Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 2

Она произнесла это без всякого умысла, но моё сердце испуганно пропустило удар.

Перед глазами тут же вспыхнули вчерашние сцены в потайной комнате Храма Благовонных Теней. Обрывки безумных, порочных воспоминаний хлынули неудержимым потоком, заставив мои щёки болезненно вспыхнуть.

В те долгие три года, что я провела пленницей в Регентском Дворце в своей прошлой жизни, всё было иначе. Тогда я изо всех сил пыталась угодить Каллуму Рейну, а он лишь снисходительно принимал мою покорность. Изредка, пребывая в добром расположении духа, он терпеливо дразнил меня, пока краска стыда не заливала моё лицо. Но то, что случилось вчера… было совершенно другим.

В чём же крылось отличие? Я не могла облечь это в слова.

Я знала лишь одно: когда мы вчера возвращались по длинной тропе, я физически не могла заставить себя взглянуть на потемневший, влажный подол его чёрного плаща. К счастью, ливень разыгрался вовремя — косые струи воды насквозь промочили нашу одежду, избавив нас от любых подозрений со стороны слуг.

Каллум предупредил, что эта ядовитая «Пыльца Слепого Искушения» вспыхнет во мне ещё раз. Первые два приступа едва не стоили мне жизни. Каким окажется третий? Неужели мне снова придётся самой искать встречи с ним и бросаться в его опасные объятия?

Пробыв запертой в золотой клетке птицей целых три года в прошлой жизни, теперь я отчаянно дорожила своей свободой. И дело было вовсе не в предрассудках светского общества Остерии. Я просто категорически отказывалась безвольно подчиниться действию яда и повторить свой прежний, полный унижений путь. В прошлой жизни я торговала своей красотой из чистой необходимости, чтобы спасти семью. Но в этой жизни… кем мы стали друг для друга в этой туманной, двусмысленной близости?

Оборвав тяжёлые мысли, я строго произнесла: — Марта, пойди и приготовь для меня отвары, которые снимают жар, выводят сырость и очищают кровь от токсинов. Чем больше, тем лучше.

Марта застыла с гребнем в руках и удивлённо захлопала ресницами: — Госпожа, вы неважно себя чувствуете? Любое лекарство — это тоже своего рода яд, нельзя пить его без разбора.

— Погода в столице стоит душная, и у меня на душе неспокойно. Мне нужно остудить кровь, — поспешно соткала я ложь. Я не знала истинного противоядия, но любое средство казалось лучше бездействия.

Служанка отложила гребень и ушла, но вернулась быстрее, чем успела бы остыть чашка чая.

— Госпожа, приехала младшая госпожа из семейства Торн. Умоляет о встрече.

Марта замялась, ожидая распоряжений: — Старшая госпожа Валерия преградила ей путь у самых ворот. Она интересуется: связать ли её и заставить на коленях просить у вас прощения или сразу содрать с неё шкуру живьём?

Лиана Торн?

Мой взгляд мгновенно похолодел. Я ещё не успела нанести ответный удар, а эта гадина сама приползла к моему порогу.

У главного входа на ступенях грозно восседала моя сестра, вонзив обнажённый клинок прямо в землю перед собой. За её спиной застыли два ряда гвардейцев: одни держали руки на эфесах мечей, другие перебирали в руках толстые верёвки. Лиана Торн, до смерти перепуганная этим зрелищем, смертельно побледнела и выглядела хрупкой, как надломленный тростник. Стоило мне показаться, как её глаза вспыхнули надеждой, и она жалобно пролепетала: — Кузина Элара…

Меня буквально затошнило от этого притворного, приторного голоса.

— Элли, зачем ты вышла? — Валерия тут же поднялась и заслонила меня своим плечом, холодно бросив в сторону гостьи: — Тебе незачем пачкать об неё глаза. Я сама с ней разберусь.

— Сестра, подожди. У меня есть к ней пара вопросов, — спокойно ответила я.

Мы прошли в садовый павильон у воды. Я царственно опустилась на каменную скамью, даже не подумав предложить Лиане сесть. Она неловко замерла в стороне, комкая пальцы: — Кузина Элара, я знаю, что между нами возникло ужасное недоразумение…

— Недоразумение? — я смерила её ледяным взглядом. — Во время весенней охоты лошади всех благородных домов были отравлены и взбесились. И только ты со своим братом Варкасом, так жаждавшие победы, чудесным образом не пострадали. Это тоже недоразумение?

Лиана открыла было рот, чтобы оправдаться, но я отсекла любую попытку: — На приёме в честь дня рождения принцессы Изабель, несмотря на всю мою осторожность, я всё равно потеряла сознание и очнулась в руках Варкаса Торна. И это ты тоже назовёшь случайностью?

— Это всё дворцовая служанка! Она перепутала нас и вывела тебя из поместья принцессы! Я к этому непричастна! — из глаз Лианы брызнули слёзы. — В итоге я сама пострадала вместо тебя… Кронпринц Даэн сотворил со мной… Я ведь тоже жертва! Как ты можешь винить меня, кузина?

Слушая, как виртуозно она искажает истину, я едва не рассмеялась вслух от презрения. Я искренне не понимала, как в своей прошлой жизни я могла быть настолько слепой, чтобы считать это ядовитое, двуличное существо своей подругой.

— Ты прекрасно знаешь, что я люблю блюда с жгучим перцем. И ты отлично знала, что на том пиру единственным человеком, от которого я бы не ждала подвоха, был Адриан Август. В тот день во дворце принцессы я видела, как ты непринуждённо и долго беседовала с ним.

Я медленно поднялась, возвышаясь над ней, и заглянула в её полные страха глаза: — Мне сказать яснее? Маринованные сливы с солью и перцем, которые Адриан всегда носит с собой, были подменены тобой именно во время той беседы, верно?

Лиана судорожно затеребила кружевной платок, и на её лице отразился неподдельный ужас пойманного вора. Моя догадка подтвердилась.

После возвращения из дворца принцессы Изабель я долго анализировала случившееся. Принцесса Изабель была искренне взбешена бесчинством Кронпринца в Храме, а значит, она ничего не знала о планах Даэна и не могла подсыпать мне яд в еду. Единственными, кто имел мотив и возможность действовать, было семейство Торн. На банкете я не прикасалась ни к чему подозрительному, за исключением тех двух слив, которые Адриан заботливо опустил в мой бокал. Теперь пазл сложился: Лиана специально отвлекала Адриана разговорами, пока её сообщники подменяли его припасы.

Точно так же, как и в прошлой жизни…

На тм злосчастном празднике принцессы я почувствовала тот же едва уловимый аромат чая, который когда-то пила в поместье барона Торна в своей прошлой жизни. Мой дядя тогда уже выслуживался перед будущим Безумным Регентом, поставляя ему красивых женщин ради поста министра по налогам и сборам. Семейство Торн утопало в роскоши, так зачем им было угощать меня старым, залежалым чаем четырёхлетней давности? Ответ был прост и страшен: этот резкий аромат идеально маскировал горький привкус редкого яда.

Я горько, самокритично усмехнулась. Как же глупо я вела себя в прошлой жизни! Всю жизнь я панически боялась Каллума, видя в нём единственное чудовище, а в итоге получила удар в спину от тех, кого считала мягкими, беззащитными «благодетелями». Если за всем этим действительно стоял дом Торнов, я сотру их в порошок!

Лиана, внимательно ловившая каждое изменение на моём лице, в панике запричитала: — Это всё Варкас! Это он всё устроил! Я думала, он просто хочет проучить тебя, я не знала о его грязных намерениях…

Видя мою ледяную, безжалостную улыбку, Лиана опустила голову, и её слёзы закапали на мраморный пол: — Я знаю, ты мне не веришь. Но меня уже назначили младшей наложницей во Дворец Непорочной Луны. Через два дня я навсегда исчезну за дворцовыми стенами и больше никогда не встану у тебя на пути…

При упоминании своего унизительного статуса «служанки-наложницы» в глазах Лианы на миг блеснула дикая, удушливая злоба. Она сорвалась на хриплый шёпот: — Я пришла сюда не за прощением. Я лишь хочу знать перед тем, как меня запрут в этой золотой тюрьме… Варкас Торн… Как именно он умер?

Даже стоя на краю пропасти, она пыталась выведать правду.

Я посмотрела на неё свысока и равнодушно обронила: — Если он не покончил с собой от грызущей вины, то почему бы тебе самой не спросить его об этом, кузина? На том свете.

Лиана в ужасе затрепетала. Варкас мёртв, а мои слова «спроси его сама» прозвучали как смертный приговор. Я видела, что Лиана понимает, что перед ней стоит совершенно другая Элара — холодная, проницательная, недосягаемая, не та наивная, доверчивая дурочка, которую так легко было обвести вокруг пальца.

Пока она пребывала в ступоре, откуда-то из-за деревьев с тихим свистом прилетел мелкий камень и наотмашь ударил Лиану по лицу.

Она пронзительно взвизгнула, схватившись за окровавленную щеку, и отшатнулась. Следом прилетел второй камень, попав ей по руке. Забыв о своей напускной немощности, Лиана с позором бросилась вон из павильона.

Глядя ей вслед, я почувствовала, как тяжёлая, мрачная туча, терзавшая мою душу с самого утра, наконец рассеялась. На губах заиграла искренняя улыбка.

Спустя мгновение я повернулась в сторону декоративной каменной горки: — Вейн, ты что, ребёнок?

Только один человек в этом мире мог вести себя столь эксцентрично, дерзко и непредсказуемо.

Из-за валунов медленно показался Каллум в чёрных одеждах. Он небрежно шёл по деревянному настилу мостика, поигрывая оставшимися камешками на ладони. Влажный после дождя ветер мягко шевелил его иссиня-чёрные волосы, зачёсанные за уши. Каллум лениво прищурился: — Мне не нравится её лицо. Было бы лучше, если бы на нём красовался уродливый шрам.

Я замерла, поражённая словно громом. Насильно подавленные воспоминания о прошлом с новой силой запульсировали в висках. В прошлой жизни, когда Каллум Рейн безжалостно изуродовал лицо Лианы Торн… неужели он сделал это не из прихоти тирана? Не потому, что презирал её, а потому, что не мог вынести, что эта тварь смеет носить черты лица, отдалённо напоминающие мои?

— О чём это так глубоко задумалась моя госпожа? — Каллум уже вошёл в павильон и теперь пристально, изучающе вглядывался в моё лицо.

Мои губы дрогнули, и я тихо рассмеялась.

Это был чистый, открытый и полный самоиронии смех. Каллум, зажав камешек между пальцами, заворожённо следил за мной своими бездонными, тёмными глазами, пока я ладонью вытирала выступившие от смеха слёзы.

— Я просто подумала о том, какой же непроходимой дурой я была раньше, — я опустилась обратно на каменную скамью и подпёрла подбородок рукой.

Каллум долго смотрел на меня, словно взвешивая мои слова, и наконец едва заметно кивнул: — Действительно, на редкость были глупой. Вам следовало лично перерезать той девке глотку.

Он оставался верен себе: если он кого-то не убивал, значит, как раз шёл это сделать. Но, к моему собственному удивлению, его кровожадность больше не внушала мне прежнего животного страха.

Я покачала головой и, подняв на него глаза, произнесла тихо, но твёрдо: — Смерть — это слишком лёгкое наказание. Я хочу гораздо большего.

Я хотела встать плечом к плечу с этим прекрасным безумцем и вместе уничтожить и дом Торнов, и весь этот прогнивший Дворец Непорочной Луны.

— Почему госпожа так смотрит на меня? — Каллум открыто встретил мой взгляд, а его губы тронула едва заметная, дразнящая усмешка.

В моей голове шёл тектонический сдвиг: прошлое и настоящее сталкивались, а укоренившиеся страхи рушились и переплавлялись во что-то совершенно новое.

— Вейн Трой, когда-то я очень, очень сильно боялась одного человека, — я опустила ресницы и мягко улыбнулась. — Но теперь мне кажется… я начинаю его понимать.

Камешек выскользнул из его пальцев и с сухим стуком покатился по полу. Каллум опасно выгнул бровь.

— Того дикаря? — его глаза сузились, превратившись в два озера из чёрного льда.

— Что? — я не сразу поняла, к чему он клонит.

Каллум процедил сквозь зубы с леденящей ревностью: — Того самого дикаря, которого госпожа сначала боялась, а теперь «понимает»… Не тот ли это подлец, что обучил мою госпожу искусству ублажения собственного тела втайне от всех….?

Прежде чем он успел договорить эту невыносимую пошлость, я вскочила и яростно зажала ладонью его нечестивый рот.

— Какую чепуху ты несёшь?!

Я тут со всей серьёзностью размышляю о том, как помочь ему вернуть законный трон и сокрушить Кронпринца, а этот безумец зациклен исключительно на своей безумной, собственнической ревности к выдуманному сопернику!

Каллум, чей рот оставался плотно закрыт моей ладонью, невинно захлопал глазами. А затем его губы приоткрылись, и он слегка, ощутимо прикусил зубами мою мягкую кожу в наказание. От этого укуса, одновременно болезненного и щекотного, меня прошиб разряд тока. Я резко отдёрнула руку и сердито зыркнула на него.

— На, поешь личи. Их прислали из императорского дворца.

Поскольку в павильоне никого не было, я пододвинула к нему хрустальное блюдо с фруктами, лежавшее на столе, лишь бы заткнуть его кусачий рот. Только сделав это, я испугалась, вспомнив, что у Каллума вряд ли есть приятные воспоминания об императорской семье.

Однако его лицо осталось бесстрастным. Он элегантно взял шёлковый платок со служебного подноса, тщательно вытер пальцы и лишь после этого потянулся за плодом.

Когда он поднял руку, широкий рукав скользнул вниз, и я обомлела: на его левом запястье всё ещё была повязана моя абрикосово-белая шёлковая лента.

— Почему ты до сих пор носишь её? Ну-ка верни! — потребовала я, протягивая руку.

Но Каллум ловко увёл руку назад. Опершись спиной о колонну павильона, он принялся неторопливо очищать личи от кожуры, протянув с ленивой грацией: — Вчера госпожа насквозь промочила мою одежду в Храме. Считайте эту ленту скромной компенсацией за мои неудобства.

Договорив, он зажал своими длинными, аристократичными пальцами полупрозрачную, сочную мякоть плода, намеренно сдавил её, заставив сок брызнуть на пальцы, и только потом отправил в рот. Каллум сладострастно зажмурился, слизывая сладкие капли.

Лёгкий весенний ветерок рябил воду в пруду, но он был не в силах остудить пылающий пожар на моих щёках.

Поняв, что проигрываю этот безмолвный поединок, я отвернулась и раздражённо спросила: — Ты ведь пришёл ко мне по делу. Выкладывай, что у тебя?

Каллум выудил из-за пазухи изящную парчовую коробочку и аккуратно опустил её на каменный стол прямо передо мной. Его пальцы, всё ещё влажные от сладкого сока, многозначительно постучали по крышке, призывая открыть подарок.

— Что это? — я с любопытством взглянула на него.

Открыв коробочку, я обнаружила внутри роскошное перо для письма, покоящееся на подушечке из тёмного бархата. Его наконечник был выкован из матового обсидианового сплава, а само основание — выточено из редкой кости и покрыто багряным лаком с едва заметным, изящным узором из цветов дикой сливы. Тонкие резные линии обвивали рукоять, но по некоторым шероховатостям и едва заметным срезам было видно, что работу выполнял вовсе не придворный ювелир, а новичок, чьи руки ещё не привыкли к столь тонкому ремеслу. Само же опахало пера было соткано из глубоких, иссиня-чёрных перьев, которые переливались на свету колдовским блеском.

Каллум завёл руки за спину, неторопливо перекатывая сочную мякоть личи за щекой: — Я помню, что когда-то случайно сломал любимое перо госпожи. И я обещал, что подарю вам взамен то, что будет в сто крат лучше.

— Ты сделал его сам? — я изо всех сил пыталась сдержать улыбку, готовую сорваться с губ. Одной рукой я подпёрла подбородок, а кончиками пальцев другой руки осторожно провела по пушистому чернильному пучку на самом кончике пера, слегка сжав его.

Этот маленький распределитель чернил, венчающий обсидиановое остриё, был антрацитово-чёрным, упругим и невероятно шелковистым. Это было непохоже ни на жёсткий ворс горного волка, ни на мех благородной овцы — волоски обладали каким-то необъяснимым, прохладным и гладким изяществом.

— Из чего сделан этот пучок? — полюбопытствовала я, поднимая на него глаза.

— Из волос, — невозмутимо отчеканил Каллум.

Мне показалось, что я ослышалась: — Что?

— Из моих собственных волос, — Каллум медленно поднял свои бездонные, пленительные глаза, и в их глубине вспыхнул опасный, фанатичный огонёк. — Разве госпоже так сильно не нравились мои волосы? Я отрезал две пяди, отобрал самые шелковистые, тонкие кончики, вымочил их в специальном составе для упругости и закрепил у основания пера. У меня ушла целая ночь только на то, чтобы отсортировать их один к одному.

***

Каллум Рейн

Налетел резкий порыв ветра, заставив медные колокольчики, подвешенные к карнизам садового павильона, испустить жалобный, тревожный звон.

Я лениво крутил между пальцами гладкую косточку от съеденного личи, не сводя пристального взгляда с Элары. Моя маленькая госпожа застыла, растерянно сжимая в ладони подарок, и на её фарфоровом лице отразилось целое смятение чувств. Я изогнул бровь, наклонив голову набок, и тихо спросил: — Что такое? Моей госпоже не нравится?

Разве здесь могло идти речь о банальном «нравится» или «не нравится»? Любому человеку в Остерии, получившему в дар изящное перо, чей пишущий пучок был собран из настоящих человеческих волос, потребовалось бы время, чтобы прийти в себя.

— Дело вовсе не в этом, — Элара бережно провела подушечками пальцев по багряной лакированной рукояти, и её безупречно белая кожа контрастировала с кровавым узором дикой сливы. Она подняла на меня свои ясные глаза, в которых сквозило мягкое укорительное лукавство: — А что, если в следующий раз я вздумаю похвалить твои прекрасные глаза?

В её голосе послышался страх, смешанный с нежностью, но для меня это была лишь чистая, незамутнённая истина. Я задумался над её словами со всей серьёзностью, смакуя каждую деталь, и неторопливо ответил: — Если госпоже они так угодны, я могу выколоть свои глазные яблоки и преподнести их вам на этом шёлковом платке. В этом нет ничего невозможного.

Я подался вперёд, ловя её испуганный выдох, и добавил с едва заметной улыбкой: — Однако моя госпожа так добросердечна. С чужими глазами слишком много хлопот, они быстро теряют блеск, а я бы не хотел напрасно пугать вас.

— В этом нет ни малейшей необходимости! — поспешно перебила она меня, пытаясь остановить этот опасный, балансирующий на грани безумия разговор. — Волосы после стрижки могут отрасти вновь, но если лишиться глаз или конечностей, это останется уродством на всю жизнь. Любые части человеческого тела выглядят по-настоящему прекрасно лишь тогда, когда человек ещё жив…

Слушая её торопливые, наивные рассуждения, я не выдержал и тихо, хрипло рассмеялся. Звук моего собственного смеха показался мне чужим в этой звенящей тишине павильона. — О, так, значит, моя госпожа предпочитает использовать именно живое тело?

Похоже, по моей вине слово «использовать» приобрело для неё слишком интимный, двусмысленный оттенок. Стоило ему сорваться с моих губ, как её щёки мгновенно залил густой, очаровательный румянец, напомнивший мне рассвет над горой Парящих Облаков.

Элара нахмурилась, глядя на меня с лёгкой, беспомощной укоризной: — Я имею в виду, что ты должен беречь себя. Своё собственное тело.

На этот раз у меня не нашлось сил для колкостей. Весь мой напускной цинизм испарился, стоило мне вглядеться на её трепещущие ресницы. Я смотрел на неё очень долго, заворожённый этой странной, идущей из самого сердца заботой, которой я никогда в жизни не знал. Принял ли я её слова всерьёз? Моё израненное, тёмное сердце впервые затрепетало от странного тепла.

После долгого, наполненного скрытым напряжением молчания, я опустил руку и тихо проговорил: — Напишет ли госпожа для меня что-нибудь этим пером прямо сейчас?

***

Элара Валериус

Было в этом жесте нечто странное, заставлявшее моё сердце трепетать от необъяснимой робости. Мысль о том, чтобы окунуть это перо, к вершине которого были сотканы и привязаны шёлковые, любовно собранные пряди волос Каллума, в густые чёрные чернила, казалась почти кощунственной.

Сделав глубокий вдох, я попыталась вернуть себе прежнее хладнокровие. Рукоять пера была выточена из редкой кости и покрыта багряным лаком с едва заметным, изящным узором из цветов дикой сливы. Я аккуратно опустила обсидиановое остриё в чернильницу, подготавливая всё необходимое для письма.

— И что же ты хочешь, чтобы я написала? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно ровнее.

Каллум заложил правую руку за спину. Его левая рука, всё ещё обёрнутая моей абрикосово-белой шёлковой лентой, мерно и неторопливо двигалась, помогая мне растирать плотный брусок сухих чернил. В его тёмных, бездонных глазах промелькнуло лукавое, колдовское пламя. Очевидно, вспомнив наши вчерашние бесстыдные безумства в тайной комнате храма, он вкрадчиво, бархатным шёпотом произнёс: — «Багрянец сочный на щеках, как спелый плод, и мускуса пьянящий аромат…»

Моя рука дрогнула. Низ пера замер, оставив на белоснежной пергаментной бумаге жирную, некрасивую кляксу с длинным чернильным хвостом.

Щёки обожгло нестерпимым жаром, но я поспешно взяла себя в руки. Смерив этого невыносимого человека строгим взглядом, я попыталась сделать вид, будто совершенно не поняла его явного, порочного намёка: — У этого пера великолепная, чуткая упругость. Его ход идеален для размашистого, стремительного и свободного слога, но оно совершенно не подходит для столь… фривольных и легкомысленных строк.

Я демонстративно проигнорировала его скрытую насмешку. Слегка повернув лакированную костяную рукоять в пальцах, я уверенно вывела на новом листе мудрое изречение из древнего Кодекса Судеб Остерии: «Благородный муж сокрывает свои великие таланты глубоко внутри, безмолвно выжидая предначертанного часа, дабы явить их миру».

***

Каллум Рейн

«Благородный муж»….. Древние манускрипты толковали это двояко: как человека безупречной, высшей добродетели и как законного наследника престола, вынужденного таиться в тени. Каким бы проницательным я себя ни считал, в тот миг я искренне не мог разгадать, какую именно суть моя маленькая госпожа вложила в эти строки. Была ли это тонкая издёвка над моим далеко не святым нравом, или же она заглянула глубже, узрев во мне истинного принца Остерии?

Моя ладонь, сжимающая чернильный брусок, невольно замедлила свой бег. На губах заиграла двусмысленная, едва уловимая усмешка: — Моя госпожа слишком высокого мнения обо мне.

— Моё чутьё меня никогда не подводит. Я редко ошибаюсь в людях, — Элара склонила голову, осторожно подула на свежие чернила, высушивая их, и протянула пергамент мне. На её лице расцвела чистая, обезоруживающе искренняя улыбка: — Спасибо за подарок. Это перо пишет просто великолепно.

Я опустил взор. Медленно подняв руку, я перехватил другой край плотного листа.

Эти размашистые, дерзкие и свободные мазки, выведенные её рукой, казалось, мгновенно запечатлелись на самой сетчатке моих глаз, выжигая там свой след.

Лёгкий весенний ветер вновь скользнул по павильону, пуская мелкую рябь по воде пруда и заставляя шелестеть молодые листья ив.

Внезапно, боковым зрением я уловил мимолётное движение возле лунных ворот за декоративной каменной горкой — там, среди зелени, на мгновение мелькнул подол чьих-то простых, неброских одежд. За нами следили.

***

Лиана Торн

Я не ушла. Сгорая от удушливой ненависти, я украдкой вернулась к садовому павильону. Моим единственным намерением было выведать, как действует «Пыльца Слепого Искушения», терзающая Элару, но судьба подбросила мне куда более грязное и упоительное зрелище.

Сквозь резную листву я видела всё. Когда этот чернокнижник в угольно-чёрных одеждах слегка повернул голову в мою сторону, его леденящий, хищный взор едва не лишил меня чувств. Сердце испуганной птицей забилось о рёбра, и я, охваченная паническим ужасом, бросилась прочь.

Только оказавшись за боковыми воротами Генеральского Поместья, я наконец остановилась, тяжело дыша и содрогаясь всем телом. Но как только утих первый испуг, из самых тёмных глубин моей души хлынула ядовитая, уродливая зависть.

Тот юноша в павильоне был наполовину скрыт каменной колонной, и я не смогла разглядеть его лица. Судя по неброской одежде, он был всего лишь жалким слугой или гвардейцем, и всё же каждое движение Элары, каждая её улыбка и капризно нахмуренные брови выдавали глубокое, порочное доверие. Между ними не было и следа той благопристойной дистанции, которую обязана соблюдать благородная леди!