Пришествие Маат

— Нет.

— Тогда кто?

— Частные, — сказал я.

Слово это у меня в словаре сегодня уже стояло — я взял его из ночного шёпота Кирилла, из частной инициативы. Оно говорило о людях, которые делали что-то своей рукой, без распоряжения сверху.

— Ну ёб, — сказал Кирилл. — Командир, это, ну… это охотники, что ли? Это, типа, авантюристы?

Свиток отдал мне их смысл через ладонь без задержки: охотники— те, кто живут с того, что берут у других силой; авантюристы— те же, но с украшением. У них шли эти слова вместе. У меня — в одно: оспаривающие.

— Они зайдут, — сказал я.

— Не закроем?

— Не закроем.

Кирилл подержал молчание — четыре доли.

— Чуваки, — сказал он в скрижаль. — Командир говорит — дверь не закрываем. Они зайдут. Я снимаю. Я не отойду.

Не отойдуя положил отдельно.

Я провёл пальцами по запястью — по тому малому знаку, который шёл от косточки к жиле и который у меня сегодня отзывался на касание малой теплотой. Свиток открыл сводку стражи.

-- Свиток : сводка стражи --

ушебти 4 / 4 : подъём свежий

(Меритптах, лист 17: малый круг)

тени 10 / 10 : хрупкие

(тонкие : одна потеря - допустима;

две - круг истончается)

-- схема --

O первая линия тени : восточная щель

O вторая линия ушебти : малый круг у стелы

O третья линия Ирд : нижний камень саркофага

-- расход на бой --

ушебти один восемь долей за бой

тень одна одна десятая доли за бой

Жезл Уас один заряд на одно сламывание воли

Свиток складывал мне раскладку без моей просьбы — как старший жрец на пороге обрядового зала складывает молодому раскладку первого его выхода. Тени — впереди. Ушебти — за тенями. Я — за ушебти. Очерёдность шла не моя; очерёдность была Свитка. Утро было поперёк, и у меня сегодня к этому ставлению вставало уважение особого рода — потому что Свиток сам впервые предлагал мне стать у нижнего камня саркофага, а не выходить вперёд.

Я сел на нижний камень. Жезл Уас положил у правого колена. Скипетр-секиру — у левой ладони. Левую — на колено, правую — на грудь.

Я ждал.

Они пошли через семь сердечных долей.

Их движение пошло малым смещением: пятеро у двери качнулись разом, как качается ряд тростника при ровном ветре, и шагнули. Их ка пошли через шов восточной двери в мой домен — и шов разошёлся. Не нажалом снаружи, не пробитием; шов разошёлся сам, тем ровным разведением краёв, какое идёт у тёплого воска, когда в него входит лезвие. Золотая нить пелены на двери опустилась. Я принял: нить легла.

Маат — мера.

— …а я говорю, по-тихому, — донеслось из коридора. Глас отдал мне голос без задержки — низкий, со срывом на гортани, сорока с лишним лет, как у обозников, которые сорок разливов на дороге.

— По-тихому уже не выйдет, у тебя стрим у двери стоит, — второй голос, моложе, повыше, с тем срывом, какой идёт у людей, не до конца проспавшихся. — Сразу скажет.

— Скажет — пусть скажет. Нам два часа. Заберём амулет, артефакт его, и на смену.

— Жрец один?

— Один и куклы. Четыре. По стриму видно.

— Куклы у нас не бой.

— Не бой.

Принял.

Через скрижаль Кирилла за это утро им стало видно всё, что у меня в зале стояло. Кирилл за ночь стал окном, через которое смотрел всякий смотрящий. Иногда жрец оставляет окно, чтобы видеть тех, кто смотрит в окно. Окно работало на меня.

Они вошли в зал.

Пятеро. Лёгкие — такой лёгкостью шли у нас поденщики на пристани. Серая ткань на плечах, серая на ногах, мягкая обувь без подбойки. У троих в руках — ножи, какие делали для одного движения через горло. У четвёртого — малая палка с лезвием на конце, какую я уже видел утром у одного из узурпаторов; стволы в зале были мертвы, и они знали это. У пятого — пустые руки и под серой тканью на шее маленький камень на шнуре. Частный амулет: узор слабый, плата малая, защита от первого давления воли.

Они увидели ушебти.

— Сук, — сказал тот, что шёл первым, негромко. — Стоят, как у меня в кладовке. Спокойно. Бей.

Они пошли клином — двое впереди, двое за ними, пятый позади, тот, что с амулетом. В первый разя положил отдельно: это стояло у них в плечах, не в ногах. Ноги шли уверенно, плечи — нет.

Тени тронулись.

Первой пошла та, что стояла у северо-восточного угла, — длинная, ростом в плечо человека, шириной в палец. Она сошла со стены без шага, скользнув по полу полосой более тёмного воздуха, и легла поперёк дороги двух передних. Двое передних её не видели. Они прошли через тень и в тени сбились с темпа на половину доли — тем резким сбоем, какой идёт у человека, прошедшего через сквозняк, которого он не ждал. Полудоля — малость; в бою это вся стоимость движения. Первый ушебти сделал шаг.

Гипс шевельнулся не как гипс — как сухой кожаный мех, наполненный воздухом изнутри. Левая рука поднялась. Правая пошла вперёд, к шее переднего из клина, прямым движением, какое у Анхуэра шло в работу плеча: гипсовая ладонь сомкнулась на горле без захвата за костяшки, простым плоским давлением.

Передний издал гортанный сухой х-к, какой идёт у человека, у которого горло смыкается раньше, чем он подбирает слово. Гипсовая ладонь стояла. Нож в руке переднего ткнул в плечо ушебти, как поденщик на пристани тычет шилом мешок. Нож вошёл в гипс на ширину пальца. Гипс треснул: по плечу первого от ключицы к лопатке пошла узкая трещина. Ладонь стояла. Передний опустил нож, потом колено, потом голову. Последний вдох шёл на четверть.

Я считал не смерть — расход. Пять долей у первого ушебти за бой, как и обещал Свиток; одну восьмую сверх — за треснутое плечо, потому что трещину гипс будет нести и дальше, и при следующем давлении она пойдёт глубже. Эту восьмую я положил отдельно в счёт.

Второй из клина пошёл на шестого. Шестой ушебти повернулся на одном движении — сухим кожаным мехом, наполненным воздухом, на половину доли. За эту половину второй успел поднять нож, но не успел опустить: в его правую лопатку сзади легла длинная тень, та, что сошла первой со стены. Тень не давила. Тень не била. Тень стояла— плоской полосой холодного воздуха поперёк лопатки, и второй дрогнул так, как дрогнул бы у меня в Хемену поденщик, на лопатку которого положили мокрую тряпку из подземной воды. Дрожь шла одно дыхание. За одно дыхание шестой сделал шаг и положил гипсовую ладонь второму на висок — тем же плоским давлением.

Висок сдал.

— Сук, — сказал тот, что шёл третьим, и пошёл в сторону. — Сук, сук, сук. Они не…

Он не закончил. Слова у него шли вразброс, как у человека, у которого внутри только что встало то, чего внутри не вставало никогда. Он пошёл вбок, к колонне, и за колонной с потолка осела одна из теней, что сидели в тени балки. Тень сошла на плечо. Третий обернулся — на пустой колонне его плечо ничего не нашло, и на пустом плече дыхание сбилось на долю. За эту долю четырнадцатый ушебти прошёл четыре шага от стелы к колонне и встал у третьего за спиной.

Я не смотрел в этот угол.

Я смотрел на пятого.

Пятый — тот, что был с амулетом, — шёл боком, по дуге, обходя круг ушебти с южной стороны. В правой руке он держал не нож и не палку, а малый предмет размером с куриное яйцо, тёмный, с узкой бороздкой по среднему поясу; через бороздку шла мелкая пыль. Свиток отдал мне знание через ладонь без задержки: разрыв пелены малый. У них тут это шло у тех, кто работал на чужом домене и умел рвать чужую пелену малой работой.

Он шёл ко мне. Не смотрел на ушебти, не смотрел на тени — смотрел на меня через мою пелену, через ушебти у стелы, через десять шагов холодного пола между нами. У первого из клина в глазах стояла привычка. У этого стояла работа— та сухая внимательная работа, какую у меня в Хемену делали жрецы нижнего ряда на ритуале девятого часа: без интереса, без страха, на памяти рук.

Это был мастер.

Правая ладонь сошла с груди на Жезл Уас. Жезл лёг под ладонь тёплый — не от моей руки, от своего одного восстановленного слота. О Жезле моего отца у нас писали кратко: бьёт не телом, бьёт волей. Воля у мастера у двери стояла плотной — Глас давал её ровной нитью без расщепления, как у человека, который пришёл и знает, зачем пришёл. Эту нить я и брал.

Я поднял Жезл — не на размах, одним движением, от пола до правого колена, и наклонил верхний конец в сторону мастера. У меня в Хемену Жезл моего отца шёл не оружием, а указанием: тот, на кого он указывал, отдавал что-то от себя — волю, имя, направление.

Я выдохнул раз.

Жезл взял.

Мастер остановился на восьмом шаге от меня — не на размах ушебти, не на тень; на том неловком движении, какое идёт у человека, у которого изнутри только что вышла одна нить. Он не упал. Он сел — на правое колено, потом на левое, потом на левый бок, тем плавным сложением, какое идёт у служителя обрядового зала, у которого старший вынул из счёта дневное служение. Малый предмет у него в правой руке выпал. Бороздка по среднему поясу разошлась на пол; пыль легла на мрамор серой полосой и дальше не пошла.

Глаза у него были открыты. Дыхание — ровное. Воли — не было.

Жезл в моей ладони остыл разом. Один из одного. К восходу Жезл был пуст. Я опустил его на пол у правого колена.

Четвёртый — тот, что с малой палкой с лезвием, — пошёл прямо. Четвёртый шаг, пятый, шестой; тень с потолочной щели легла поперёк его пути, он прошёл её без замедления, потому что воли в плечах у него стояло больше, чем у первого. Жезл пуст. В счёте девять долей — меньше, чем нужно для второго давления воли.

Скипетр-секира лежал у моей левой ладони. Я взял его за древко у нижнего края — тем тесным хватом, какой идёт в обрядовом зале, когда замаха нет, а удар нужен. Четвёртый шагнул седьмой шаг; лезвие палки уже шло к моему правому плечу той дугой, какой бьют по гордому быку на жертвоприношении. Уклониться у меня не было запаса.

Скипетр пошёл наискось. Не лезвием — плашмя. Ровный удар в правый висок, на ширину ладони от линии бровей до уха, без поворота лезвия. Четвёртый встал. Палка выпала. Колени ушли в одну сторону, голова — в другую. Он лёг на правый бок. Дыхание — ровное, замедленное. Живой.

Принял.

Жезл — пуст. Скипетр — у руки. Девять долей в счёте. Тени — десять, слабые. Ушебти — три у стелы, плюс четырнадцатый у колонны.

У колонны было тихо. Третий из клина лежал у основания на левом боку. Четырнадцатый ушебти стоял над ним; гипсовая ладонь опущена, у третьего на затылке тёмная полоса на ширину пальца. Дыхания не было. Двадцатый стоял в малом круге, ровно — за весь бой ни одного движения; общая формула держала его молчаливее остальных.

Бой кончился. Трое мертвы — первый, второй, третий. Двое живы — четвёртый у моих ног, пятый у двери. Шестого, который шёл по краю радиуса, в зале не было: его движение я различил через шов потолочной щели — он уходил. Шестой видел через окно Кирилла, что вошедшие не вернутся, и ушёл.

Четвёртый лежал у моих ног на правом боку. Висок начинал темнеть синим кругом — такой круг шёл у тех, кто получил удар плашмя и завтра проснётся с тяжёлой головой, но проснётся. Пятый сидел у колонны на левом боку, ладони на коленях, без воли. Глаза открыты, не моргал. Двое живых. Допрос — потом; восьми дней, какие старший жрец у нас держал чужих служителей перед словом, у меня сегодня не было.

Я провёл пальцами по запястью.

Тронулись две тени у южного выхода в коридор. Та, что стояла у северо-восточного угла, истончившаяся за ночь, не пошла: формы у неё оставалось на одно движение, я её берёг. Две сошли со стен, легли поперёк зала полосами холодного воздуха и окутали четвёртого и пятого двумя сухими кольцами — у четвёртого по груди и тазу, у пятого по груди и рукам. Воля до восьмого часа следующего утра в плечах не вставала.

Я положил правую ладонь на грудь, над Свитком.

-- Свиток : сводка после оспаривания --

ка 8.8 / 100 : возврат темп ма-нес

слой Тота 5 / 10 : утоньшён

слой Маат 1 / 5

-- стража --

ушебти 4 / 4 : первый с трещиной по правой ключице

тени 9 / 10 : одна истончилась до края : две в работе

-- артефакты --

Жезл Уас 0 / 1

скипетр в руке

-- приращение --

ка убитых трое : переток в стелу

(Сетекен, лист девятый:

«земля, отстоявшая себя,

принимает ка отстоявших на себя»)

стела +три знака : 8 из 47 проявлено

o шов восточный закрылся : монолит

O радиус +24 шага : 72 шага

-- пленные --

# два : в кольце теней : до восьмого часа завтрашнего

-- вера --

доля приходит тонкая : через окно писца

первый невнятный счёт

Я перечитал страницу.

Было пять знаков, стало восемь. В груди у правой ключицы пошёл тот сухой тёплый сдвиг между лопаток, какой идёт у жреца, когда стелa открывает новый ряд. Шестой знак — холодный с ночи — теперь стоял тёплым. Седьмой и восьмой — впервые. Имён я по ним не разобрал: стела открывает знак, а имя ему ставит время. Я отложил отметку.

Шов восточный сжался. Восточная дверь стала пеленой. Радиус шёл на семьдесят два шага: сорок восемь — мой первый домен, ещё двадцать четыре — переток ка трёх оспаривающих. Сетекен в листе девятом был сух: земля, отстоявшая себя, принимает ка отстоявших на себя. Не «убитых на ней», а отстоявших на себя. Мера. Кто пришёл оспорить и проиграл — отдал землю своему ка.

Маат.

Голос моего господина пришёл одним словом, ровным и сухим. Тот не давал похвалы — Тот давал подтверждение. За двадцать шесть веков это был первый раз, когда подтверждение шло через утро.

Я опустил ладонь на Свиток.

Кирилл сидел у колонны, опустив локти на колени, и шептал в скрижаль быстро, без остановок, без обычных чувакови типа: домен вырос, жёлтый круг на карте, двести тысяч, идут ещё, чуваки, идут, не отойду.

В груди шло то тяжёлое тёплое стояние, какое у меня в Хемену шло у старшего жреца на закате после обряда седьмого часа: тяжесть в плечах, тепло в груди, ровная нить от груди к стене обрядового зала, по которой жрец знал — дом дышит. В дом шли дыхание ушебти, дыхание теней, дыхание двух пленных в кольце, дыхание Кирилла у колонны и шёпот его в скрижаль.

Двадцать шесть веков ка моё ходило по нити Тота в темноту, в которой кроме меня не стояло никого. Сегодня нить пошла в другое — в круг ушебти, в кольцо теней, в пелену домена, в окно скрижали. Тяжесть от этого шла иная — та, какую я знал ещё до саркофага, тяжесть дома с людьми, та, какая у меня в храмовой комнате стояла на седьмом часу утра, когда Несхонс умывала Мерит-Тот тёплой водой, а Петосирис у нижнего стола писал тростинкой свои первые знаки.

Я не плакал. Тяжесть я держал, как держал в Хемену тяжёлый кувшин с молоком, прежде чем поставить его на нижний стол. Кувшин стоял в руках.

Кирилл шептал в скрижаль.

— Чуваки, — сказал он, и голос у него шёл негромкий, ровный, без обычной пляски. — Чуваки. Я уже не отойду. Это моё место.

Моё.

У писца моего внутри пошло то, что я в первый раз с того часа, как поднял его у разбитого кувшина, через Глас узнать не успел. Слово стояло у него в скрижаль; в скрижали оно шло к двум сотням тысяч смотрящих чужих и расходилось на двести тысяч малых счётов. В зале стояло одно. Моё.

Я не разрешил это в счёт.

Стелa за моей спиной дышала ярче. Я слушал её дыхание Гласом — ровное, тёплое, восемью знаками, долго, на двадцать сердечных долей.

Я был хозяин дома.

Глава 7

Зал после боя стоял той тяжёлой ровностью, какая ложится на обрядовый круг, когда жрец нижнего ряда вынес последнюю чашу и закрыл за собой малую дверь — звуки ушли, а пыль, поднятая работой, ещё не легла. В верхнем ярусе ламп шёл слабый нагрев нити, какой я слышал у фитильника на восьмом часу утра в Хемену, когда служитель прибавлял ему пеньки. Я держал ладонь на нижнем камне саркофага. Дыхание шло ровно — четыре вдоха, четыре выдоха, и на четвёртом я отметил, что плечи у меня держатся сами, без подпорки.

Тело первого из клина лежало у северо-восточной колонны на левом боку, левая рука согнута под щекой, как у человека, заснувшего на дороге без подушки. Дыхания не было третий час. Тень, та самая длинная, что сошла первой со стены, за бой стянулась к телу и легла на мрамор серой полосой — не широкой, не плотной, той же, что и до боя; я не сразу различил, что серый круг под левым плечом первого — это уже не его очертание, а её. Тень за ночь истончилась, но за работу прибавила в плотности на четверть. Это шло в её счёт.

Я встал — на левое колено, потом на правое, без опоры. Жезл Уас лежал у правого колена. Я не взял его сразу.

Сначала я обошёл зал.

Первого ушебти я нашёл у малого круга на западной стороне — стоял ровно, лицом к стеле, спиной в зал, как полагалось ему стоять с подъёма. Трещина по правой ключице к лопатке шла теперь чуть глубже — на ширину волоса прибавилось. Под пальцами гипс отзывался той сухой пустотой, какая стоит у поношенной обрядовой болванки на третьей ступени: сухо, отзывчиво, но уже не цельно. Анхуэр на такой бы не положил второй формулы. У меня нижнего ряда работ не было.

Шестой держался хорошо — гипс под ладонью сухой, ровный, без отзыва. Четырнадцатый стоял у северной точки малого круга, без отметины. Двадцатый — у восточной; этот вообще не входил в бой, общая формула держала его ровно, как держит на нижней лавке младшего служителя, которого старший просит молчать до второго часа.

Пленные сидели в кольце теней у южной стены.

Четвёртый из клина, тот, кого я приложил скипетром плашмя в правый висок, сидел с ногами в кольце, кольцо шло по груди и тазу. Висок темнел синим кругом, без расползания; завтра у него под этим кругом проснётся тяжёлая голова. Глаза открыты, моргал он раз в пять-шесть вдохов; воля у него стояла под кольцом, под ней — привычка солдата к чужой команде, и под ней — частный страх. Я этого страха не разворачивал. Свиток отдаст мне его в час, когда дойдёт дело до слова.

Пятый — мастер с разорванным малым предметом и пустой волей — сидел на левом боку у колонны, ладони на коленях. Дыхание шло двенадцать раз в малую сторону, ровнее обычного. Воля до восьмого часа завтрашнего утра у него не вставала; кольцо по груди и рукам было больше для меры, чем для нужды.

Я не заговорил ни с одним из них.

Кирилл сидел у разбитого кувшина на корточках, скрижаль на складной ножке у правого колена. С первого утра он не сходил с этого места. Лента в скрижали шла белым по красному; я различил три повторявшихся слова: домен, идут, жесть. Последнее у них тут шло про работу, какую человек не ожидал; я взял его в счёт. Глаза у Кирилла были красные, плечи держались. Старший писец на седьмом часу обряда стоял у меня в Хемену с такими же плечами.

Я сел на нижний камень саркофага.

Жезл Уас лежал у правого колена — холодный, пустой. Один заряд я разменял на мастера у двери; больше у него на восход не было. К утру следующего дня Жезл сам бы дотянул себе второй слот — Жезл моего отца отдыхал восемь часов и брал свой удар. До восьмого часа завтрашнего у меня этих восьми часов могло не быть.

Я положил правую ладонь на грудь, над Свитком.

Заём шёл через ту нить, какая у меня от Свитка спускалась к запястью. Я подвёл её к Жезлу отметкой — жрец не приказывает Свитку, жрец отмечает место, где у него лежит нужда. В Доме Жизни такой ход называли малым возвратом по нити: аккуратный перевод доли с одного места хранения на другое, без разворота нового слоя.

Я выдохнул раз. Жезл под ладонью отдался тёплой полосой по среднему поясу — не до конца, на одну четверть. Я выдохнул второй раз. Полоса стянулась к верхнему поясу. Третий выдох — Жезл стал ровным, тёплым, как ремесленный нож, который мастер только что вытер о ладонь. Один заряд лёг на верхний пояс.

Половина доли ка ушла на перевод; Жезл моего отца давно знал моё запястье, и за это знакомство я заплатил по малому счёту, не по толстому. Меритптах в листе сорок втором писал об этом ходе одной строкой: «по нужде — не по случаю». Я и шёл по нужде.

Через шов потолочной щели на меня сошло то ровное холодное напряжение, какое идёт с улицы у них тут от ветра в открытом окне.

* * *

Я положил правую ладонь на грудь — не для счёта, для карты.

У нас в Доме Жизни на четвёртой ступени старший писец однажды показал мне свиток своего отца — развёрнутый на всю длину обрядового стола, с красными нитями плана храма Тота в Хемену: нижние пояса колонн, верхние палаты, тайник у северной стены, проходы за нижним рядом обрядового зала. План тот я смотрел четверть часа и помнил все двадцать шесть веков. Свиток показал мне мой дом сам — без моей просьбы, той же короткой страницей, какой утром положил мне раскладку стражи.

Свиток открылся планом.

-- Свиток : план дома --

o - швы пелены - ушебти

X - закрытый шов - тень

# - пленные - стела

С Е В Е Р

|

o - - - - - - - -

| северный угол |

| стекло |

| | +------X--------+

- - - - - - - - - - | | потолочная |

| | | щель |

| стела | +---------------+

| | |

| малый круг |

| | |

| Ирд |

| | |

| |

# # |

|

|

- - - - - - - - - - -X восток

| главная дверь

| закрыта : монолит

(Меритптах, лист 24: «дом, который не готовится

к гостю, гость берёт»)

В Доме Жизни Хемену катакомбы старших жрецов держались на тройном слое защиты: первый — у входа, тот, что задерживает; второй — в проходе, тот, что замедляет; третий — у внутренней палаты, тот, что ломает. Сетекен в своём списке называл это тремя сетями на одну рыбу: кто прорвал первую — попадает во вторую; кто прорвал вторую — попадает в третью. Из третьей не выходят. Я этой строкой жил при жизни как послушник, перечитывая её перед сном; ни разу не строил. У нас в Хемену у молодых жрецов не было домов; у нас в Хемену были обрядовые залы, поделённые старшими.

У меня сегодня был дом.

Три точки стояли отдельно. Восточная дверь — шов закрыт, монолит после переноса трёх ка, но закрыт по силе, не по обычаю: тот, кто пришёл оспорить, всё равно войдёт через неё, потому что Маат — мера, и дверь у дома, держащего меру, не закрывается перед оспаривающим. Потолочная щель — узкий шов, через который входит только малое или бестелесное; шестой из ночных оспаривающих уходил через неё, и завтра кто-то меньше четвёртого войдёт. Северный угол — линия большого стекла витрин; самая слабая часть пелены домена шла именно по стеклу.

Три точки. Три формулы.

Первая — зыбкая яма. У нас её звали расщеплением плоти у камня: верхний слой мрамора остаётся целым, нижний на полтора пальца уходит в малую пустоту, шаг проваливает ногу на ладонь. Не убивает. Связывает.Пять долей.

Вторая — жар стенной. Та же формула сухого жжения, что у меня утром на льне у запястья, развёрнутая в полосу: жар без пламени на четыре пальца над лицом росписи, ровной линией на уровне глаз. Не сжигает в один шаг. Замедляет.Восемь долей.

Третья — колодец теней. Формула концентрации, какую у нас в Хемену клали на нижний пояс обрядового зала, где старший держал младшего на четырёх ударах сердца, пока тот учился молчать. Три доли. Цена сверх — одна тень из мобильных переходит в якорную, фиксированную в углу. Колодец требует якоря; якорь не возвращается.

Пять. Восемь. Три. Шестнадцать из двадцати четырёх в счёте.

Ни Меритптах, ни Сетекен своего дома никогда не строили. Первый писал для старших Дома Жизни; второй — для жрецов седьмой ступени. У них была мера; у меня — нужда. Я ставил по нужде.

— Командир, — сказал Кирилл у меня за спиной, негромко. — Ты тут чего, типа, медитируешь?

— Нет.

— А чего?

— Готовлю дом.

Кирилл потёр глаз тыльной стороной ладони. Скрижаль в его правой руке мигнула. Потом коротко в неё: он, чуваки, дом готовит. Лента вспыхнула ровной полосой и снова пошла белым по красному. У Кирилла стояла та работа, ради которой он у меня в зале сидел; я ему не мешал.