Под его властью

— Злость вымещаю. — глухо ответил он.

— На кого или что?

— На всё, Камилла. На всю эту чертову ситуацию.

Он шагнул к ней, и она не отступила.

— На то, что я могу тебя потерять.

— Лоренцо, — Камилла подошла ближе, взяла его лицо в ладони. — Ты меня не потеряешь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я уверена.

Он смотрел на неё долгий, тяжёлый взгляд. А потом сделал то, чего она не ожидала.

Лоренцо резко прижал её к стене, вжимая бедрами. Его руки — всё ещё в крови от груши — скользнули под её футболку, сжимая талию, поднимаясь выше.

— Скажи, если я делаю что-то не так, — прорычал он ей в губы. — Я никогда...

— Ты делаешь всё правильно, — перебила она. — Просто не останавливайся.

Он поцеловал её. Жестко, голодно, с привкусом металла от разбитых костяшек. Его язык ворвался в её рот, подчиняя, требуя. Камилла зарылась пальцами в его влажные волосы, притягивая ближе, сжимая сильнее.

Лоренцо не спрашивал разрешения. Его рука скользнула вниз, расстегнула пуговицу на её джинсах, нырнула под ткань.

Её дыхание сбилось, когда его пальцы — длинные, горячие, всё ещё пахнущие кожей груши — нашли то, что искали.

— Боже, Лоренцо... — выдохнула она, запрокидывая голову.

Он молчал. Его пальцы двигались — уверенно, неторопливо, изучающе. Он смотрел на её лицо, ловил каждый стон, каждую дрожь ресниц. А потом вошёл в неё — одним пальцем, потом двумя — медленно, глубоко, заставляя её вцепиться ногтями в его плечи.

— Ты вся мокрая, — прошептал он, и в его голосе был восторг. — Для меня.

— Только для тебя. — выдохнула Камилла, чувствуя, как он двигает пальцами внутри.

Он наклонился и поцеловал её шею — не нежно, а кусая, оставляя следы. Его большой палец надавил на клитор, и она застонала громче, чем планировала.

— Лоренцо, я сейчас...

— Нет, — приказал он. — Не здесь.

Он вытащил пальцы — мокрые, блестящие — и подхватил её под бедра. Она обхватила его ногами, чувствуя, как его эрекция давит сквозь тонкую ткань его спортивных штанов.

Он нёс её по коридору, не обращая внимания, что кто-то может увидеть. Камилла вцепилась в его плечи, кусала его шею, шептала на ухо что-то грязное, чего сама от себя не ожидала.

В его комнате он захлопнул дверь ногой, даже не включил свет — только луна через незашторенное окно.

Он опустил её на кровать, навис сверху. Стянул с неё футболку — резко, почти разрывая. Сам избавился от своих штанов, даже не застеснявшись, что она видит его впервые таким — возбуждённым, нетерпеливым, потерявшим контроль.

— Смотри на меня. — приказал он, разводя её колени.

Она посмотрела. Его глаза в лунном свете горели.

Лоренцо вошёл в неё — резко, глубоко, одним толчком. Камилла вскрикнула, выгибаясь, впиваясь ногтями ему в спину. Это не было нежно. Это было то, чего они оба хотели последние недели — первобытно, жадно, без прикрас.

Он замер на секунду, давая ей привыкнуть, но его дыхание было рваным, мышцы напряжены до предела.

— Всё хорошо? — прохрипел он.

— Лучше, чем хорошо, — выдохнула она. — Двигайся.

Он начал двигаться. Жестко, глубоко, с каждым толчком заставляя её стонать громче.

— Ты моя, — прорычал он, ускоряясь. — Только моя.

— Да... да... — простонала она, чувствуя, как внутри нарастает шторм.

Лоренцо перехватил её за талию, посадил на себя сверху. Она нависла над ним, чувствуя, как глубоко он входит под её весом. Его руки сжимали её бёдра, направляя. Она двигалась сама — быстро, отчаянно, теряя голову.

— Смотри, — прошептал он, — какая ты красивая.

Она не выдержала. Кончила с криком, содрогаясь всем телом. Лоренцо прижал её к себе, перевернул и вошёл снова — теперь сзади, одной рукой сжимая её волосы, другой — её бедро.

Ещё несколько толчков — резких, глубоких, влажных — и он кончил, прижимая её к себе так сильно, что она почти не могла дышать. Его лицо уткнулось в её затылок, и она чувствовала, как бьётся его сердце — в такт её собственному.

Они лежали, сплетённые, тяжело дыша. Лоренцо не отпускал её — только целовал плечи, шею, позвонки.

— Ты в порядке? — прошептал он.

— Я в полном порядке, — ответила Камилла, улыбаясь в подушку. — А ты?

— Я... — он замолчал, подбирая слова. — Я никогда не чувствовал ничего подобного.

Она перевернулась к нему, обхватила его лицо ладонями.

— Это только начало, Лоренцо.

Он поцеловал её — на этот раз мягко, нежно.

— Надеюсь. — сказал он.

Утро вылета.

Они проснулись от солнечного света, пробивавшегося сквозь шторы.

Камилла лежала на животе, раскинувшись поперёк кровати, её волосы разметались по подушке. Лоренцо смотрел на неё несколько минут — на изгиб спины, на родинку у лопатки, на то, как простыня сползла, открывая край ягодицы.

Он не стал её будить. Просто наклонился и поцеловал плечо. Потом ниже — между лопаток. Потом — позвоночник, позвонок за позвонком.

Камилла зашевелилась, не открывая глаз.

— Ты чего? — сонно пробормотала она.

— Ничего, — прошептал он. — Продолжай спать.

Его губы скользнули ниже по спине, к пояснице. Он убрал простыню, оголяя её полностью.

— Лоренцо, у нас самолёт скоро. — она уже проснулась, но не двигалась.

— Успеем. — ответил он, раздвигая её колени коленом.

Он целовал внутреннюю сторону бедра — медленно, смакуя, чувствуя, как её дыхание учащается. Потом — второе бедро. Потом провёл языком по самому чувствительному месту, и она выгнулась, вцепившись в простыню.

— Боже...

— Тише. — сказал он, начиная ласкать языком. Медленно, глубоко, с той сосредоточенностью, с которой он взламывал серверы.

Камилла застонала, прикусывая губу, чтобы не разбудить весь особняк. Его руки сжимали её бёдра, не давая вырваться. Он ел её так, будто это был его последний завтрак.

Она кончила быстро — громко, содрогаясь всем телом, уткнувшись лицом в подушку. Лоренцо поднял голову, облизнул губы и улыбнулся — впервые так открыто, довольно.

— Доброе утро. — сказал он.

— Ты... — она не могла говорить. — Ты сумашедсший.

— Я люблю тебя, — ответил он. — Поэтому да.

Камилла рассмеялась, притянула его за шею и поцеловала — чувствуя на его губах свой собственный вкус.

— Теперь иди в душ, — сказала она. — А то мы точно никуда не улетим.

Лоренцо послушался.

Но у двери обернулся.

— Камилла?

— Мм?

— Когда вернёмся, я хочу, чтобы это было каждое утро.

Она улыбнулась в подушку.

— Договорились.

Тгк: nas_divaa

Глава 21

Москва. Церковь Святого Николая. Полночь.

Московская ночь встретила нас холодом и мелким, нудным дождём. Он начался ещё за час до посадки — когда наш самолёт заходил на посадку во Внуково, иллюминаторы вдруг затянуло серой пеленой. Теперь, спустя два часа, дождь никуда не ушёл. Он моросил равномерно, терпеливо, как будто вся Москва ждала чего-то.

Старая церковь на окраине казалась чёрным силуэтом на фоне тёмного неба — ни ярких огней, ни суетливых прохожих. Только редкие свечи за витратами да чёрные фигуры охраны, замершие у каждого входа. Пять человек у главных ворот, трое у бокового входа, двое патрулируют вдоль ограды. Профессионалы — я сразу узнала их стойку, руки на полусогнутых, головы чуть наклонены для лучшего обзора. Бывшие спецназовцы. Отец не скупился на лучших.

Мы стояли в машине в двух кварталах от церкви — серый микроавтобус без опознавательных знаков, арендованный через три подставные фирмы. Лоренцо сидел впереди, вжавшись в мониторы. Камилла — рядом, её пальцы летали по клавиатуре с такой скоростью, что клавиши издавали непрерывный шелестящий звук.

— Камеры в радиусе километра глушатся, — доложила Камилла, не поднимая головы. — У них там старая система, ещё советская. Я даже не напрягалась.

— Не расслабляйся, — ответил Лоренцо, вчитываясь в бегущие строки кода. — У них есть резервный канал на случай отключения основной сети. Если он запустится, мы узнаем об этом за секунду до того, как вся охрана сбежится к церкви.

— За секунду — достаточно, — усмехнулась Камилла. — Ты же быстрый.

Лоренцо ничего не ответил, но я заметила, как его пальцы на секунду замерли.

Марко и Винченцо вошли внутрь сорок минут назад, под видом священников. Я видела их последний раз, когда они выходили из машины: Марко — в чёрной рясе, надетой поверх бронежилета, с улыбкой, которая совершенно не вязалась с образом смиренного служителя церкви. Винченцо — молчаливый, мрачный, с настоящим старинным крестом на груди, который он купил сегодня днём в антикварной лавке.

— Вы похожи на двух бандитов, которые ограбили монастырь, — сказала я тогда.

— Это называется маскировка, — ответил Марко, поправляя рясу. — Мы вживаемся в роль.

— Ты вживаешься, — буркнул Винченцо. — Я просто делаю свою работу.

И они скрылись в темноте.

Теперь, спустя тридцать минут, Лоренцо получил сигнал.

— Винченцо на позиции. Марко тоже. Внутри чисто — только два служителя, которых они уже... нейтрализовали.

— Убили? — спросила я.

— Отключили. Спят в подсобке. К утру проснутся, — Лоренцо бросил быстрый взгляд на меня. — Марко настоял, чтобы без жертв. Сказал, что даже у мафии есть принципы.

— С каких это пор? — удивилась Камилла.

— С сегодняшних, видимо.

Алессандро сидел рядом со мной на заднем сиденье. Я чувствовала его присутствие каждой клеткой — тяжесть плеча, тепло руки, которую он положил на моё колено. Его пальцы сжимали рукоять пистолета — «Кольт» с глушителем, проверенный, надёжный, как швейцарские часы. Он был в чёрном: чёрная тактическая куртка на молнии, чёрные брюки, перчатки из тонкой кожи, которая скрипела, когда он сжимал кулаки. И чёрная маска лежала в кармане, которую он наденет перед самым выходом.

— «Дед» выехал, — голос Лоренцо в наушнике звучал сухо, по-деловому. — Две машины охраны. Сам в третьей. Через десять минут будет на месте.

— Кто в машинах? — спросил Алессандро.

— Первая — четыре человека, вторая — три, третья — водитель и Смирнов. Без телохранителя внутри. Странно.

— Не странно, — сказала я. — Он никогда не брал охрану к могиле жены. Говорил, что это личное. Даже отец не мог заставить его взять людей внутрь.

— Сентиментальный убийца. — усмехнулся Марко в эфире.

— Самый опасный вид. — ответил Винченцо.

Алессандро повернулся ко мне. В его глазах не было страха — только холодная решимость. Но я знала его достаточно, чтобы увидеть эту крошечную морщинку между бровями. Он волновался. Не за себя.

— Ты готова? — спросил он.

— Не очень, — честно ответила я. — Но это не важно.

Он кивнул. Мы вышли из машины.

Сырой воздух ударил в лицо. Дождь не прекращался ни на минуту — он забивался под воротник куртки, стекал по щекам, смешиваясь с потом. Мы шли быстро, но без суеты, держась теней. Дворы, арки, заборы — Лоренцо проложил маршрут так, чтобы мы ни разу не попали в поле зрения камер или случайных прохожих. Асфальт блестел под ногами, отражая редкие фонари. Пожухлые листья прилипали к подошвам ботинок.

Запах церкви мы почувствовали за квартал — ладан, старый воск, что-то сладкое и чуть приторное. В детстве этот запах меня пугал. Он ассоциировался с похоронами, с чёрными платками женщин, с холодными губами покойников, которых я видела слишком много.

Теперь он просто был. Ничего не значил.

Чёрный вход оказался зарешёченной дверью в северной стене. Марко ждал нас с внутренней стороны — я услышала, как лязгнул засов, и дверь приоткрылась.

— Чисто.— прошептал он.

Мы скользнули внутрь. Темнота ударила по глазам — после уличных фонарей здесь казалось, что нас закопали заживо. Но через несколько секунд глаза привыкли. Свечи. Их было много — десятки, сотни. Они горели у каждого образа, у каждой иконы, отбрасывая дрожащие золотистые блики на сводчатые потолки. Я не была религиозной, но здесь, в этой тишине, под этими сводами, чувствовала себя чужой. Непрошенной.

— Займите позиции. — голос Алессандро был едва слышен.

Я встала за колонной у южной стены. Отсюда был виден весь придел — и иконостас, и центральный проход, и дверь, через которую должен был войти Смирнов. Мои руки лежали на «Беретте», подарок Алессандро.

Алессандро замер у алтаря, в тени огромного распятия. Отсюда до входа — двадцать метров, секундный бросок. Марко и Винченцо спрятались у бокового входа, перекрывая пути отхода. Четверо — против двадцати. Но двадцать — снаружи. Внутри — только мы.

Время тянулось мучительно медленно. Я слышала своё дыхание, стук сердца, который отдавался в висках. Слышала, как потрескивали свечи.

И потом — шаги.

Сначала скрип гравия под колёсами машин. Потом хлопки дверей, приглушённые голоса. Потом — звук шагов по каменным плитам паперти. Кто-то один. Тяжёлый, неторопливый, с металлическим цокотом — трость.

Дверь скрипнула.

Николай «Дед» Смирнов вошёл медленно, как будто у него была вечность. На нём было старое, поношенное пальто — серое, в крупную клетку, и чёрные ботинки, начищенные до блеска. Трость с волчьей головой — тяжёлая, с резным набалдашником, который, я знала, скрывал клинок. Он никогда не расставался с этим оружием. Даже в церкви.

Телохранители остались у входа — двое, здоровых, плечистых, с руками на кобурах. Они не вошли, но и не ушли. Застыли по бокам двери, прикрывая хозяина со спины.

Смирнов перекрестился — широко, истово, как настоящий верующий. Опустился на колени перед иконой Николая Чудотворца. Постоял так несколько секунд. Потом достал из кармана пальто маленькую иконку — потемневшую от времени — и поцеловал её.

— Упокой, Господи, душу рабы Твоей Екатерины, — прошептал он. — Прости ей грехи вольные и невольные...

Я замерла. Екатерина — так звали его жену. Ту, которую он похоронил двадцать лет назад и к которой приходил каждый месяц.

Марко в наушнике тихо спросил:

— Ждём?

— Ждём. — ответил Алессандро.

Мы ждали, пока он закончит молитву. И тогда Алессандро шагнул из тени.

— Николай Смирнов. — тихо сказал он.

Старик замер. Не обернулся.

— Я знал, что вы придёте, — голос «Деда» был спокойным, почти равнодушным. Как будто он ждал этого разговора годами. — Вопрос был только в дне.

— Тогда ты знаешь, зачем мы здесь.

— Догадываюсь.

Смирнов медленно развернулся. Сначала его лицо было в тени — только водянистые глаза блестели в свете свечей. Потом он вышел на свет, и я увидела каждую морщину, каждый шрам, каждый седой волос.

Он был стар. Очень стар. Но опасен — как старая, ржавая ловушка, которая всё ещё может захлопнуться.

Его взгляд скользнул по Алессандро — изучил, оценил. Потом — по Марко и Винченцо, замершим у бокового входа. И остановился на мне.

— Милена Волкова, — он покачал головой. — Ты так похожа на мать. Так же смотришь — исподлобья, как зверёк, загнанный в угол. Но мать, по крайней мере, умела ждать. А ты... ты торопишься.

— Не смей говорить о ней. — прошипела я, выходя из-за колонны. Моя рука сжала пистолет так, что побелели костяшки.

— Почему? — Смирнов усмехнулся, обнажая жёлтые, редкие зубы. — Её уже нет. Как и твоего отца скоро не будет. Ты пришла добить старика? Думаешь, это остановит Виктория?

— Это ослабит его, — ответил Алессандро, подходя ближе. — А дальше — дело техники.

Смирнов перевёл взгляд на него. Долго смотрел. Потом спросил:

— Ты любишь её? Эту девчонку?

Алессандро не ответил. Но его рука, лежавшая на пистолете, чуть дрогнула.

— Любишь, — понял Смирнов. — Я вижу. У тебя такие же глаза, как были у Виктория. Когда он смотрела на её мать. До того, как почувствовал её истинную силу. До того, как убил.

— Я не её отец. — холодно сказал Алессандро.

— Ты прав, — кивнул Смирнов. — Ты лучше. Но это не спасёт тебя. Викторий не прощает потерь. Ты убил Егорова. Убьёшь меня. Он найдёт тебя. Где бы ты ни спрятался. Кого бы ты ни любил.

— Пусть попробует. — сказал Алессандро.

Он шагнул вплотную. Теперь между ними было меньше метра.

Смирнов не отступил.

— У тебя есть последнее слово. — тихо сказал Алессандро, вскидывая пистолет.

Дуло «Кольта» упёрлось в морщинистый лоб старика. Металл тускло блеснул в свете свечей.

Я смотрела и не могла отвести глаз. Внутри всё кричало: «Сделай это. Сделай сейчас». Но что-то ещё — какая-то глупая, ненужная жалость — шептало: «Он старик. Он просто старик».

Но он не был просто стариком. Он был тем, кто держал империю моего отца в стальных руках и не позволил бы ей рухнуть без боя.

Смирнов посмотрел на меня.

— Твоя мать перед смертью сказала: «Викторий, ты пожалеешь». Я думал, она ошибалась. Но теперь вижу — она знала, о чём говорила.

— Что она сказала? — спросила я, чувствуя, как голос сел.

— Она сказала: «Ты убьёшь меня, но моя кровь вернётся. И она будет страшнее, чем я». — Смирнов усмехнулся. — Думаю, она имела в виду тебя.

Алессандро посмотрел на меня.

— Милена?

Я кивнула.

Не потому что я хотела его смерти. А потому что он её заслужил.

Алессандро нажал на курок.

Голова Смирнова дёрнулась назад. На иконе Николая Чудотворца появилось тёмное пятно — кровь, смешанная с осколками кости.

Тело рухнуло на колени — сначала колени, потом грудь, потом лицо в каменные плиты. Трость с волчьей головой покатилась в сторону, металлический набалдашник застучал по полу — глухо, мерно, как метроном.

Я смотрела на него несколько секунд. Может, пять. Может, десять. Кровь растекалась лужей, впитываясь в щели между камнями. Возле его тела Алессандро положил карту масти «Король», остался «Туз»

Я должна радоваться, ведь скоро стану абсолютно свободной, но почему-то внутри как будто дыра.

— Уходим. — голос Алессандро вырвал меня из оцепенения.

Марко уже открывал боковой выход. Винченцо замыкал колонну, ствол направлен назад — на случай, если кто-то из охраны всё же услышал.

Машина стояла там же, где мы её оставили. Лоренцо распахнул дверь, втягивая нас внутрь, даже не спрашивая, как прошло.

— Чисто? — спросил он.

— Чисто. — ответил Алессандро, толкая меня в салон.

Камилла обернулась с переднего сиденья.

— Ты в порядке?

— В порядке. — ответила я. Голос был чужим, будто не моим.

— Она врёт. — тихо сказал Алессандро.

— Не важно.— ответила я.

Он ничего не сказал. Только взял меня за руку и не отпускал всю дорогу до аэропорта.

Мы летели обратно в Милан.

Алессандро сидел рядом, его рука лежала на подлокотнике, пальцы переплетены с моими. Я смотрела в иллюминатор на огни Москвы, которые становились всё меньше, всё дальше.

— Милена. — позвал он тихо.

— Мм?

— Что ты чувствуешь?

Я подумала.

— Ничего. Это плохо?

— Нет, — он поцеловал меня в висок. — Это нормально.

Я замолчала. Не понимаю, почему это нормально. Я же должна чувствовать хотя бы злость или облегчение, но пусто. Или может я просто устала от своих же эмоций и мыслей.

Устала от страха, который жил во мне годами, от ненависти, которая выжигала всё внутри, от желания мести, которое стало единственным смыслом. Может, там, внутри, просто не осталось места для новых чувств. Всё занято старыми, въевшимися в кожу, в кости, в каждую клетку.

Я вспомнила, как в детстве натирала руку до мозолей на тренировках по стрельбе. Кожа трескалась, кровоточила, но через некоторое время на этом месте появлялась новая — грубая, серая, безчувственная. Может, и с душой так же. После стольких лет насилия, предательства и боли она просто... огрубела.

Камилла спала на плече Лоренцо через проход. Он смотрел в потолок, не смыкая глаз. Я видела его отражение в тёмном стекле иллюминатора.

Марко и Винченцо сидели впереди, о чём-то тихо переговариваясь. Их голоса были неразборчивы — только низкое гудение, как у пчёл.

Когда самолёт пошёл на посадку, Алессандро шепнул мне на ухо:

— Остался один.

— Знаю. — ответила я.

— Мы справимся.

— Знаю.

— Потому что мы есть друг у друга.

Я не ответила. Но внутри что-то щёлкнуло. Тепло.

Глава 22

Москва. Особняк Виктория Волкова. Два часа ночи.

Тишина в кабинете была страшнее любого крика.

Викторий Волков сидел за своим массивным дубовым столом, сжимая в руке телефонную трубку. Он слушал голос на другом конце — сбивчивый, испуганный голос одного из телохранителей Смирнова, который чудом остался жив.

— ...мы вошли в церковь через пять минут после того, как услышали звук, — тараторил мужчина. — Он был уже мёртв, Викторий Борисович. Одна пуля. В лоб. Карта «Король» лежала на груди.

— Где остальные? — голос Волкова был неестественно спокойным. Таким спокойным, что любой, кто знал его, понял бы — это затишье перед бурей.

— Кто?

— Охрана, идиот! Двадцать человек! Где они были?!

— Мы... мы не слышали выстрела. Глушитель. А когда зашли... их уже не было. Только Смирнов. И...

— Что? — прошипел Волков.

— Следы. Много следов. Четверо, может, пятеро. И один — маленький, женский.

Он сидел неподвижно несколько секунд. Потом его рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак. Костяшки побелели. Начали дрожать. А потом он взорвался.

— СУКА!!! ОН ОБЕЩАЛ МНЕ! — заорал Волков, вскакивая. — ОН СКАЗАЛ: «Я ЗАЙМУСЬ ЭТИМ ЛИЧНО»! И ЧТО ОН СДЕЛАЛ?! ПОШЁЛ МОЛИТЬСЯ! ПОШЁЛ УМИРАТЬ К МОГИЛЕ СВОЕЙ БАБЫ, КАК ПОСЛЕДНИЙ ТРУС!!!

Дверь кабинета распахнулась. На пороге застыл консильери — Дмитрий Бобров, коренастый мужчина с умными, внимательными глазами. Он не вошёл — ждал разрешения.

— Викторий Борисович...

— Ты слышал?! — Волков повернулся к нему, и его лицо было страшным — перекошенным от ярости, красным, с вздувшимися венами на шее. — Смирнов мёртв! ИХ ЧЕТВЕРО! ЧЕТВЕРО ЗАШЛИ В ЦЕРКОВЬ, УБИЛИ МОЕГО САМОГО УМНОГО ПСА И УШЛИ! А ДВАДЦАТЬ МОИХ СОЛДАТ СТОЯЛИ СНАРУЖИ И НИЧЕГО НЕ СЛЫШАЛИ!

— Я знаю, — спокойно ответил Бобров. — Мне уже доложили.

— И ЧТО ТЫ ПРЕДЛАГАЕШЬ?!

Бобров сделал шаг вперёд.

— Я предлагаю вам успокоиться, Викторий Борисович. Ярость — плохой советчик. А нам сейчас нужен холодный расчёт.

— Какой, нахуй, расчёт?! — Волков швырнул в стену тяжёлое пресс-папье — гипсовая голова волка разлетелась на куски. — Они убили Егорова! Убили Смирнова! Через неделю они будут здесь! В этом доме!

— Поэтому я и предлагаю действовать на опережение.

Волков замер. Посмотрел на Боброва долгим, тяжёлым взглядом.

— Говори.

— Вы должны собрать Совет.

Тишина.

— Ты с ума сошёл? — тихо сказал Волков. — Совет — это семь стариков, которые ненавидят друг друга. Они не соберутся ради одной бабы и итальянца.

— Они соберутся, если поймут, что под угрозой не ваша жизнь, а вся русская братва в Европе, — Бобров подошёл к столу. — Смирнов мёртв. Егоров мёртв. Итальянец перерезал логистику. Де Лука не остановится. Он придёт за вами. А потом — за ними.

Волков молчал, тяжело дыша.

— Де Лука — это не просто Дон, — продолжал Бобров. — Это тот, кто смог объединить итальянские семьи. Если он возьмёт верх над вами, он возьмёт верх над всеми нами. Совет это понимает. Им нужно только объяснить.

— Объясняй, — выдохнул Волков, опускаясь в кресло. — Я даю тебе полный карт-бланш. Собирай всех.

— Будет сделано. — Бобров уже направился к выходу.

Дверь закрылась. Волков остался один в разгромленном кабинете. И вдруг резко вспомнил её.

Маленькую Милену. Ей тогда было, наверное, года четыре. Она сидела на ковре в его кабинете — он работал за столом, а она играла с деревянной лошадкой. Помешала отцу, он накричал на неё и после она начала плакать. Он не утешил. Сказал: «Волковы не плачут». С тех пор она не плакала при нём никогда.

А потом — первый пистолет. Ей было семь. Он приказал стрелять по мишени, но мишень была живая — пёс, который не справился с охраной. Она конечно же не хотела. Он сжал её пальцы в своих и нажал на спуск. Собака взвизгнула и упала. Милена смотрела на руки, на кровь, и не плакала. Уже не плакала.

«Я вырастил монстра»— подумал Волков. И тут же одёрнул себя. Нет. Он вырастил солдата. А солдат, который идёт против своего командира, должен быть уничтожен.

Он открыл глаза. Взял со стола фотографию в серебряной рамке — Милена в день своего восемнадцатилетия. Он тогда ещё пытался сделать вид, что она ему не безразлична. Купил платье, организовал вечеринку. А через неделю сказал, что она выходит замуж за Игоря.

Он медленно поставил рамку на место. Перевернул фотографией вниз.

Милан. Небольшое кафе в центре.

Солнце светило по-итальянски щедро — даже в сентябре оно не жалело тепла. Мы сидели за столиком на уютной улочке, где пахло кофе, круассанами и поздними цветами. Камилла заказала себе огромный кусок тирамису и капучино с пеной в виде сердечка.