Голограмма разбитых окон

И теперь она искала ответы. Последние события заставили её задуматься. После нападения она начала медленно понимать, что мир не чёрно‑белый. Каждый здесь выживает как может, и иногда приходится делать выбор между идеалами и реальностью.

Она вчера говорила Бергу: «Не надо отвечать злом на зло». Но сейчас ей страшно, и очень больно, а на тумбочке лежит пистолет, и в следующий раз он может помочь ей больше не бояться так сильно, защитить от боли.

Она вспомнила слова Берга о том, как они пытались изменить город и политику мирным путём. Вспомнила, как сама рисует граффити и верит, что искусство способно изменить сознание людей. Но теперь понимала — одного искусства, кажется, недостаточно.

Сейчас её руки дрожали, но не от страха — от внутренней борьбы. От диссонанса, который она не могла перебороть в себе. Она больше не могла отрицать очевидное: иногда приходится защищаться, иногда приходится идти на компромиссы и перестраивать убеждения, когда мир буквально говорит тебе «твоя картина мира не полная, я сделаю ее богаче». Расширяя опыт, узнавая о мире больше, приходятся делать новые выводы. Нельзя жить старыми убеждениями и игнорировать новый опыт. Город буквально ножом под ребра загнал в Никс новые знания о структуре общества и ее в нем месте.

Она больше не верила в абсолютное добро или зло, но знала одно — насилие все еще не должно становиться единственным инструментом борьбы.

В этот самый момент Никс проходила внутренний путь от идеализма к пониманию сложности мира. Она думала, что Берг во вчерашнем разговоре был прав.

«Может ли революция быть без крови?» — этот вопрос терзал её душу с тех пор, как она впервые столкнулась с жестокостью системы. Граффити казались уже слишком слабым оружием против танков и дронов, но и поднять оружие против людей она не могла. Но… В памяти всплыли слова Берга о тщетности мирных протестов. Он видел, как демонстрации разгонялись, как людей арестовывали за попытки изменить мир через диалог. А она? Разве её граффити не были той же попыткой диалога, только на языке красок и символов?

Она понимала, что мир не изменится, пока люди не перестанут бояться. Но как заставить их действовать, не толкнув случайно к насилию? Ведь к нему всегда проще всего толкнуть напуганных и отчаявшихся людей.

«Мы все делаем выбор каждый день», — думала Никс. Выбор между страхом и действием, между насилием и убеждением, между идеалами и реальностью.

Пытаясь остановить эти мысли хоть на минуту Никс включила монитор. Хакерские новости замелькали на экране, восполняя пробелы минувшей ночи. В углу экрана мигало уведомление: «Голографическое послание в «Ковчеге» появилось ночью. Рядом со знаком банды «Стелс» снова было написано: «NIX». «Она не исчезла, она с нами, она ещё дышит вместе с нашим городом, напоминая нам, что мы ещё живы».

Никс увеличила изображение и улыбнулась.

— Умница, Никс, — пробормотала она себе под нос, сама не зная, что повторила слова Берга.

Она повторяла про себя снова и снова одни и те же мысли, облечённые в разные слова и разные формы. Но все они звучали об одном: выбор — это не чёрное или белое, а множество оттенков. Насилие — не решение, но иногда необходимость. Идеалы остаются идеалами, но реальность требует компромиссов.

В это самое время где‑то в сердце окраин Берг укреплял свои позиции. Он отдавал приказы о продолжении захвата района «Ковчег». Бойцы банды зачищали то, что осталось от вражеской группировки и не попало под арест корпораций в прошлый рейд. После взятия района началась активная поставка контрабанды через незафиксированные тоннели метро. Берг предвкушал прибыль и укрепление влияния благодаря контролю над подземными путями.

Никс же лечилась дома. Она чувствовала себя комфортно на окраине, но сегодня стены, прежде хранившие тепло, казались частью огромной машины — системы, созданной корпорациями. Мысли Никс кружились вокруг того, что на улицах каждый шаг, каждый вздох фиксировался невидимыми камерами. Это бесило, душило.

Никс лечила ранение, и сходила с ума дома в четырех стенах от собственного бессилия и тоски. Мысли меняли друг друга как она меняла кэпы баллончиков рисуя граффити. Новые темы для размышлений сменяли старые так внезапно, что Никс всерьез начала переживать за свою уравновешенность. Но вскоре она поняла, что видимо это жар от пореза и ей нужно лечиться с большей заботой о себе.

Она вдруг осознала, что не помнила мира до корпоративного «порядка», не знала, как можно жить иначе. Но то, что видела вокруг, вызывало глухую ярость: страдания соседей, аресты за малейшее неповиновение, бунты, гасимые как спички, или лампочки, в которые попали уличные хулиганы, кидая в них камни. Повсеместная слежка и вовсе превратила город в тюрьму, где даже воздух был пропитан страхом. Больше всего как художника её душила, как ей казалось почти физически, цензура. Запрет рисовать то, что она хотела. Каждый рисунок, который она рисовала вкладывая в него свой смысл мог быть извращен в смысловом отношении, а Никс отправлена в тюрьму. Гарантии не было. Мера, по которой можно было оценить, что попадет под цензуру, а что нет была размыта. Никс наполняла безумная злость от того, что она не могла творить так, как нравилось ей. А ведь сначала, когда она только мечтала стать художником не было в ее мыслях ничего протестного. Рисунки и первые картины и граффити были прекрасны. Но цензура сказала – есть признаки протеста! И однажды Никс с ней согласилась. «Есть. И я покажу вам насколько».

Пока Никс восстанавливалась дома, залечивая рану и приводя себя в порядок, шли недели, потом прошёл месяц. Мысли её кипели в голове, превращаясь во что‑то страшное, во что-то что пугало даже ее. Они обретали новую и непривычную форму, одни ее старые убеждения разрушались, другие крепли, иногда и вовсе образовывались новые.

Эта передышка, этот вынужденный отдых позволил ей перестать бежать. Остановиться и разобрать по полкам накопившийся в голове беспорядок. Не покидая квартиры, она заполнила блокнот множеством эскизов — от красивых метафор и эффектных пейзажей до радикальных призывов. «No name. No past. Only revolution» — звучал один из её новых лозунгов со страницы блокнота. Всё это время она размышляла о своём месте в мире и смысле того, что делает.

Всё время, что Никс была дома, она общалась по телефону с подругой, которую зовут Диззи. Это общение помогло ей не сойти с ума окончательно. Никс и Диззи давно не виделись, но часто созванивались и поддерживали друг друга по телефону. Диззи прекрасно знала, чем занимается Никс, и следила за её «успехами» через закрытые каналы. Вот и сейчас Никс решила позвонить подруге.

— Алло, Диззи? Привет, ты меня слышишь? —прошептала Никс в наушник.

— Слышу, Никс. Как ты себя чувствуешь? — раздался в ответ спокойный голос подруги.

— Знаешь, — сказала Никс, — сегодня что‑то другое. Целый день беспокойные мысли. Схожу с ума от тоски, а тоска как будто специально дает такую пищу для размышлений, что лучше тебе даже не знать.

— Я это чувствую, — ответила Диззи. — Твои показатели стабильны, но эмоциональный фон… Даже по голосу мрачный. Как тень. А ты же не тень, верно, подруга?

Никс улыбнулась. Даже в такой момент Диззи оставалась собой — анализировала, просчитывала, но и заставила улыбнуться.

— Диззи, слушай, я тут подумала… Может, посмотрим что‑нибудь вместе? У тебя же есть доступ к старым фильмам, помнишь, как мы раньше… — голос Никс звучал немного устало, но с ноткой надежды – смотрели раньше. Я просто все удалила. Как-то такое настроение было, обновить все. Вот я куч старого удалила, а нового еще не успела загрузить. Вот пока пустота.

— Не переживай главное – ответила Диззи - Заполниться твоя пустота. Время нужно. Ты же покупаешь новый гаджет пустым, но он все равно потом заполнятся событиями твоей жизни, и даже когда чистишь память, все равно заполняется новыми, верно?

- Мы до сих пор говорим про фильмы – Уточнила Никс.

Конечно! — оживилась Диззи. — У меня как раз есть подборка забавных комедий из старых архивов. Можем устроить виртуальный киновечер.

— А давай! — улыбнулась Никс. — Только без твоих графиков и аналитики, ладно? Просто как раньше, когда мы обсуждали героев и сюжет. А кто это у тебя там пищит на заднем фоне, Диз? — спросила Никс.

— Не обращай внимания, это моя младшая сестра, Миа, помнишь её?

— А, точно, вспомнила, — улыбнулась Никс. — вредина мелкая. И сколько ей уже?

— В прошлом месяце исполнилось 9.

— Ну ладно, скажи приду как-нибудь к вам ребра ей пересчитаю – пошутила Никс - что там по фильму?

— А, фильм! — рассмеялась Диззи. — Лучше расскажи ещё пока я загружаю, как твои эскизы? Нашла что‑то новое для вдохновения?

— Знаешь, — задумчиво произнесла Никс, — пока не до этого. Есть идеи, на планшете сохраняю, но пока не радуют саму меня.

— А давай я подключусь к твоей системе и посмотрю? — предложила Диззи.

— Нет, — покачала головой Никс, хотя Диззи не могла этого видеть. — Пусть это останется пока только для меня.

— Хорошо, — согласилась Диззи. — Но я всё равно горжусь тобой. Даже когда ты просто рисуешь закаты.

— Спасибо, Диззи, — искренне произнесла Никс. — , но я талантливо рисую и закаты, - попыталась пошутить Никс, но тут же сдалась - Знаешь, Диз, иногда мне кажется, что без твоих слов я бы сошла с ума.

— Ну уж нет! — фыркнула Диззи. — Хотя мне кажется, ты уже сошла. Просто иногда нужно дать себе право на отдых.

— Ладно, убедила, — улыбнулась Никс. — Так что там с фильмом? Готовь попкорн, аналитик!

— Уже готовлю! — рассмеялась Диззи.

Подруги включили фильм и провели вечер за просмотром кино, комментируя сюжет друг другу в наушники.

Когда рана наконец затянулась и силы вернулись, Никс встала у окна, глядя на серые, дождливые и такие любимые улицы. Никс закурила и в груди нарастало что‑то горячее, почти неудержимое и это не был вдыхаемый ею дым. Отражение неоновых бликов рекламы мерцало у неё на лице, пролетающие мимо рекламные дроны отсвечивали то жёлтым, то фиолетовым, то красным. Она открыла блокнот: страницы пестрели лозунгами, метафорическими образами, пейзажами, шрифтами граффити, в которых город казался живым существом — больным, израненным, но не сломленным. Каждый рисунок был словом в её молчаливом протесте.

Никс не винила ни Берга, давшего ей опасное задание, ни нападавшего, ударившего ножом в бок. Вину она возлагала на корпорации. Несмотря на разговор с Бергом, где она обвиняла его в том, что люди сами выбрали путь банд, она была убеждена: корпорации принудили их к такой жизни, не оставив выбора.

Ведь люди ломались не сразу. Изменения наступали постепенно. Голод, отсутствие работы и перспектив гасили свет лучшего будущего, свет надежды в людях. Отчаяние толкало в пропасть, где единственным выходом казалось стирание старой морали и установление собственных правил, но не на благо общества, а ради личной выгоды. Ведь когда каждый преследует лишь свои интересы, рвёт этот мир для себя на части, сложно поступать иначе. К этому привыкаешь, когда так делают все вокруг. Это становится новой нормой. Так просто забыть, что значит правильно. И уже добродетель, добросовестность и просто хорошее и человеческое отношение казались всем странными. Мир изменился изнутри. Люди стали другими: циничными, голодными, злыми.

В сознании Никс удар ножом нанесла корпорация. Всё, что творили люди — от полицейского произвола до криминального разгула банд, — она ощущала как личные деяния корпорации, изуродовавшей город и извратившей общественную мораль. В Никс поселилось еще одно убеждение. «Корпорации могли привить людям другие ценности. У них достаточно сил для этого. Есть нужные механизмы. Но они намерено превратили общество в загнанное раненое и голодное животное, которое бросается на любого, кто приблизится к нему, потому что боится. Потому что не знает, что может быть иначе.»

Для Никс врагами были не отдельные люди и не безымянные руководители корпораций. Врагом стала система — как явление, как идеология. Людям не помогали понять ценность образования, не помогали понять важность повышения уровня правосознания, людям не прививали мораль и ценности, отличные от эгоистической циничной морали. Не помогали понять ценность развития не только в целях и пределах личной выгоды, а для всего общества. Поэтому её война шла через граффити и голограммы, через искусство. Она должна была проникнуть в души людей для победы в этой войне, которую, видимо, она вела сама с собой. Она избрала идеологическую борьбу — крик через искусство, способное изменить сознание и привести к революции, как она считала. К тому, чтобы люди снова стали видеть прекрасное. Чтобы они снова стали живыми. Они должны были проснуться и понять, что можно иначе. Что не обязательно быть злыми даже когда вокруг все рушится.

После долгого перерыва Никс хотела создать что‑то яркое, глобальное, особенное. Вынужденная передышка и рефлексия дали ей внутреннюю энергию — словно искра упала на сухую траву, и пламя решимости вспыхнуло, толкая к действию.

«Мое искусство — это оружие», — думала Никс, собирая рюкзак. Она сверилась с картами, упаковала проектор. Настало время дерзкого граффити — не на окраине, а в элитном корпоративном районе, куда можно было попасть через тоннели Берга.

Рисовать там было опасно. За поимку грозило тюремное заключение, а полиция и вовсе могла открыть огонь на поражение. Корпорации считали граффити на окраинах вандализмом, а в корпоративных районах — вызовом строю.

Стоя напротив зеркала, Никс надела чёрный парик, любимые синие неоновые линзы, кожаную куртку и чёрные штаны с плотными резинками на голенях. На ноги — чёрные беговые кроссовки, украденные когда‑то из лавки в чужом районе. Накинув капюшон, она вышла на улицу, закурила и выпустила дым в небо. Посмотрев в карманное зеркальце, она сняла чёрный парик, расправила свои зелёные волосы, бросила парик в воду и пошла дальше.

На этот раз она шла не переулками, скрываясь от камер, а по центральным улицам, не обращая внимания на прохожих. Люди казались ей неодушевлёнными тенями города, призраками. Никс шла к подруге, к Диззи, которая работала на корпорацию и была в ней аналитиком. Никс не стала предупреждать Диззи, что придёт к ней, как вдруг:

— Никс! — голос Диззи прозвучал тепло и немного взволнованно.

Никс едва не подпрыгнула от неожиданности и остановилась, вглядываясь в девушку не сразу ее узнав.

Подруги не теряли связи по телефону, но много лет не виделись, потому что их пути разошлись ещё во времена школы. Та почти не изменилась — те же светло‑карие глаза за очками, та же лёгкая улыбка, которая, казалось, была уже особенностью её выражения лица, светлые послушные волосы. Диззи была немного похожа на Никс острыми чертами лица, но её взгляд был иным, возможно, из‑за ровных бровей, лишавших её взгляд дерзости, но придававших нотку высокомерия.

Диззи была выше Никс почти на голову, аристократически стройная, всегда идеально держала осанку. Её взгляд мог показаться слегка надменным из‑за ощущения интеллектуального превосходства, но это была только иллюзия. Диззи была невероятно доброй и эмпатичной. Она предпочитала строгие стили в одежде: плащи, пальто, блузки и длинные юбки. Дресс‑код работы в корпорации так въелся в голову Диззи, что она уже не представляла себя выглядящей иначе.

Часто она во время работы собирала длинные волосы в аккуратный хвост, но сейчас они были распущены и прямые и гладкие ложились на плечи. Диззи сохранила свой стиль, который почти не менялся с юности. В ней было что‑то располагающее с первого взгляда — спокойное достоинство. Манера держаться выдавала в ней человека, привыкшего к офисной среде: прямая осанка, аккуратные жесты, привычка поправлять очки, когда она о чём‑то глубоко задумывалась. Даже в неформальной обстановке она сохраняла определённый этикет в общении.

Внешнее спокойствие Диззи не было маской — это была её естественная реакция на мир. В моменты сильного волнения она машинально поправляла волосы или протирала стёкла очков, но никогда не теряла самообладания.

В ней не было ярких черт, которые сразу приковывали внимание, но именно эта сдержанная внутренняя сила делали ее образ запоминающимся.

— Диззи! — Никс обняла подругу. — А я как раз к тебе шла. Сколько можно созваниваться и так долго не видеться, хотя живём в одном городе!

Они присели на влажный парапет, укрывшись от дождя старым плащом Диззи.

— Знаешь, а ты права, — ответила Диззи, поправляя очки, — иногда я жалею, что мы разошлись по разным дорогам, было весело в школе.

— А я нет, — честно ответила Никс. — Каждый выбрал свой путь. И, кажется, мы обе счастливы в своём выборе, но в школе и правда было весело. — Никс закурила.

— Не уверена насчёт счастья, — усмехнулась Диззи. — Но я точно нашла своё место. Работаю аналитиком в корпорации, помогаю оптимизировать системы. У меня это хорошо получается, и, главное, я вижу, что это помогает. Не где‑то там, а уже здесь и сейчас.

— По телефону ты об этом не говорила, — удивилась Никс. — Я и не знала, что ты в корпорации. Это неплохо, но я бы дважды думала, что обсуждаю с тобой по телефону, — пошутила Никс, но в шутке была и доля правды. — И что, чувствуешь, что меняешь мир к лучшему? — В голосе Никс прозвучала лёгкая ирония.

— Не весь мир, конечно, — призналась Диззи. — Но делаю жизнь конкретных людей удобнее. Причём, в отличие от некоторых, всё официально. А ты… Твои граффити до сих пор вдохновляют людей?

— Вдохновляют или злят? — хмыкнула Никс. — Ты же знаешь, Диз, у меня на эти вещи свой взгляд. Я прекрасно понимаю, что ты можешь думать, что я не очень умная и зря трачу жизнь, не нашла работу, не строю карьеру. Но это моё.

— И злят, и вдохновляют. И то, и другое. Но главное — заставляют думать. Ну или раньше заставляли. Я ведь тоже есть в соцсетях, вижу твои теги по городу. И вообще, как‑то ты странно заговорила. Никогда я так не думала. Ты на своей волне, и это твоё право. А помнишь, как мы мечтали изменить мир искусством? Точнее, ты мечтала и втянула меня в эту мечту, — решила сменить тему Диззи.

— Помню. Только теперь понимаю, что искусство — это не только краски и холст. Это какая‑то энергия, понимаешь? Это крик, вызов. Это проекция в этот мир того, чего ему не хватает, — с воодушевлением заговорила Никс.

— Это, я думаю, верно, — согласилась Диззи. — Мне нравится, как у тебя горят глаза, когда ты говоришь об искусстве. Но для меня искусство — это скорее защита, а не оружие. Способно ли оно поменять мир — это сложный вопрос. Мир могут поменять люди, а нынешние люди далеки от искусства… Так что скорее нет, чем да в нынешних реалиях. Для меня искусство — это возможность прикоснуться к прошлому. Это возможность путешествовать по истории, культуре. Но, повторюсь, в моих глазах искусство — это что‑то прекрасное, оно про любовь, а не про протесты.

— И иногда, — продолжила Диззи, — достаточно просто оптимизировать очередь в больнице, чтобы спасти чью‑то жизнь. Вот этими вещами я и занимаюсь. Решаю проблемки, сложности. Между нами говоря, я очень собой довольна в этой должности.

— Это заслуживает уважения, Диз. «Ты права», —сказала Никс. — Жаль, что не все в корпорации такие, как ты, и занимают свои должности, чтобы действительно делать то, ради чего эти должности и создавались. Но вот я… Иногда нужно громко кричать о проблемах, чтобы их заметили, понимаешь?

Они замолчали, наблюдая за каплями дождя, стекающими по стеклу. Их разговор выглядел будто спор, кто лучше делает для города добрые дела.

— Знаешь, — нарушила молчание Никс, — я думаю, что мы обе правы по‑своему.

— Именно, — кивнула Диззи. — Просто мы выбрали разные инструменты для одной цели.

— И что теперь? — спросила Никс. — Продолжим спорить, кто из нас «правильнее»?

— Нет, — улыбнулась Диззи. — Просто будем помнить, что даже в этом безумном мире есть место и для аналитики, и для «протеста» - сделала Диззи жест кавычек пальцами.

— Красиво сказала, тут не поспоришь. Ну и для нашей дружбы место, раз уж заговорили о высоком, — добавила Никс, протягивая руку.

— И для дружбы, — согласилась Диззи, пожимая её.

Вдруг Никс замерла, будто бы вслушиваясь в пустоту.

— Ты знаешь, Диззи, мне сейчас знакомый в наушник сообщает, что у нас патрули ушли из района. Такое хорошее время, чтобы подработать немного и разрисовать пару стен. Я побегу минут через 20.

Дождь постепенно стихал, словно давая им время на разговор. Две подруги, выбравшие разные пути, сидели на мокром парапете и понимали: их дружба крепче идеологии.

— Может, как‑нибудь встретимся ещё, посидим, поболтаем? Нам надо больше видеться. Я скучаю, — призналась Диззи.

— Обязательно, — кивнула Никс. — Только не здесь и не сейчас и я по тебе скучаю сильнее. Поверь мне.

Они обсудили прошлое, вспомнили смешные истории из детства, рассмеялись, и каждая пошла своей дорогой: одна — в мир цифр и алгоритмов, другая — в мир красок и протеста. Но обе знали: их дружба осталась прежней, несмотря на некоторые различия.

Никс по дороге домой вспомнила, как в школьные времена стояла у окна, рисуя что‑то в блокноте, пока Диззи корпела над очередным уравнением.

— Слушай, — Никс резко повернулась к подруге, — у меня есть идея!

— Опять что‑то безумное? — Диззи подняла бровь, не отрываясь от тетради.

— Ещё безумнее, чем обычно! — Никс заговорщически подмигнула. — Помнишь старый склад за школой?

— Тот, где директор запретил появляться, потому что он может рухнуть нам на голову?

— Именно! — Никс уже представляла, как будет там рисовать. — Можем устроить там секретную выставку.

— И как ты себе это представляешь? — Диззи отложила ручку. — Директор нас прибьёт.

— А мы сделаем так, чтобы не прибил. Ты же можешь что‑то придумать, верно?

Следующие два дня подруги разрабатывали операцию «Секретная галерея». Никс занималась маскировкой и поиском материалов, а Диззи просчитывала графики патрулей охранников и системы безопасности.

— Готова? — шёпотом спросила Никс, когда стемнело.

— Почти, — Диззи сверилась с данными на планшете. — Через три минуты охранник сменит позицию.

Они пробрались на склад через вентиляцию, которую нашла Никс. Помещение было огромным, заваленным старым школьным оборудованием.

— Вау! — Диззи огляделась. — Здесь можно создать что-то невероятное.

Никс уже доставала баллончики с краской, кисти, маркеры.

— Начнём с центрального зала. Ты занимаешься освещением, а я — оформлением.

Три ночи подряд они превращали заброшенный склад в произведение арт-искусства. Диззи создала систему подсветки, которая меняла цвета в такт рисункам Никс.

— Знаешь, — сказала Диззи, глядя на законченную работу, — ты права. Иногда нужно нарушать правила, чтобы создать что-то по-настоящему особенное. Получилось просто волшебно!

— А ты права в том, — ответила Никс, — что без плана это просто хаос.

Вспомнив эту историю, Никс погрузилась в размышления. «Как же мы вообще подружились? — думала она. — Она воплощение порядка и логики, а я… всё это не люблю. Наверное, именно поэтому наша дружба и работает».

В ней столько прагматизма, - шла Никс размышляя и пиная воздух, - что иногда хочется встряхнуть её как следует. «Система не терпит анархистов», — говорит она. А я думаю: да пусть терпит! – пнула Никс старую жестяную банку и продолжила - Не она первая, не она последняя, — продолжала размышлять Никс, шагая и разговаривая сама с собой.

«Смешно. Как будто жизнь — это уравнение с одним правильным ответом. А я знаю, что правильных ответов миллион!»

«Интересно, — продолжила Никс мысль уже в своей голове, не говоря вслух, — что она никогда не пытается меня изменить. Просто принимает такой, какая я есть. Наверное, это и есть настоящая дружба — когда можешь не разделять взгляды человека, но уважать его выбор».

Их встреча не прошла незаметной и для памяти Диззи. Она слышала из новостей о том, что происходит. Диззи следила за делами Никс и переживала за неё. Она знала, что не могла ей помочь. Она слишком хорошо знала Никс, чтобы понять, что бесполезно отговаривать её от того, что она задумала.

Диззи часто вспоминала подругу. Вот и сейчас, после встречи, она думала: «Смотрю я иногда на Никс: как же она до сих пор не угодила за решётку? Её импульсивность граничит с безумием, а её «протесты» — с самоубийством. Но в этом и есть её суть — чистая, неприкрытая, настоящая – Диззи улыбнулась сама себе и продолжила – все же люблю эту чертовку. Каждый раз удивляюсь, как ей удаётся выходить сухой из воды. Может, потому что она не думает о последствиях?

И ведь рискует всем — свободой, жизнью, будущим. Но каждый раз, когда пытаюсь её отговорить, понимаю — это бесполезно. Её нельзя переубедить, нельзя заставить мыслить рационально. И, наверное, это правильно.

Её бунт не просто протест — это образ жизни, философия существования.

Иногда мне кажется, что она живёт в параллельной реальности, где правила не имеют значения. Где граффити важнее диплома, а протест — ценнее стабильности. И я не могу её за это винить».