Пришествие Маат

Я встал.

Восточная дверь стояла на расстоянии двенадцати шагов от моего саркофага. Я прошёл их в одиннадцать — на одиннадцатом остановился у того места, где ровный полированный мрамор зала кончался и лежала широкая тёмная полоса другого камня. Стык: моего домена и их зала.

Я опустился на левое колено. Правую ладонь положил на тёмный камень порога.

Камень был холоднее мрамора. У тёмного камня порога ничего не грелось — он лежал по чужому укладу. На чужой границе формула брала втрое — это я помнил со второй ступени. У меня в счёте было.

Я повёл двумя пальцами правой руки короткую формулу — ту, что у нас в Хемену клали на учебных глиняных болванках на третьей ступени: ребро ладони, два пальца, три знака сверху вниз, на третьем — выдох. Я не произнёс ни слова.

Камень под моей ладонью разошёлся.

Не треснул. Не просел. Разошёлся тем ровным разведением слоёв, какое идёт у толстого хлеба, когда его ломает над миской пастух: верхняя корка цела, внутри малая пустота. Я провёл ладонью на полтора локтя в стороны от порога. Расход лёг по строке: одна доля, две, три. На четвёртой я провёл ладонью в обратную сторону — формула стянула слой к центру. На пятой я отнял ладонь.

Слой лёг на полтора пальца под кромкой. На глаз — никакой разницы. Я наступил на камень правым коленом. Колено провалилось на ширину ладони и остановилось — не на дне, на пустоте; нога у меня в этой пустоте увязла, как увязает у обозника в свежей пашне после дождя. Колено вышло на счёт два.

Я отступил два шага. Тёмный камень за моим сапогом стоял ровным, без отметины.

Зыбкая яма легла.

За моей спиной — короткий звук, какой издаёт человек, увидевший то, что не успел переварить. Я не обернулся. Кирилл в скрижаль не сказал ни слова. Это было новое.

* * *

В коридоре между восточной дверью и моим залом лежало пятнадцать шагов — короткий сквозной проход без поворота, по обоим бокам обрядовая роспись на стенах. Роспись чужая. Под Гласом стены коридора стояли голые — без формул, без нитей. Чистая поверхность не спорит.

Я прошёл коридор до его середины. Сел на левое колено у северной стены.

Жар стенной лёг по той же формуле, что у меня утром у льна, развёрнутой в полосу. У нас её клали на нижний пояс обрядового зала, чтобы старшие жрецы у вечерних молитв не дрожали: тёплая полоса по стене на уровне поясницы, медленный сухой жар без пламени. Я ставил её выше — на уровне глаз. Та же тёплая полоса, поднятая выше, работала уже не на уют, а на страх.

Я положил обе ладони — правую на северную стену, левую на южную. Провёл двумя пальцами три знака — те же, что вчера на льне, но шире на ладонь. Жар пошёл с моей ладони в стену.

Через шесть ударов сердца я различил Гласом дрожащее мерцание над росписью — невидный простым глазом слой, какой идёт у воздуха над летним камнем у обозной дороги. Полоса встала на уровне моих глаз, ровная, по всей длине коридора. Жар стоял сухой. Сжечь не сжигал; кто пойдёт — почувствует на щеке тот же жар, какой вставал у меня у плавильного очага в храмовой кухне у Несхонс, когда она ставила чашу с молоком на четвёртый ярус нагрева.

Расход лёг по счёту: одна, две, три, четыре. На пятой я поднял ветку выше — для шеи. На шестой добавил левую сторону. На седьмой закрыл ветки у потолка. На восьмой отнял ладони.

Я прошёл коридором обратно — пригнувшись. Жар на моей щеке шёл сухо, ровно; на затылок не прошло. Формула стенного жара у своего ставится тоньше, у чужого толще; восемь долей легло.

Жар стенной встал.

* * *

В северный угол я пошёл последним.

Стекло витрины с малыми каменными фигурами шло по линии северной стены на семь шагов. У витрины пелена моего домена стояла слабо— стекло не держит ка так, как держит камень. Чужой жрец из тех, кто берёт чужие пелены осторожной работой, прорвёт её здесь раньше, чем у двери.

Я остановился в трёх шагах от витрины. Положил правую ладонь на грудь.

У меня в счёте восемь теней стояли в работе (одна с ночи истончилась до края — в работу её я не клал). Я отметил третью — ту, что во время боя стояла у северо-восточного угла и за бой не двинулась. Свежая. Я взял её.

Тень сошла со стены без шага, той же тёмной длинной полосой воздуха. Я повёл её к стеклу. Она пошла за моей ладонью медленно — как идёт за рукой лента у пряхи, которой нужно положить нить в одно место и закрепить.

В углу я остановил её.

Старшие у нас в Хемену клали эту формулу на нижний пояс обрядового зала, где младшие учились молчать; у младших на неё уходил один разлив послушания. Тень в углу становится не полосой, а сгущением— чёрной плотной воронкой ростом в человека, без формы, без шага. Кто пройдёт через неё — у того воля проседает от молчания: удара нет, боли нет, и опереться не на что.

Я отдал тень углу.

Она стянулась к точке у самого стекла, плотно к мрамору пола, и из этой точки пошла вверх — расходящимся столбом плотной темноты. К верху столб плавно расходился, к низу стягивался в пятно ростом с ладонь. Глаз простой не различил бы воронки в обычной тени угла; я различал её ровно. Кирилл со скрижалью у кувшина её бы не снял.

Я отнял ладонь от груди.

Шестнадцать долей ушло в дом — пять на яму, восемь на жар, три на колодец и якорь сверху. Четыре с малым у меня осталось в счёте. Сетекен в девятом своём листе называл это тремя сетями на одну рыбу: кто прорвал первую — попадает во вторую; кто прорвал вторую — попадает в третью. Из третьей не выходят. У меня сегодня было три сети.

К утру ка дотянет себе ещё четыре-пять — темпом ма-нес возврат шёл медленно, и ночь была впереди.

* * *

Стража у меня к этому часу стояла у стелы малым кругом. Я поднял её в новый порядок.

Двадцатого — того, у которого общая формула за весь утренний бой не разрешила движения, — я перевёл к саркофагу. Поставил у изголовья, лицом к восточной двери. Этот ушебти за всё утро стоял ровнее остальных; ему я отвёл место личной охраны.

Первого — того, у кого правая ключица треснула — я перевёл в коридор, сразу за восточной дверью, на третий шаг. Кто пройдёт зыбкую яму, выйдет в его руки. Гипсовая ладонь у трещины положит давление коротко, потом лопнет; одного-двух он отвлечёт. Больше я с него не спрашивал.

Шестого и четырнадцатого — двух лучших в моей свите — я поставил позади первого, у выхода из коридора в зал. Вторая линияпосле жара. Здесь у моих двух лучших гипсовых ладоней встанет настоящая работа.

В зал у двери — три тени из восьми оставшихся в работе. Пять теней — по углам коридора. Одна якорная — в северном углу. Стрелка домена шла от восточной двери — через зыбкую яму — через жар стенной — через первого ушебти с трещиной — через шестого и четырнадцатого — в зал, мимо трёх теней у входа, мимо колодца у стекла — и до двадцатого у саркофага.

От двери до меня — пять линий. Скипетр и Жезл — мои.

Я сел на нижний камень саркофага. Свиток открыл сводку.

-- Свиток : дом готов --

ушебти 4 / 4

- первый коридор : после ямы : трещина

- шестой коридор : после жара

- четырнадцатый коридор : после жара

- двадцатый у саркофага : личная охрана

тени 8 + 1 в работе

- пять коридор : углы

- три у двери в зал

- одна северный угол : якорная

* ловушки три сети

- зыбкая яма восточный порог

- жар стенной коридор

- колодец теней северный угол

Жезл Уас 1 / 1

Скарабей-сердце 2 / 3

ка 4.5 / 100

O радиус 72 шага : стрелка домена готова

Я перечитал страницу.

— Командир.

Голос Кирилла шёл негромко, ровно, без обычного чувакив начале. Я не оборачивался.

— Я… ну… смотрю всё это в скрижаль, и… — Кирилл выдохнул, попробовал ещё раз. — Ты не отбиваешься. Ты строишь.

Слово было точное. Я его принял.

— Командир, — сказал Кирилл, и у него впервые за всё утро в голосе ушла игра. Прямой вопрос: — А если их придёт пятьдесят? Хватит?

— На пятьдесят — нет.

— А на сколько хватит?

— На двадцать — хватит. До двадцати дом работает.

Кирилл считал в уме. Я различил это по тому, как у него шевельнулись губы — раз, второй, третий. Потом коротко в скрижаль, негромко, без пляски:

— Чуваки. Командир говорит — до двадцати дом работает. Пятьдесят — не вытянет. Молитесь, чтоб не пятьдесят.

Я сел ровнее. Жезл Уас лёг у правого колена. Скипетр-секира — у левой ладони. Свиток открыт на коленях, на плане домена с тремя ловушками, отмеченными красными ветками. Стела за моей спиной дышала восемью знаками. Кольцо теней по пленным стояло ровно. Кирилл у разбитого кувшина не сходил с места.

Дом дышал.

Я закрыл глаза.

* * *

Шов потолочной щели я не закрыл. Не было запаса; не было смысла. Сюда не зайдёт большой.

— Командир, — сказал Кирилл, и голос у него шёл уже короткий, плотный, без обычной мягкости. — По двору идёт кто-то.

Я не открыл глаз.

— Сколько?

— Не знаю. По звуку.

Звук шёл через шов восточной двери — не как утром у ночных оспаривающих, не как у государственной печати. Шёл ровный плотный мерный шаг — несколько; и в этом шаге шла уверенность. Те, кто пришёл утром тихо, шли по двое в ногу с заминкой на каждый второй; эти шли всей группой, без заминки, по дисциплине, которой у частных оспаривающих не бывает.

Я открыл глаза.

Кирилл сидел у кувшина, скрижаль в руке, лента в ней шла красным по красному. Он сделал то, чего за всё утро в моём зале не делал ни разу: положил скрижаль на пол. Опустил её на мрамор у разбитого кувшина и развернулся ко мне лицом.

— Командир. Это не охотники. Это Воротынские. По стриму уже идёт. Шестой из утренних, тот, что ушёл, — у них в общем чате через час после боя написал, что в музее жрец оп. Они подняли. Это Воротынский. Тот самый. С ним пятеро.

Через шов восточной двери — закрытый монолитом после переноса трёх ка, ровный, плотный, без щели на палец, — пошёл стук.

Не вкрадчивый, как у ночных оспаривающих. Не тяжёлый, как у государственных. Тройной.Властный, мерный, как три удара жреческого жезла по плите обрядового зала на седьмой ступени, когда старший вызывает младшего к ответу.

Лента у Кирилла в скрижали вспыхнула крупными красными буквами. Он прочитал — губы шли быстро. Поднял голову. Голос впервые за это утро дрогнул, потерял мягкость:

— Сергей Сергеевич Воротынский. Младший наследник. Прибыл с группой пять человек. Заявка по форме третьей. Право реванша по правилу оспаривания.

Я положил правую ладонь на грудь.

-- Свиток : заявка --

фильтр Маат заявка принята

(правило оспаривания)

шов восточный : нить опускается

Маат — мера; дом, держащий меру, не закрывает дверей перед оспаривающим. Шов восточный, закрытый монолитом после утреннего перетока, опустил свою нить. Граница пошла принимать.

Я встал.

Жезл Уас — в правую ладонь. Скипетр-секира — в левую. Стела за спиной дышала восемью знаками. Четыре ушебти в коридоре и у саркофага. Восемь теней в работе. Одна якорная в углу. Двое пленных в кольце.

Зыбкая яма у порога. Жар в коридоре. Колодец у стекла.

Дом — дышал.

— Открой, — сказал я негромко.

Не приказал. Отметил.

Дверь подалась мне навстречу.

Глава 8

Дверь подалась — внутрь, до угла, и встала там без движения. Шов восточный опустил нить, и граница приняла, как принимает каменная плита печать жреческой канцелярии — без шума, без сопротивления, тем самым ровным дыханием, какое идёт у Маат, когда мера принимает то, что ей положено принять. На ступенях за порогом стояло шестеро.

Сергей шёл первым.

В прошлый раз он шёл лениво — подбородок выше нужного, ладони у боков, сонная скука молодого хозяина на чёрной работе. Сегодня — другая стойка. Плечи под рубашкой не разведены, как у того, кто привык к чужому подобострастию; собраны, как у работника на трудной задаче. Подбородок наверх не задирал. Правое плечо у него всё ещё держалось ниже левого — рана, какую я положил ему в прошлый раз, шла под полотном тёмной полосой, шире, чем по часу выдержки. Эту рану в чужой дом нести было нельзя, а он нёс.

В правой ладони у Сергея — не пустота, как вчера. Короткий жезл, чёрного дерева, обвитый янтарём по всей длине, концом — гладкая литая голова, без формы зверя или знака. Артефакт.Не из той колоды, что я разобрал у него вчера. Что-то из родового хранилища — лежавшее долгие разливы под крышкой, поднятое наверх только тогда, когда внук не дотянул.

За его правым плечом — маг. Тот же, что вчера; но дальше: не на третьей ступени снизу, а на пятой, под прикрытием двоих с ножами. Стоит ровнее обычного. На правой ладони у него собирается белая нить, но не та, что вчера. Тоньше. И не идёт ветвью, идёт точкой — собранной, плотной, какую кладёт мастер у себя в сухой кисти, готовясь к одному малому удару. Этот маг не громовик. Этот — иной школы. Резчик.

Я отметил два простых пункта.

Первый — Сергей пришёл не слабее. Источник у него прижат — я различал по белой с зеленцой по нижнему краю нити, идущей за рубашкой под повязкой; но он пришёл с подмогой, какой вчера не было. Жезл рода. Маг-резчик. Время на подготовку.

Второй — это уважение. У старшего из Хемену старший писец однажды показал мне на ступенях храма мальчика-послушника, проигравшего своему учителю на третьем кругу формулы. Мальчик пришёл во второй раз с домашней работой и проиграл снова. На третий раз — пришёл с тем, что нашёл у деда в сундуке. И выиграл. Старший писец сказал тогда: «Тот, кто после удара ищет, у кого занять, — учится. Тот, кто после удара повторяет ровно то же самое — нет.»

Сергей у меня сегодня учился.

Кирилл за моей спиной — поднялся. На том самом ударе сердца, на котором подалась дверь, он встал от кувшина, и теперь стоял у него вплотную, не отходя. Не сидел больше.Скрижаль у пояса, обе ладони свободны. Лента шла белым по красному, без обычных пляшущих букв — ровной полосой. Это было новое.

— Папуас, — сказал Сергей.

Коротко. Без пляски голоса. Голос плотный, низкий, не тот, что у балбеса.

* * *

— Заявка по форме третьей, — сказал второй из тех, что слева от Сергея, без выражения. — Право реванша по правилу оспаривания. Шестой свидетель в реестре. Заходим.

Жетоноосец позади. Носитель амулета-палки рядом. Двое с ножами — впереди.

Передний с длинным ножом шагнул в коридор.

На седьмом шаге у него под сапогом пол разошёлся. Не треснул — расшёлся, как у толстого хлеба, который ломает над миской пастух. Колено провалилось на ладонь. Передний дёрнул, попытался выдернуть; колено не пошло, нога ушла в малую пустоту, и сверху на неё легла кромка зыбкой ямы — узкой, ровной, моей работы с вечера.

Он не закричал. Короткое слово, не русское, скорее матерное, какое я уже слышал у солдат в подворье моего отца.

Тень с северной стены сошла к нему.

Она шла той самой полосой, что у нас в Хемену клалась на нижний пояс обрядового зала, чтобы младший служитель учился молчать. Тень обвила переднему горло — узкой петлёй, в ширину льняной ленты у запястья.

Хрип. Лицо синеет на счёт три.

Тень держала горло мягко — не до удушения, до того момента, когда воля у человека уходит из груди в живот и обратно не возвращается. На счёте семь воля у переднего ушла. На счёте девять — он осел на ту ногу, какая ещё держалась на кромке. Тень отпустила.

Жетон у него на цепочке отскочил на мрамор — звон тонкий, не цельный.

Лет двадцать пять, не больше. Под глазом у него шла тонкая полоса синяка — кто-то его недавно достал. Костяшка указательного пальца на правой руке — содрана; корка свежая, какую он содрал по дороге сюда, пальцем за пальцем. На внутренней стороне правого предплечья — наколка, какую кладут солдаты у нас в первое лето службы, грубая, иголкой по живому, с одной буквой. Я не различил, какая буква, и не стал останавливаться.

Один в коридоре.

Маг шевельнулся первым. Не Сергей.

Тонкая белая нить пошла у него с ладони — высокий, режущий писк, какого вчера не было; вчера у Сергея молния шла громом, у этого мага шла скальпелем. Нить вошла в тень на горле переднего — не разрушила, подрезала. Полоса серого воздуха, державшая горло, разошлась тремя ветвями.

Свиток у меня в груди отнял восьмую ветку.

Семь у меня осталось мобильных. Одна якорная в углу.

Группа пошла дальше.

Маг шагнул через зыбкую яму с краю — обошёл переднего по правой стороне, заранее зная, в какую сторону у него уйдёт колесо телеги. Они смотрели стрим. У группы была карта, какую сам же дом и подал утром. Это шло в счёт нехваток. Я двинулся по второму шагу.

Жар стенной встал у мага на уровне глаз. Он пригнулся— не на ладонь, как ожидаемо; на две, как тот, кто видел запись и считал высоту. Полоса легла ему на затылок.

Запах пошёл сухой, палёный, какой шёл у Несхонс, если она забывала о чаше с молоком, и плёнка сверху сжигалась. Волосы на затылке у мага горят малой долей; кожа красная в одну ладонь. Маг не выпрямился. Прошёл коридор так, согнувшись пополам, на длинном шаге.

За ним — носитель амулета-палки, тоже согнувшись.

Жетоноосец — последним.

Сергей шёл после жетоноосца— тоже согнувшись, не первым, как вчера. В коридоре он держал левую сторону: ту, у которой жара было тоньше. Этот выбор я запомнил.

В зал вышли четверо.

Двое с ножами — за порогом, на стороне зала, рядом. Маг — справа от Сергея, с обожжённой шеей. Жетоноосец — слева. Сергей — позади мага, у самой кромки коридора.

Передний остался в коридоре, на колене, мёртв.

* * *

Я стоял у стелы. Не у саркофага — у стелы; за бой я подошёл к нижнему её ряду, и пятки мои стояли на той полосе, по которой шло дыхание знаков.

Группа в зале остановилась. Маг шевельнул правой ладонью — тонкая нить собралась снова, точечная, на одной точке кончика среднего пальца.

Я повёл правым плечом.

Лён под моей рубашкой, лежавший у груди ровной обвязкой полугода назад — пелены, в которые меня уложили в Тунэль-эль-Гебели, на которых писец Несиптах нанёс знаки Книги Мёртвых, — пелены расходились.

С правого плеча у меня сошла лента в три локтя длиной, расходясь книзу веером, и в воздухе она тонко повернулась, не падая на пол. Иероглифы на ней проступили золотом — те самые, что Несиптах писал, не закрывая глаз, дующим над ладонью и приговаривая по строке. С левого — вторая лента. Со спины — третья. С груди, поверх Свитка, — короткая, толстая, с формулой удержания. Четыре ленты, держащиеся не на ткани одежды, а на моей воле.

Маг увидел.

— Ёб твою... — это второй с ножом, у которого голос пошёл выше обычного.

Маг бросил нить.

Точечная молния прошла не в меня— в верхнюю ленту, разворачивающуюся у моего плеча. Лента приняла её на средний знак, какой Несиптах называл знаком стяжки. Знак вспыхнул золотом, лента дрогнула, но удержала. Молнию провело по ткани вдоль строки, как ведёт мастер раскалённую иглу по льну, прошивая, и она ушла в нижний край ленты, в иероглиф закрытия. Закрытие приняло.

Лента вспыхнула вторым золотом. Сжалась к плечу. Готовая.

Я повёл всеми четырьмя.

Передняя лента ушла к магу — длинно, низко, по уровню колен, той самой полосой, какую кладёт лесная ловчая на тропу зверя. Маг её увидел; пригнулся, перепрыгнул. Я этого ждал.

Сверху на него легла вторая.

Она шла с потолка, расходясь надвое за его спиной, и упала на плечи — мягко, тонко, как ткань, которую сбрасывает с лестницы прачка с верхнего этажа. Маг попытался скинуть. Лента держала. Иероглифы на ней потянулись по его плечам в одну линию — стянули. Маг хрипнул. Точечная нить ушла у него с ладони ему же в свою собственную руку — он сжёг ленту изнутри малым импульсом.

Импульс пошёл по ткани щелчками, как трещит кость, остающаяся на морозе. Лента крошилась с того места, где он жёг, и крошилась дальше — щёлк, щёлк, щёлк, мелкими сухими ударами по пустоте. Иероглифы на ней гасли по одному.

Это была не молния. Это была родовая разгрузка— техника, какую у нас в Хемену называли съём. Она не бьёт, а разжимает чужое: магические структуры, ритуальные привязки, любую формулу, чью устойчивость ты можешь нащупать пальцем. У этого мага были две школы — точечная молния и съём. Сергей привёз специалиста по магии, а не подкрепление силой.

Лента опала с мага серым волокном.

Шестой ушебти подошёл сбоку.

Маг шевельнул кистью, чтобы повернуть точечную нить — но я не дал ему собрать её во второй раз. Третья лента у меня уже шла к его правой кисти. Лента взяла его за запястье, прижала к бедру.

Гипсовая ладонь шестого легла магу на висок.

Маг сел. Не упал — сел, как сел утром мастер у двери. Глаза открыты, моргал раз в три удара сердца; воля стояла под формулой шестого, под ней — обученность, под ней — частный страх. Я этого страха не разворачивал. Свиток отдаст в час.

Лента отпустила запястье. Свернулась к моему плечу.

Двое из четырёх.

Носитель амулета-палки двинулся прямо на меня. Амулет вышел у него из-под рубашки — неровный круг с тремя точками внутри, какой я уже видел утром у одного из ночных. Палка с лезвием поднялась к плечу.

Колодец теней стоял у северного угла.

С палкой пошёл по западной стороне зала. Тени у двери шли по общей формуле — самостоятельно идти на любую чужую волю, входящую в их зону. Палка с лезвием попала в их зону на третьем шаге своего хозяина.

Две тени поднялись с пола. Одна обвила ему горло. Вторая — правое запястье. Палка с лезвием выпала из правой ладони на мрамор. Звон слабый, не цельный; лезвие сидело некрепко — мастер у этой палки работал не лучший.

Амулет на шее у него — горел: тонкой нитью света, какой идёт у молодого жреца на первой ступени, когда тот пробует свою связь с богом. Родовая защита поднималась; не успела. Тени подняли носителя на ладонь над полом, опустили на колени.

Кольцо сошло.

Жетоноосец стоял у кромки коридора — не двигался, держал левую ладонь на жетоне. Жетон под ладонью шёл мерцанием, не молнией. Слабая нить, какая идёт у того, кто пришёл прикрытием, не ударом. На удар он не шёл.

В зале остались двое рабочих— жетоноосец у коридора и Сергей в десяти шагах от меня.

* * *

Сергей поднял янтарный жезл.

В прошлый раз между его ладонями встала молния. Сегодня — не молния. Из конца жезла пошёл свет— холодный, ровный, без удара, какой шёл у нас в Хемену у фитильников нижнего пояса в третий час службы, когда в зале не нужен был сильный свет, нужна была ровность.

Свет лёг не на меня, а на пол вокруг меня.

Кольцом.

Я узнал кольцо за один удар сердца. У нас в Хемену школа удержания через свет велась младшими жрицами Хатхор; в северных пантеонах, как мне переводил Свиток за утро через Кирилла, эту же школу несли женские предки боярских родов. Не атакующее. Удерживающее.Кольцо вокруг ноги жертвы; жертва шагает — кольцо собирается; жертва пятится — кольцо за ней. Снять кольцо изнутри нельзя; можно сжечь, можно проломить артефактом большего веса, можно убить хозяина — но шагнуть из круга и идти к нему нельзя.

Сергей не нападал. Он держал.

Я отметил это с холодком по затылку.

Зачем держит?

Я повёл скипетром навстречу. Бронза легла на кольцо — не пробила, прогнула. Свет под кромкой скипетра потускнел и снова собрался. Янтарь у Сергея — артефакт старше его рода. Дед, прадед, прапрадед — кто-то из них стоял этим жезлом против чего-то крупного, и стоял успешно. Кольцо моё не пускало.

В прошлый раз я положил кромку скипетра Сергею под лопатку и оборвал его связь с богом. Сегодня связь у него прижата с утра; кольцо шло не от Сергея — кольцо шло от пращура артефакта, человека, который этот янтарный обод выковал когда-то для рода. У этой связи была отдельная нить, какую Сергей сам не различал, но которую я видел жреческим зрением: тонкая, серебристая, тянулась у него от запястья куда-то назад, в глубину родового времени.