Голограмма разбитых окон

После долгого перерыва Никс хотела создать что‑то яркое, глобальное, особенное. Вынужденная передышка и рефлексия дали ей внутреннюю энергию — словно искра упала на сухую траву, и пламя решимости вспыхнуло, толкая к действию.

«Искусство — это оружие», — думала Никс, собирая рюкзак. Она сверилась с картами, упаковала проектор и проверила трафареты. Настало время дерзкого граффити — не на окраине, а в корпоративном районе, куда можно было попасть через тоннели Берга.

Рисовать там было опасно. Полиция могла открыть огонь, а за поимку грозило тюремное заключение. Корпорации считали граффити на окраинах вандализмом, а в корпоративных районах — бунтом, вызовом строю.

Стоя напротив зеркала, Никс надела чёрный парик, любимые синие неоновые линзы, кожаную куртку и чёрные штаны с плотными резинками на голенях. На ноги — чёрные беговые кроссовки, украденные когда‑то из лавки в чужом районе. Они стоили дороже её обычной одежды и использовались только для тихих операций, в отличие от ботинок на магнитных подошвах. Накинув капюшон, она вышла на улицу, закурила и выпустила дым в небо. Посмотрев в карманное зеркальце, она сняла чёрный парик, расправила свои зелёные волосы, бросила парик в воду и пошла.

На этот раз она шла не переулками, скрываясь от камер, а по центральным улицам, не обращая внимания на прохожих. Люди казались ей неодушевлёнными тенями города, призраками, NPC. Никс шла к подруге, к Диззи, которая работала на корпорацию и была в ней аналитиком. Никс не стала предупреждать Диззи, что придёт к ней, как вдруг:

— Никс! — голос Диззи прозвучал тепло и немного взволнованно.

Никс едва не подпрыгнула от неожиданности и остановилась, вглядываясь в подругу.

Подруги не теряли связи по телефону, но много лет не виделись, потому что их пути разошлись ещё во времена школы. Та почти не изменилась — те же светло‑карие глаза за очками, та же лёгкая улыбка, которая, казалось, была уже особенностью её выражения лица, светлые послушные волосы. Диззи была немного похожа на Никс острыми чертами лица, но её взгляд был иным, возможно, из‑за ровных бровей, лишавших её взгляд дерзости, но придававших нотку высокомерия. Диззи была выше Никс почти на голову, аристократически стройная, всегда держала осанку. Её взгляд мог показаться слегка надменным из‑за ощущения интеллектуального превосходства, но это была только иллюзия. Диззи была невероятно доброй и эмпатичной. Она предпочитала строгие стили в одежде: плащи, пальто, блузки и длинные юбки. Дресс‑код работы корпорации так въелся в голову Диззи, что она уже не представляла себя выглядящей иначе.

Часто она во время работы собирала длинные волосы в аккуратный хвост, но сейчас они были распущены. Диззи сохранила свой классический облик, который почти не менялся с юности. В ней было что‑то располагающее с первого взгляда — спокойное достоинство. Манера держаться выдавала в ней человека, привыкшего к офисной среде: прямая осанка, аккуратные жесты, привычка поправлять очки, когда она о чём‑то глубоко задумывалась. Даже в неформальной обстановке она сохраняла определённый этикет в общении.

Внешнее спокойствие Диззи не было маской — это была её естественная реакция на мир. В моменты сильного волнения она машинально поправляла волосы или протирала стёкла очков, но никогда не теряла самообладания.

В ней не было ярких черт, которые сразу приковывали внимание, но именно эта сдержанная внутренняя сила делали ее образ запоминающимся.

— Диззи! — Никс обняла подругу. — А я как раз к тебе шла. Сколько можно созваниваться и так долго не видеться, хотя живём в одном городе!

Они присели на влажный парапет, укрывшись от дождя старым плащом Диззи.

— Знаешь, а ты права, — ответила Диззи, поправляя очки, — иногда я жалею, что мы разошлись по разным дорогам, было весело в школе.

— А я нет, — честно ответила Никс. — Каждый выбрал свой путь. И, кажется, мы обе счастливы в своём выборе, но в школе и правда было весело. — Никс закурила.

— Не уверена насчёт счастья, — усмехнулась Диззи. — Но я точно нашла своё место. Работаю аналитиком в корпорации, помогаю оптимизировать системы. У меня это хорошо получается, и, главное, я вижу, что это помогает. Не где‑то там, а уже здесь и сейчас.

— По телефону ты об этом не говорила, — удивилась Никс. — Я и не знала, что ты в корпорации. Это неплохо, но я бы дважды думала, что обсуждаю с тобой по телефону, — пошутила Никс, но в шутке была и доля правды. — И что, чувствуешь, что меняешь мир к лучшему? — В голосе Никс прозвучала лёгкая ирония.

— Не весь мир, конечно, — призналась Диззи. — Но делаю жизнь конкретных людей удобнее. Причём, в отличие от некоторых, всё официально. А ты… Твои граффити до сих пор вдохновляют людей.

— Вдохновляют или злят? — хмыкнула Никс. — Ты же знаешь, Диз, у меня на эти вещи свой взгляд. Я прекрасно понимаю, что ты можешь думать, что я не очень умная и зря трачу жизнь, не нашла работу, не строю карьеру. Но это моё.

— И злят, и вдохновляют. И то, и другое. Но главное — заставляют думать. Ну или раньше заставляли. Я ведь тоже есть в соцсетях, вижу твои теги по городу. И вообще, как‑то ты странно заговорила. Никогда я так не думала. Ты на своей волне, и это твоё право. А помнишь, как мы мечтали изменить мир искусством? Точнее, ты мечтала и втянула меня в эту мечту, — решила сменить тему Диззи.

— Помню. Только теперь понимаю, что искусство — это не только краски и холст. Это какая‑то энергия, понимаешь? Это крик, вызов. Это проекция в этот мир того, чего ему не хватает, — с воодушевлением заговорила Никс.

— Это, я думаю, верно, — согласилась Диззи. — Мне нравится, как у тебя горят глаза, когда ты говоришь об искусстве. Но для меня искусство — это скорее защита, а не оружие. Способно ли оно поменять мир — это сложный вопрос. Мир могут поменять люди, а нынешние люди далеки от искусства… Так что скорее нет, чем да в нынешних реалиях. Для меня искусство — это возможность прикоснуться к прошлому. Это возможность путешествовать по истории, культуре. Но, повторюсь, в моих глазах искусство — это что‑то прекрасное, оно про любовь, а не про протесты.

— И иногда, — продолжила Диззи, — достаточно просто оптимизировать очередь в больнице, чтобы спасти чью‑то жизнь. Вот этими вещами я и занимаюсь. Решаю проблемки, сложности. Между нами говоря, я очень собой довольна в этой должности.

— Это заслуживает уважения, Диз. «Ты права», —сказала Никс. — Жаль, что не все в корпорации такие, как ты, и занимают свои должности, чтобы действительно делать то, ради чего эти должности и создавались. Но вот я… Иногда нужно громко кричать о проблемах, чтобы их заметили, понимаешь?

Они замолчали, наблюдая за каплями дождя, стекающими по стеклу. Их разговор выглядел будто спор, кто лучше делает для города добрые дела.

— Знаешь, — нарушила молчание Никс, — я думаю, что мы обе правы по‑своему.

— Именно, — кивнула Диззи. — Просто мы выбрали разные инструменты для одной цели.

— И что теперь? — спросила Никс. — Продолжим спорить, кто из нас «правильнее»?

— Нет, — улыбнулась Диззи. — Просто будем помнить, что даже в этом безумном мире есть место и для аналитики, и для протеста.

— Красиво сказала, тут не поспоришь. Ну и для нашей дружбы место, раз уж заговорили о высоком, — добавила Никс, протягивая руку.

— И для дружбы, — согласилась Диззи, пожимая её.

Вдруг Никс замерла, будто бы вслушиваясь в пустоту.

— Ты знаешь, Диззи, мне сейчас знакомый в наушник сообщает, что у нас патрули ушли из района. Такое хорошее время, чтобы подработать и разрисовать пару стен. Я побегу минут через 20.

Дождь постепенно стихал, словно давая им время на разговор. Две подруги, выбравшие разные пути, сидели на мокром парапете и понимали: их дружба крепче идеологии.

— Может, как‑нибудь встретимся ещё, посидим, поболтаем? Нам надо больше видеться. Я скучаю, — призналась Диззи.

— Обязательно, — кивнула Никс. — Только не здесь и не сейчас.

Они обсудили прошлое, вспомнили смешные истории из детства, рассмеялись, и каждая пошла своей дорогой: одна — в мир цифр и алгоритмов, другая — в мир красок и протеста. Но обе знали: их дружба осталась прежней, несмотря на некоторые различия.

Никс по дороге домой вспомнила, как в школьные времена стояла у окна, рисуя что‑то в блокноте, пока Диззи корпела над очередным уравнением.

— Слушай, — Никс резко повернулась к подруге, — у меня есть идея!

— Опять что‑то безумное? — Диззи подняла бровь, не отрываясь от тетради.

— Ещё безумнее, чем обычно! — Никс заговорщически подмигнула. — Помнишь старый склад за школой?

— Тот, где директор запретил появляться, потому что он может рухнуть нам на голову?

— Именно! — Никс уже представляла, как будет там рисовать. — Можем устроить там секретную выставку.

— И как ты себе это представляешь? — Диззи отложила ручку. — Директор нас прибьёт.

— А мы сделаем так, чтобы не прибил. Ты же можешь что‑то придумать, верно?

Следующие два дня подруги разрабатывали операцию «Секретная галерея». Никс занималась маскировкой и поиском материалов, а Диззи просчитывала графики патрулей охранников и системы безопасности.

— Готова? — шёпотом спросила Никс, когда стемнело.

— Почти, — Диззи сверилась с данными на планшете. — Через три минуты охранник сменит позицию.

Они пробрались на склад через вентиляцию, которую нашла Никс. Помещение было огромным, заваленным старым оборудованием.

— Вау! — Диззи огляделась. — Здесь можно создать что-то невероятное.

Никс уже доставала баллончики с краской, кисти, маркеры.

— Начнём с центрального зала. Ты занимаешься освещением, а я — оформлением.

Три ночи подряд они превращали заброшенный склад в произведение арт-искусства. Диззи создала систему подсветки, которая меняла цвета в такт рисункам Никс.

— Знаешь, — сказала Диззи, глядя на законченную работу, — ты права. Иногда нужно нарушать правила, чтобы создать что-то по-настоящему особенное.

— А ты права в том, — ответила Никс, — что без плана это просто хаос.

Вспомнив эту историю, Никс погрузилась в размышления. «Как же мы вообще подружились? — думала она. — Она воплощение порядка и логики, я… всё это не люблю. Наверное, именно поэтому наша дружба и работает».

В ней столько прагматизма, что иногда хочется встряхнуть её как следует. «Система не терпит анархистов», — говорит она. А я думаю: да пусть терпит! Не она первая, не она последняя, — размышляла Никс, шагая и разговаривая сама с собой.

«Смешно. Как будто жизнь — это уравнение с одним правильным ответом. А я знаю, что правильных ответов миллион!»

«Интересно, — продолжила Никс мысль уже в своей голове, не говоря вслух, — что она никогда не пытается меня изменить. Просто принимает такой, какая я есть. Наверное, это и есть настоящая дружба — когда можешь не разделять взгляды человека, но уважать его выбор».

Их встреча не прошла незаметной и для памяти Диззи. Она слышала из новостей о том, что происходит. Диззи следила за делами Никс и переживала за неё. Она знала, что не могла ей помочь. Она слишком хорошо знала Никс, чтобы понять, что бесполезно отговаривать её от того, что она задумала.

Диззи часто вспоминала Никс. Вот и сейчас, после встречи, она думала: «Смотрю я иногда на Никс: как же она до сих пор не угодила за решётку? Её импульсивность граничит с безумием, а её протесты — с самоубийством. Но в этом и есть её суть — чистая, неприкрытая, настоящая. Каждый раз удивляюсь, как ей удаётся выходить сухой из воды. Может, потому что она не думает о последствиях?

И ведь рискует всем — свободой, жизнью, будущим. Но каждый раз, когда пытаюсь её отговорить, понимаю — это бесполезно. Её нельзя переубедить, нельзя заставить мыслить рационально. И, наверное, это правильно.

Её бунт не просто протест — это образ жизни, философия существования.

Иногда мне кажется, что она живёт в параллельной реальности, где правила не имеют значения. Где граффити важнее диплома, а протест — ценнее стабильности. И я не могу её за это винить».

В то же время Никс уже вернулась домой после того, как разрисовала очередную стену. Но её мысли крутились вокруг их встречи с Диззи. Никс и Диззи были подругами, но, когда жизнь развела их по разным дорогам, их общение осталось только в динамиках телефонов и наушниках. Но эта встреча воскресила в памяти Никс их дружбу и теплоту этой дружбы.

Никс устала действовать в одиночку, точнее, ей стало не хватать поддержки, чувство одиночества стало часто её терзать сильнее обычного. Она знала, что Диззи поймёт её мотивы и при этом сможет взглянуть на ситуацию под другим углом и, что было важно, не осудит. Никс знала, что Диззи — её рука, протянутая ей всегда, когда ей нужна помощь.

Собравшись с духом, Никс отправила сообщение:

«Нам нужно поговорить. Это важно».

Ответ пришёл почти мгновенно:

«О чём именно?»

«Приходи и узнаешь))».

Долгое молчание. Никс уже было решила, что Диззи не ответит, когда пришло новое сообщение:

«Завтра. 18:00. Старый парк».

На следующий день Никс пришла раньше назначенного времени. Она нервно расхаживала по парку, разглядывая граффити на стенах парка, которые были её старыми работами, и куря сигарету за сигаретой.

Диззи появилась ровно в шесть. Как всегда пунктуальная. На этот раз Никс заметила, что Диззи изменилась — стала более собранной, более расчётливой. Но в глазах всё ещё читалась та же искра, что и раньше.

— Что ты хочешь мне сказать? — спросила Диззи без предисловий, улыбаясь тому, насколько серьёзной выглядела Никс.

Никс глубоко вдохнула и, смотря Диззи прямо в глаза, слегка прищурилась, будто пытаясь заглянуть ей в душу.

— Мы ведь хотели перемен, Диз? Я понимаю, что ты работаешь в корпорации и у тебя мало свободного времени, но теперь… теперь мы можем работать вместе.

— Вместе? — Диззи усмехнулась, не выдержав серьёзности Никс и накала разговора. Но, увидев решимость подруги, мгновенно стала серьёзной. Она поняла, что для Никс это не просто бунт или протест. Та девочка, которую Диззи знала в школе, уже не просто шалит — она задумала что-то серьёзное.

— Ты серьёзно думаешь, что твои граффити что-то изменят? — спросила она. — Ну поговорят о них, ну вспомнят что-то. Обсудят и создадут информационный шум, а дальше?

— А ты серьёзно веришь, что цифры могут изменить мир? — парировала Никс. — Очередь в больнице стала короче, а город как разлагался изнутри, так и разлагается. Свобода, Диззи, наша с тобой свобода и свобода каждого в этом городе просто убита. Жестоко убита, а перед этим была замучена. Её замучили, убили, и тело свободы закопали в канаве, Диззи, нашу с тобой свободу убили! — горячо говорила Никс, расхаживая туда-сюда.

— Давай присядем, Никс, — предложила Диззи, видя, как взволнована подруга.

Они сели на скамейку. Никс крутила в пальцах старую монетку, лежавшую в кармане как сувенир. Вокруг шумел город, а между ними разворачивалась философская дуэль.

— Мы можем объединить наши силы, — настойчиво говорила Никс. — Ты знаешь систему изнутри, я знаю, чего она боится. Ты же понимаешь, что политика корпораций сейчас сильно ограничивает людей. Их свободу слова, свободу самовыражения. Всю свободу целиком, в чём бы она ни проявлялась. А я не могу молчать. Я правда считаю, что молчать и без протеста наблюдать за тем, как корпорации ограничивают свободу, когда можно их обличать — это поступок даже противообщественный, говоря на твоём языке. Это значит поощрять их и дальше. Протест в этих случаях — наш долг!

Диззи молчала, обдумывая предложение. Никс видела, как в её глазах борются сомнения и желание действовать.

— Система не терпит анархистов, — произнесла Диззи. — А ты предлагаешь нарушать закон, Никс.

— А я не терплю системы, которые душат свободу, — ответила Никс. — И этот закон уже давно попран теми, кто должен был его защищать. От этого слова «закон» только слово и осталось.

— Да что ты пристала со своей свободой, Никс? — вскочила Диззи. — Что с твоей свободой не так? Стены нельзя разрисовывать? Так и в любом нормальном обществе разрисовывать нельзя!

— Да при чём тут стены? — возмутилась Никс. — Мы живём с тобой в эпоху технологий. Эти технологии уже давно стали обыденностью. Но как их начали использовать, Диз? Камеры на каждом шагу, распознавание лиц — и всё это без нашего согласия. Весь оставленный нами цифровой след, всё, что мы ищем в сети, куда заходим — отслеживается, анализируется и используется для манипуляции и контроля. Алгоритмы ИИ давно анализируют преступления, где искать «экстремистские настроения». И ты думаешь, система безошибочна или используется только для блага? Господи, Диззи, открой глаза!

— Может, отчасти это и так. Но, во-первых, ты скачешь с темы на тему — то у тебя свобода убита, то закон. И даже если так, это для безопасности, и ты это знаешь. Нас бы захлестнула анархия и преступность. А во-вторых, мне не нравится твой подход. То, что ты хочешь, можно делать, не нарушая закон.

— Диззи, если ты продолжишь говорить такую чушь с таким серьёзным лицом, мы с тобой подеремся. Какая безопасность? Где грань, за которой защита превращается в тотальный контроль и манипуляции, в ограничение наших свобод? Скажи мне, где? — Никс продолжала, её глаза горели праведным гневом. — Ты понимаешь, Диз, что угрозы нет, они её сами создали, чтобы нас ограничить под этим предлогом, точнее, раздули её. А нам нужна золотая середина, чтобы меры безопасности не превращались в тиранию они должны соответствовать угрозе.

Массовый сбор данных, Диз, оправдан при расследовании терактов. А не меня ловить за граффити, ты понимаешь? И я не только о себе. Ты слышала о правах человека, Диз? Сейчас даже звучит смешно, да? А они у нас есть! Во всяком случае должны быть… Технологии должны служить людям, а не контролировать их, а корпорации должны быть подотчётны обществу. А ты иди сейчас и попробуй узнать что-то, что, по их мнению, ты знать не должна. После одной такой попытки я уже даже не буду знать, где тебя искать.

Несколько минут они молчали, каждый погружён в свои мысли.

— Знаешь, — начала Диззи, — я изучала социологические модели. Твой подход неэффективен.

— А твой подход просто оправдывает существующий порядок, господи, Диз, да очнись! — возразила Никс.

Их диалог перерос в глубокий философский спор о природе протеста, изменениях и человеческой природе.

— Что важнее — порядок и безопасность или свобода? — спрашивала Диззи.

— Что действеннее — революция или эволюция? — парировала Никс.

— Может, истина где-то посередине? — размышляла Диззи вслух.

— Может, истина в том, что нет единственно верного пути, — отвечала Никс.

К концу вечера они пришли к интересному выводу.

Диззи долго размышляла над предложением. Она анализировала риски, просчитывала вероятности, подвергала сомнению каждый аргумент.

«Может ли бунт быть рациональным? — думала она. — Может ли протест быть просчитанным?»

В итоге она поняла:

— Никс права, а если не права — её подруга. Иногда нужно выйти за рамки логики, чтобы увидеть полную картину.

Когда она согласилась присоединиться к Никс, то произнесла:

— Я не разделяю твои методы, но понимаю их необходимость. В чём-то ты действительно права, но только в чём-то! Вместе мы можем создать что-то большее, чем просто протест, сделать это аккуратнее и эффективнее, а не вандализм распространять, как ты это любишь делать.

В конце Диззи добавила:

— Я помогу тебе. Но не из-за твоих идеалов или твоих речей о свободе. Из-за нашей дружбы.

— Во-первых, вандализм — это то, что ты говоришь, — обиделась Никс на то, что её граффити Диззи назвала вандализмом, — а во-вторых, насколько это рационально? — спросила Никс с ухмылкой.

Диззи ничего не ответила.

Соглашаясь с Никс, Диззи в глубине души не воспринимала слишком серьёзно деятельность Никс. Она понимала, что это незаконно, но не верила, что рисунки Никс на стенах могут вызвать какие-то чрезвычайные последствия.

Никс уже представляла, как их союз станет символом того, что философия протеста может быть разной, но цель может быть единой. Как они создадут не просто движение — а философию перемен, где логика и бунт, порядок и хаос, рациональность и интуиция слились воедино.

«Может, именно в этом и есть истина, — думала Диззи, глядя на город, — в единстве противоположностей».

Никс обрадовалась, что Диззи согласилась с ней. Она кинулась подруге на шею, обняла ее и чмокнула в щеку. Диззи села на скамейку и Никс легла ей на колени.

- представь, Диззи, говорила Никс – мы вернем людям огонь в глазах. Они снова буду ходить в музеи, галереи, а там будут висеть мои картины. Нам надо только немного изменить порядок. Я думаю люди себя еще не потеряли, просто быт, сложности жизни… Им просто некогда думать об искусстве, им не до прекрасного, когда они хотят есть и боятся полицию. Но немного исправим ситуацию. Все будет как когда-то давно, арт-площадки, выставки. Никс говорила это лежа на коленях у Диззи глядя в дождливое небо. Диззи улыбалась, слушала Никс и казалось бы специально заставляла себя верить в то, что Никс справится.

- Твоя идея чистая Никс, чистая и хорошая. Но миру сейчас правда не до тебя и не искусства. В этом нет ничего плохого, просто сейчас такое время, оно пройдет. Нам только надо спокойно жить, работать, делать то, что мы можем для того, чтобы стало лучше. Я работаю и работаю хорошо, справляюсь. Мне кажется мой мир не так мрачен как твой. Но я тебя понимаю. Сделаем несколько твоих акций, проявим искусство в массы, да?

- Никс продолжала мечтать лежа на коленях Диззи. – Да! Души людей надо зажечь. Представь разговоры о чем-то созидательном по окраинам и дворам, что люди делятся впечатлениями об увиденных работах, а не о том, что все плохо или что нужно сделать, чтобы не попасться на очередном взломе какой-нибудь системы. Даже вопреки тому, что корпорации пытаются навязать контроль и цензуру цветы будут прорастать сквозь асфальт. Я сделаю для этого все!

Диззи слушала, гладила Никс по голове. Она просто давала подруге возможность помечтать, хотя сама думала, что из этого едва ли что-то выйдет. Но Диззи это было не важно. Момент, который они проживали был наполнен жизнью как никогда. Диззи слушала Никс, Никс погружалась в свои фантазии, они улыбались и тепло того, что в этом мире они ни одни грело их даже в дождливый вечер. Хулиганка и вандал с окраин города лежала в парке на скамейке на коленях аналитика корпорации и мечтала улыбаясь погруженная в эти мечты. Она чувствовала себя живой. Что ее ценят и любят. Что даже несмотря на то, что она не дает покоя городу ночами раскрашивая стены, убегая от полиции ее подруга, аналитик корпорации, которая должна отрицать подход к жизни Никс и саму Никс считать сумасшедшей гладит ее по голове и никогда не оставит одну.

Спустя некоторое время, когда Никс все же замерзла под дождем она встала: — Ладно, Дизз, —произнесла Никс, счастливая и довольная тем, что подруга согласилась помочь. — Мне нужно идти, у меня ещё есть дела по работе и еще я очень замерзла. Давай свяжемся позже и решим, что и как мы будем делать.

— Конечно, Никс, — ответила Диззи. — Будь аккуратнее. Знаю я твои дела. А то не будет никакого протеста и твоих революционных идей. Я к тебе в камеру ходить навещать не буду, мне служба в корпорации не позволит, — пошутила Диззи.

— Да ну тебя, Дизз, — отмахнулась Никс и стала уходить.

Она двигалась спокойно и решительно — в бар Берга, просить доступ в тоннели.

Диззи горячо любила свою подругу. Она ни один раз слышала от родителей, что Никс плохо влияет на Диззи, но пропускала это мимо ушей. С самой школы они дружили и Диззи знала Никс лучше всех. А будучи аналитиком она прекрасно понимала почему Никс делает то, что делает. Она никогда не теряла связи с Никс, всегда была в курсе ее дел. Но Диззи знала, что ее привязанность к Никс не односторонняя, и что Никс не задавая лишних вопросов пойдет за Диззи в огонь. Но Диззи с ее аналитическим умом никогда не доводила ситуации до «огня». Там, где Никс была способна решить любую проблему, Диззи просто не позволяла этой проблеме произойти.

Никс шла в бар Берга с таким теплом внутри, что казалось дождь попадая на ее горячую кожу испарялся. Поддержка Диззи была для нее той опорой, которая позволяла не просто не опустить рука, а верить, что Никс может все. Как порой важно, чтобы нас поддерживали. Знать, что есть близкий человек, понимающий и разделяющий то, что тобой движет. Пусть он может быть не согласен, пусть думает, что ты сошел с ума, но никогда не отвернется. Никс думала об этом и была благодарна миру за то, что у нее есть Диззи.

Берг в баре занимался обычным для него делом: отслеживал успехи проведённых операций, планировал новые, математически оценивал исход и выгоду того или иного мероприятия.

Когда-то давно, в прошлой жизни, Берг был преподавателем социологии в школе, где училась Никс. Он знал её с детства. У Берга была семья: жена и подрастающий сын, который был на пару лет младше Никс.