваясь с холодными каплями дождя и окрашивая асфальт под лежащей Никс. Раньше её били, ей угрожали — но никогда она не чувствовала такой близости смерти. Решив бороться до конца, она ударила по руке с ножом своим тяжёлым ботинком. Нож вылетел и упал в грязь. Она вскочила и побежала так быстро, насколько могла, — а паника помогала ей бежать ещё быстрее.

Нападающий замешкался: он просто не ожидал сопротивления от испуганной девчонки. Этого мгновения хватило, чтобы Никс скрылась в тумане. Она бежала, оставляя за собой местами след ярко‑красной крови. Убийца за ней не погнался. Он посмотрел на стену, потом вслед растворившейся в тумане Никс и тоже исчез в этом тумане.

Никс забежала в бар, держась за бок и оставляя за собой кровавый след. Она вбежала к Бергу и упала на диван рядом. Все забегали вокруг неё. Но паники не было: члены банды точно знали, что нужно делать — перестрелки и ранения для них были обычным делом. Кто‑то доставал бинты, кто‑то резал на ней куртку, чтобы освободить рану и зашить её.

К Никс подошёл человек в очках. Осмотрел рану молча, взял щипцы и приказал двум другим держать Никс. Щипцами он раскрыл рану, чтобы проверить, как глубоко прошёл нож и не задел ли органы. Убедившись, что всё в порядке, он отдал команду зашить её. Никс зашили.

Прошла пара часов. Она перестала стонать от боли и села на край стола напротив Берга. Вид её был ужасен: заплаканные глаза с размазанной по лицу тушью, порванная до рёбер сбоку куртка, насквозь в кровавых разводах; кровью были испачканы и штаны. Никс даже чувствовала липкую кровь у себя в ботинках.

— Рассказывай, что произошло, — сказал Берг. — Хотя я и так догадываюсь — местная банда?

— Да, — сказала Никс, всхлипывая. Винить Берга за то, что она пошла туда, было не за что. В этой ситуации, скорее, Берг смотрел на Никс осуждающе.

— Было так страшно, — смотря в одну точку где‑то на полу, тихо говорила Никс.

— Да, к этому привыкаешь потом, но всё равно не до конца, — пояснил Берг. — Я в первый раз вообще думал, сознание потеряю в перестрелке, а сейчас ничего — свыкся.

— Этот город — помойка, — шипела Никс.

— Ещё какая, — согласился Берг.

— Так ведь из‑за вас и таких, как вы, и помойка, — осудила Никс, всё ещё глядя в одну точку.

— Мы — это последствия, ты же понимаешь, — говорил Берг спокойно, пытаясь отвлечь разговором Никс от её раны. — Нас породила нищета, отсутствие рабочих мест. Ты думаешь, мы мир менять не пытались? Ты думаешь, мы не стремились найти себе место в спокойном мире? Нас на демонстрациях и протестах убили больше, чем мы друг друга убиваем в войнах за территории и влияние. Понимаешь, Никс, мы тоже думали о том, как будет лучше. Нам математически выгоднее воевать между собой, чем с корпорациями. Они убивают больше, забирают больше, чем мы забираем друг у друга на улицах. «Их законы жёстче», —Берг говорил очень спокойно, как с ребёнком, затем замолчал, о чём‑то задумываясь.

— А вообще не воевать вы не думали? Ни друг с другом, ни с корпорациями? С себя бы начали — глядишь, мир бы изменился, — уже переведя взгляд на Берга, говорила Никс, сидя в луже собственной крови, медленно текущей из зашитой раны.

— Конечно, думали, Никс, — всё так же спокойно и тихо говорил Берг. — Ты дома сидела, кисточкой махала над своими картинами, пока мы на улицах в мирных демонстрациях призывали к тому, чтобы нам дали работу, еду, какую‑то альтернативу ничтожным базовым выплатам, которых ни на что не хватало. Хоть какую‑то. Чтобы семьи кормить. Это уже потом начались разгоны мирных демонстраций и всё остальное. Вот ты, Никс, сидишь тут в луже крови. Начни с себя! Ты зачем туда полезла? Зачем приходишь сюда каждый раз? Я знаю, что и не только сюда. Я знаю же, знаю: ты и хакерам QR‑коды и прочие ссылки на стенах иногда рисуешь. Не потому ли, что тебе работать негде? Что ты понимаешь, что корпорация, даже если даст тебе работу, она будет рабской, и существование твоё будет таким же? Ты же человек. Такой же, как мы тут все. Хоть и бешеная, но тебе же тоже хочется спокойно жить. Просто жить — без приключений, борьбы. Пусть даже звёзд с неба не хватать, а жить со своей семьёй мирно и тихо?

Никс на минуту задумалась и ответила:

— То, что корпорации нас держат на поводке, как собак, я и без тебя знаю, Берг. Я тебе о другом говорю, а ты меня никак не поймёшь. С себя надо начать. Надо быть добрее к миру. Не идти на жестокость, даже если мир тебя к этой жестокости склоняет изо дня в день. Вот тебя они сломали. Превратили в винт этой гнилой системы. Ты думаешь, ты преступник вне системы? Да банды ваши — такая же часть этой системы, как и корпорации. Просто система такая гнилая, что вот такие у неё части… — Никс задумалась ещё на минуту и продолжила: — Вы тут бегаете, стреляете друг в друга, деньги зарабатываете себе на жизнь. Народ убиваете и грабите. Никто не ангел, я понимаю и не виню. Но вы выбор такой сделали сами. Оправдывать себя тем, что «мы продукт системы», глупо. Вот ты говоришь: «Да, мы меняли, мы пытались». Может, плохо пытались, Берг? Может, не демонстрациями и протестами надо было, а?.. Может, как‑то иначе? — Никс погрузилась в себя, задумалась и съёжилась от боли.

— А как, Никс? Нет, ты если знаешь, ты мне скажи. Мы сделаем. Если у тебя ответ есть, как общество спасти и всем жить долго и счастливо, ты поделись. Мы, может, твоего ответа и ждали тут все, — не без иронии говорил Берг. Алиса

Но Никс его уже не слушала, она была погружена в свои мысли. Для себя она поняла, что Берг был прав во многом. И уж точно в том, что Никс ничего ещё сама не понимает до конца.

— Берг, попроси кого‑нибудь, чтобы меня домой отвезли. Я хочу спать.

Тот махнул рукой, и огромный человек с множеством шрамов на лице аккуратно взял Никс на руки и унёс из бара в машину. Он принёс Никс домой и сказал:

— Ты маленькая ещё, глупая. Но Берг сказал, что видит в тебе что‑то. Я вот посидел, разговоры твои послушал в баре и думаю, что, надеюсь, доживу до того момента, когда смогу узнать, что же это в тебе такое есть особенное. — С этими словами он подошёл к тумбочке, достал из‑за пояса пистолет и нож и оставил их на тумбочке Никс.

— Вот, я это тебе оставлю. Ты маленькая ещё, живёшь в своём мире рисуночков, побегов от дронов, штрафов за вандализм. Но вот сегодня мир заставил тебя повзрослеть, и опасности пришли взрослые. Поэтому вот оставляю тебе тут и взрослые средства безопасности.

Мужчина закрыл дверь и ушёл.

Тем временем Берг сидел в баре, изучая данные на голограмме. Сообщения о голографическом послании в «Ковчеге» уже начали появляться в закрытых чатах. Он увеличил изображение — анимация была безупречна.

— Умница, Никс, — пробормотал он.

ГЛАВА 3. ПРОБУЖДЕНИЕ

После произошедшего на «Ковчеге» утро беспощадно вернуло Никс из спокойного сна в реальность. Она проснулась с тяжёлым вздохом. Боль в боку напомнила о себе, сковывая движения. Она медленно поднялась с дивана, стараясь не делать резких движений, налила кофе дрожащими руками и села за стол. Тишина комнаты давила, но именно в ней мысли обретали форму.

Что‑то менялось внутри — неясно, неуловимо, но ощутимо. Никс не могла объяснить, что именно, но чувствовала, что этот день будет другим. Не мир изменится — изменится она.

Последние события заставили её задуматься. После нападения она начала медленно понимать, что мир не чёрно‑белый. Каждый здесь выживает как может, и иногда приходится делать выбор между идеалами и реальностью. Она вчера говорила Бергу: «Не надо отвечать злом на зло». Но сейчас ей больно, страшно, а на тумбочке лежит пистолет и нож, которые могут помочь ей больше не бояться так сильно.

Она вспомнила слова Берга о том, как они пытались изменить мир мирным путём. Вспомнила, как сама рисует граффити и верит, что искусство способно изменить сознание людей. Но теперь понимала — одного искусства недостаточно.

Сейчас её руки дрожали, но не от страха — от внутренней борьбы. От диссонанса, который она не могла перебороть в себе. Она больше не могла отрицать очевидное: иногда приходится защищаться, иногда приходится идти на компромиссы.

Она больше не верила в абсолютное добро или зло, но знала одно — насилие не должно становиться единственным инструментом борьбы.

В этот самый момент Никс проходила внутренний путь от идеализма к пониманию сложности мира. Она думала, что Берг во вчерашнем разговоре был прав.

«Может ли революция быть без крови?» — этот вопрос терзал её душу с тех пор, как она впервые столкнулась с жестокостью системы. Граффити казались уже слишком слабым оружием против танков и дронов, но и поднять оружие против людей она не могла. Но… В памяти всплыли слова Берга о тщетности мирных протестов. Он видел, как демонстрации разгонялись, как людей арестовывали за попытки изменить мир через диалог. А она? Разве её граффити не были той же попыткой диалога, только на языке красок и символов?

Она понимала: мир не изменится, пока люди не перестанут бояться. Но как заставить их действовать, не толкнув к насилию?

«Мы все делаем выбор каждый день», — думала Никс. Выбор между страхом и действием, между насилием и убеждением, между идеалами и реальностью.

Никс включила монитор. Хакерские новости мелькали на экране, восполняя пробелы минувшей ночи. В углу экрана мигало уведомление: новое «Голографическое послание в «Ковчеге» появилось ночью. Рядом со знаком банды «Стелс» снова было написано: «NIX». «Она никуда не делась, она с нами, она ещё дышит вместе с нашим городом, напоминая нам, что мы ещё живы».

Никс увеличила изображение и улыбнулась — анимация вышла безупречной.

— Умница, Никс, — пробормотала она себе под нос, сама не зная, что повторила слова Берга.

Она повторяла про себя снова и снова одни и те же мысли, облечённые в разные слова. Но все они звучали об одном: выбор — это не чёрное или белое, а множество оттенков серого. Где насилие — не решение, но иногда необходимость. Где идеалы остаются идеалами, но реальность требует компромиссов.

Где‑то в сердце города Берг укреплял свои позиции. Он отдавал приказы о продолжении захвата района «Ковчег»: бойцы зачищали то, что осталось от вражеской банды и не попало под арест корпораций в прошлый рейд. После взятия района началась активная поставка контрабанды через незафиксированные тоннели метро. Берг предвкушал прибыль и укрепление влияния благодаря контролю над подземными путями.

В этот момент Никс лечилась дома. Она чувствовала себя комфортно на окраине, но сегодня стены, прежде хранившие тепло, казались частью огромной машины — системы, созданной корпорациями. Мысли Никс кружились вокруг того, что на улицах каждый шаг, каждый вздох фиксировался невидимыми камерами. Это бесило, душило.

Она не помнила мира до корпоративного «порядка», не знала, как можно жить иначе. Но то, что видела вокруг, вызывало глухую ярость: страдания соседей, аресты за малейшее неповиновение, бунты, гасимые словно спички, повсеместная слежка. Город превратился в тюрьму, где даже воздух был пропитан страхом. Больше всего как художника её душила, как ей казалось почти физически, цензура.

Пока Никс восстанавливалась дома, залечивая рану и приводя себя в порядок, шли недели, потом прошёл месяц. Мысли её кипели в голове, превращаясь во что‑то страшное. Они обретали форму, её старые убеждения разрушались, другие крепли, иногда и вовсе образовывались новые. Эта передышка, этот отдых позволил ей перестать бежать. Остановиться и разобрать по полкам накопившийся в голове беспорядок. Не покидая квартиры, она заполнила блокнот множеством эскизов — от красивых метафор и эффектных пейзажей до радикальных призывов. «No name. No past. Only revolution» — звучал один из её новых лозунгов со страницы блокнота. Всё это время она размышляла о своём месте в мире и смысле того, что делает.

Всё время, что Никс была дома, она общалась по телефону с подругой, которую зовут Диззи. Это общение помогло ей не сойти с ума окончательно. Никс и Диззи давно не виделись, но часто созванивались и поддерживали друг друга по телефону. Диззи прекрасно знала, чем занимается Никс, и следила за её «успехами» через закрытые каналы. Вот и сейчас Никс решила позвонить подруге.

— Алло, Диззи? «Ты меня слышишь?» —прошептала Никс в наушник.

— Слышу, Никс. Как ты себя чувствуешь? — раздался в ответ спокойный голос подруги.

— Знаешь, — сказала Никс, — сегодня что‑то другое.

— Я это чувствую, — ответила Диззи. — Твои показатели стабильны, но эмоциональный фон…

Никс улыбнулась. Даже в такой момент Диззи оставалась собой — анализировала, просчитывала.

— Диззи, слушай, я тут подумала… Может, посмотрим что‑нибудь вместе? У тебя же есть доступ к старым фильмам, помнишь, как мы раньше… — голос Никс звучал немного устало, но с ноткой надежды.

— Конечно! — оживилась Диззи. — У меня как раз есть подборка забавных комедий из старых архивов. Можем устроить виртуальный киновечер.

— А давай! — улыбнулась Никс. — Только без твоих графиков и аналитики, ладно? Просто как раньше, когда мы обсуждали героев и спорили, кто из них круче. А кто это у тебя там пищит на заднем фоне, Диз? — спросила Никс.

— Не обращай внимания, это моя младшая сестра, Миа, помнишь её?

— А, точно, вспомнила, — улыбнулась Никс. — И сколько ей уже?

— В прошлом месяце исполнилось 9.

— Ну ладно, усмири эту непоседу. Что там по фильму?

— А, фильм! — рассмеялась Диззи. — Лучше расскажи ещё, как твои эскизы? Нашла что‑то новое для вдохновения?

— Знаешь, — задумчиво произнесла Никс, — пока не до этого. Есть идеи, на планшете сохраняю, но пока не радуют саму меня.

— А давай я подключусь к твоей системе и посмотрю? — предложила Диззи.

— Нет, — покачала головой Никс, хотя Диззи не могла этого видеть. — Пусть это останется пока только для меня.

— Хорошо, — согласилась Диззи. — Но я всё равно горжусь тобой. Даже когда ты просто рисуешь закаты.

— Спасибо, Диззи, — искренне произнесла Никс. — Знаешь, иногда мне кажется, что без твоих слов я бы сошла с ума.

— Ну уж нет! — фыркнула Диззи. — Хотя мне кажется, ты уже сошла. Просто иногда нужно дать себе право на отдых. Даже самым неугомонным бунтарям.

— Ладно, убедила, — улыбнулась Никс. — Так что там с фильмом? Готовь попкорн, аналитик!

— Уже готовлю! — рассмеялась Диззи. — Только мой попкорн измеряется в гигабайтах…

Подруги включили фильм и провели вечер за просмотром кино, комментируя сюжет друг другу в наушники.

Когда рана наконец затянулась и силы вернулись, Никс встала у окна, глядя на серые, дождливые и такие любимые ей улицы. В груди нарастало что‑то горячее, почти неудержимое. Отражение неоновых бликов рекламы мерцало у неё на лице, пролетающие мимо рекламные дроны отсвечивали то жёлтым, то фиолетовым, то красным. Она открыла блокнот: страницы пестрели лозунгами, метафорическими образами, пейзажами, в которых город казался живым существом — больным, израненным, но не сломленным. Каждый рисунок был словом в её молчаливом протесте.

Никс не винила ни Берга, давшего ей опасное задание, ни нападавшего, ударившего ножом в бок. Вину она возлагала на корпорации. Несмотря на разговор с Бергом, где она обвиняла его в том, что люди сами выбрали путь банд, она была убеждена: корпорации принудили их к такой жизни, не оставив выбора.

Ведь люди ломались не сразу. Изменения наступали постепенно: голод, отсутствие работы и перспектив гасили свет лучшего будущего. Отчаяние толкало в пропасть, где единственным выходом казалось стирание старой морали и установление собственных правил — не на благо общества, а ради личной выгоды. Ведь когда каждый преследует лишь свои интересы, рвёт этот мир для себя на части, сложно поступать иначе. К этому привыкаешь. И уже добродетель, добросовестность и просто хорошее и человеческое отношение казались всем странными. Мир изменился изнутри. Люди стали другими: циничными, голодными, злыми.

В сознании Никс удар ножом нанёс сам город. Всё, что творили люди — от полицейского произвола корпораций до криминального разгула банд, — она ощущала как личные деяния города, изуродованного корпорациями.

Для Никс врагами были не отдельные люди и не безымянные руководители корпораций. Врагом стала система — как явление, как идеология. Поэтому её война шла через граффити и голограммы, через искусство. Она должна была проникнуть в души людей для победы в этой войне, которую, видимо, она вела сама с собой. Она избрала идеологическую борьбу — крик через искусство, способное изменить сознание и привести к революции, как она считала. К тому, чтобы люди снова стали видеть прекрасное. Чтобы они снова стали живыми.