DJAGER

Я судорожно попыталась сделать вдох, но он намертво зажал мои ноздри пальцами. Лёгкие мгновенно взвыли. Перед глазами поплыли темные круги. В горле встал ком, язык, израненный осколком собственного зуба, натыкался на твёрдую, влажную плоть и соленую, липкую каплю предсемени.

— Глотай, сучка!

Он кончил прямо в носоглотку. И удерживал меня, пока последняя капля не стекала внутрь. Я давилась, кашляла, захлёбывалась в судорожных попытках глотнуть воздух, чувствуя, как вязкая жижа забивает гортань. Внутренности разрывало от удушья.

Вытащив член, он с глухим шлепком ударил им меня по губам и с чувством выполненного долга отошёл, брезгливо вытирая плоть о мои волосы.

Я осталась лежать на грязном бетоне. Берсерк всё ещё мертво фиксировал мою голову. Хёгг стоял у стены, не торопясь застёгивать ширинку.

Огромный, молчаливый Йотун подошёл ближе, встал над моей правой рукой и с маху наступил на неё тяжелым армейским ботинком. А затем с силой прокрутил каблук, втирательскими движениями перемалывая хрупкие кости запястья.

Раздался сухой, трескучий хруст — будто под прессом раздавили горсть грецких орехов. Ноготь на указательном пальце треснул вдоль и вонзился остриём прямо в пульсирующее ложе, а безымянный с треском вывернулся из сустава. Я заорала, но забитый рот вытолкнул наружу лишь влажное, булькающее мычание.

Время потеряло смыслы. Секунды растягивались в вечность. Боль заполняла всё: рот, глаза, растерзанную кисть, грудь.

Берсерку надоело держать сломанную куклу. Он ослабил хватку, рывком сорвал скотч с лица — вместе с ресницами и полоской эпидермиса, оставшейся на липкой ленте. Ворон шумно возился у стенда с инструментами, а Йотун отошёл к дверям, прислушиваясь к обстановке в коридоре.

Я перекатилась на левый бок.

Левая рука была цела. Пальцы слепо зашарили по полу и под верстаком нащупали тяжелый холодный металл. Разводной ключ. Сантиметров тридцать в длину, с въевшейся ржавчиной на губках.

Я не думала. Организм сработал на чистых инстинктах.

Йотун стоял ко мне спиной. Его левая нога была выставлена чуть вперёд, ахиллово сухожилие натянулось струной над самым берцем.

Я ударила.

Острым краем тяжелого ключа — точно в незащищённый промежуток между ботинком и штаниной.

Сталь вошла в плоть с чавкающим звуком, рассекая кожу и сухожилие до самой кости. Йотун взревел — низко, утробно — и мгновенно рухнул на бетон, как подкошенный бык. Густая, тёмная кровь толчками брызнула наружу — ключ перерубил большеберцовую артерию.

Берсерк дёрнулся на крик, но я уже стояла на ногах.

Снизу вверх я обрушила тяжелый разводной ключ прямо в его нижнюю челюсть.

Раздался звонкий звук, словно разбилась фарфоровая раковина. Челюсть съехала набок, из развороченного рта веером вылетели осколки зубов и сгустки крови. Берсерка отбросило назад — он со скрежетом врезался в стеллаж, и на него сверху посыпались банки с гвоздями.

Ворон кинулся на меня, пытаясь зажать горло. Я вовремя уклонилась — его пальцы лишь мазнули по плечу. Споткнувшись о бившегося на полу Йотуна, он тяжело рухнул ничком. В следующую секунду я уже стояла коленом на его лопатках, вдавливая его в бетон. Схватила со стеллажа моток стальной проволоки, захлестнула петлю на его шее и намертво примотала свободный конец к чугунной трубе отопления. Ворон хрипел, но мог дышать — ровно настолько, чтобы не сдохнуть раньше времени.

Хёгг оставался у стены. Он даже не шелохнулся. Лишь смотрел на меня с нескрываемым, извращённым любопытством.

— Неплохо, — протянул он. — А дальше-то что, шлюха? Убить нас у тебя всё равно силёнок не хватит.

Я ничего не ответила.

***

Я подошла к стене и сняла паяльную лампу. Пальцы, скользкие от чужой крови, едва удерживали холодный металл. Открыла вентиль. Газ загудел — монотонно, угрожающе, как дыхание зверя перед прыжком. Чиркнула спичкой. Острое синее пламя взвилось вверх, с шипением обжигая воздух и вырывая из темноты новые тени.

Я видела, как в глазах Хёгга впервые появился страх. Настоящий, животный ужас, который не спрятать за надменной ухмылкой.

Взяла с верстака бутылку с щёлочью — средством для чистки труб. Едкий, вязкий состав с резким химическим запахом, от которого глаза слезились сильнее, чем от боли в содранной коже.

Хёгг сделал шаг назад и упёрся спиной в бетон. Отступать было некуда. Я сгребла его ухоженные светлые волосы и рывком запрокинула его голову.

Он стиснул зубы.

Я без замаха ударила коленом ему в пах — с такой силой, что его тело выгнулось дугой. Челюсти разжались в беззвучном крике.

Зажав его щёки левой рукой, я раздвинула ему рот, а правой поднесла бутылку. Хёгг смотрел на меня снизу вверх. В его глазах плескалась судорожная мольба — впервые в жизни.

— Открой рот, — прохрипела я чужим, вымороженным голосом. — Шире. Ты же умеешь.

И наклонила бутылку.

Щёлочь лилась по языку, по слизистой щёк, по дёснам. Густая, маслянистая, горячая. Хёгг дёрнулся, пытаясь выплюнуть едкую жижу, но я намертво фиксировала его челюсть. Ему приходилось глотать — жидкость сама стекала в гортань.

Я зажала ему ноздри, заставляя сделать вдох.

Реакция была мгновенной.

Щёлочь — не кислота. Она не просто обугливает ткани. Она размягчает их, превращая живую плоть в склизкую, вязкую массу. Омыление. Жир человека на глазах становился мылом.

Слизистая во рту побелела мгновенно — превратилась в пепельно-белый лоскут. Язык распух, трансформировавшись в огромный кусок сырого мяса, перестающий помещаться между зубами. Кожа на щеках вздулась волдырями и лопалась, обнажая серые волокна. Изо рта повалил тонкий белёсый дымок.

Хёгг взревел. Но из горла вырвался не человеческий крик, а жуткий хриплый бульк — едкая химия мгновенно превратила его голосовые связки в кашицу. Из уголков губ повалила кровавая пена — смесь слюны, закипевших тканей и розоватой слизи. Она капала на его белую рубашку, прожигая ткань до кожи.

Я отступила на шаг.

Хёгг сползал по стене, безумным взглядом умоляя о пощаде.

Я покачала головой.

— Ты испачкал мой рот, — выдохнула я. — А я сотру в порошок твой.

Вернувшись к верстаку, я взяла плоскогубцы и моток стальной проволоки.

Хёгг давился болью и рвотными спазмами, его тело охватывал шок. Но дарить ему легкую смерть я не собиралась.

Рывком сдёрнула с него штаны. Он попытался брыкаться, но я перехватила лодыжку, вывернула сустав и вдавила его икру коленом в бетон. Стянула проволочную петлю у основания его мошонки и туго закрутила плоскогубцами. Кожа белела от страшного натяжения. Вторую петлю наложила на корень члена.

Свободные концы проволоки я намертво намотала на чугунную трубу отопления — туда же, где задыхался прикованный за шею Ворон. Хёгг потерял опору: затянутая проволока вздернула его пах, вынуждая стоять на самых кончиках пальцев, чтобы не оторвать гениталии собственным весом.

Я оглядела комнату, мимоходом встретилась взглядом с застывшими парнями и вернулась к Хёггу с секатором в руках. Тяжёлые садовые ножницы с изогнутыми лезвиями для толстых веток.

Опустилась перед ним на корточки.

Его глаза вылезали из орбит от ужаса. Из сожжённой глотки вырывался лишь сухой сип.

Я развела лезвия и приставила их к основанию члена — прямо поверх натянутой проволоки.

— Сейчас ты узнаешь, каково это — быть жертвой.

Сжатие.

Я вцепилась в рукояти всем весом своего тела. Лезвия въелись в плоть.

Раздался глухой, вязкий хруст — раздавливаемая губчатая ткань и хрящи. Затем — влажный треск рвущейся уретры. Кровь брызнула толчком, мгновенно окатив мои руки до локтей.

Плоть отделилась. С тихим, невинным шлепком отрезанный орган упал на бетон в лужу мочи и крови. Хёгг брезентовым мешком дернулся в конвульсии, проволока со скрежетом въелась в остатки мошонки.

Я навела лезвия следом. Нажала. Кожа лопнула с треском барабанной мембраны, и яички вывалились наружу, повиснув на натянутых семенных канатиках.

Хёгг беззвучно забился в воздухе, рот застыл в немом вопле, белки глаз налились кровью от лопнувших сосудов.

Я подняла зажжённую паяльную лампу и поднесла гудящее синее пламя прямо к разорванному, истекающему кровью паху.

Зашипело. Густой, тошнотворный дым повалил клубами. Запах палёного мяса и горелой крови заполнил помещение. Сосуды мгновенно спеклись в тёмную обугленную корку, и кровотечение остановилось.

Хёгг потерял сознание, обмякнув на проволоке.

Я зачерпнула из грязного ведра ледяной воды и плеснула ему в лицо. Он судорожно дёрнулся, очнувшись с хриплым всхлипом.

Отложив лампу, я подняла с пола отсечённую плоть. Тёплая, влажная, в моей ладони она ощущалась чужеродным куском мяса.

Я подошла к Хёггу, пальцами разжала его сожжённые, покрытые волдырями губы — обугленная кожа отклеивалась с чавкающим звуком.

— Открой рот, — прошептала я. — Сам соси, сука.

И с силой затолкала отрезанный член ему между зубов, пропихивая глубоко в гортань. Рефлекторный спазм обожжённого горла сомкнулся вокруг его собственной плоти.

***

Я перевела взгляд на Берсерка.

Он сидел у стеллажа, в ужасе прижимая ладони к сломанной челюсти. Изо рта текла густая слюна, перемешанная с кровью, а осколки зубов торчали из развороченных дёсен под неестественными углами. В его глазах плескался страх — не тот бравадный азарт, с которым он ломал кирпичи, а настоящий, животный ужас.

Он видел, что я сделала с Хёггом. И знал, что он следующий.

— Ты держал мой рот открытым, — прохрипела я. Голос саднил, вырываясь из обожжённых связок. — Ты сжимал мои щёки, пока он заталкивал в меня свою гниль. Теперь ты никогда не закроешь свой.

Берсерк судорожно попытался отползти, но спина упёрлась в стеллаж. Полки затряслись, и банки с гвоздями со звоном посыпались на бетон.

Я шагнула к нему. Сгребла его рыжие сальные волосы и рывком запрокинула его голову назад. Вставила губки плоскогубцев в разбитый рот и нащупала язык — скользкий, тёплый от крови.

Сжала рукояти и потянула на себя.

Язык вывалился наружу — длинный, синюшный, плотный. Уздечка под ним натянулась до предела и побелела. Берсерк замычал — дикий, гнусавый звук вырывался через нос, словно у раненого зверя.

Взяв со стенда секатор, всё ещё испачканный в крови Хёгга, я подвела лезвия к самому корню языка и сжало рукояти.

Металл вошёл в мышечную ткань с глухим хрустом. Кровь хлынула толчком — горячая, густая, заливая его грудь и пол. Язык отделился от гортани.

Зажатый в губках плоскогубцев, этот багровый кусок мяса ещё подрагивал в последнем спазме. Я брезгливо бросила его Берсерку на колени. Он корчился на бетоне, словно выброшенная на сушу рыба.

— Забери, — выдохнула я. — Сувенир.

Его правая рука лежала на полу — огромная, узловатая ладонь. Те самые пальцы, что давили мне на щёки. Я снова сжала плоскогубцы.

Первый ноготь. Захват у самого основания. Рывок. Ноготь сорвался с влажным чавканьем, из обнажившегося ложа брызнула кровь. Берсерк взревел — сквозь захлёбывающуюся горловину, выплёвывая кровавую пену.

Второй. Третий. Четвёртый. Я работала быстро, нанося удар за ударом. Плоскогубцы въедались — ороговевшие пластины с треском отрывались одна за другой. Кровь струилась по его пальцам, капая на цемент.

Пятый.

Я тут же перехватила его левую руку. Берсерк уже не мог кричать — он лишь хрипел, задыхаясь собственной кровью.

Шестой. Седьмой. Восьмой. Девятый.

Десятый ноготь — на большом пальце левой руки — поддался с сухим хрустом, обнажив пульсирующую, открытую плоть.

Десять ногтей. Десять рывков.

Я собрала оторванные пластинки и вложила в его окровавленную ладонь, насильно сжав его пальцы в кулак.

— На память, — прошептала я. — Будешь смотреть и вспоминать, как впервые в жизни заплатил по счетам.

***

Ворон лежал у стены. Проволока на шее держала его на полу, не давая подняться. Он смотрел на меня снизу вверх. В его глазах не оставалось ни страха, ни ненависти — только звенящая пустота. Он всё понял.

Я взяла моток скотча, сделала шаг вперед, и моя тень полностью накрыла его.

Ворон дернулся. Бесполезно — проволока натянулась, въедаясь в шею, и он замер.

Едва я схватила его за руку, чтобы примотать к туловищу, как он ударил.

Коленом — снизу вверх, точно в солнечное сплетение. Удар пришёлся в живот, и я согнулась пополам, с хрипом выплёвывая воздух. Перед глазами заплясали чёрные точки. Я выпрямилась, зажимая рёбра рукой — ничего не сломано, но каждый вдох отозвался острой болью.

Ворон продолжал биться. Он катался по бетону, пытаясь сбросить затянувшуюся проволоку, дико пинался ногами, и один из ударов пришёлся мне прямо по голени. Я отшатнулась, но удержалась на ногах.

— Паскуда, — прошипела я.

Навалившись на него всем телом, я вдавила его в бетон. Он бился и извивался, как угорь. Вцепился зубами в мой рукав, прокусил ткань и впился в кожу. Я закричала от боли, дёрнулась, но хватку не разжала.

Коленом я прижала его правую руку к полу. Ворон зарычал — низко, утробно, словно загнанный в угол пёс. Я перехватила его левую руку, пытаясь зафиксировать скотчем, но он продолжал отчаянно вырываться: бил локтями, затылком, норовил боднуться в лицо.

— Отпусти, мразь! — орал он, захлёбываясь слюной и кровью. — Отпусти, я тебя на куски разрежу, сука!

Я сжала его челюсть ладонью, фиксируя голову. Он затих на секунду — и снова рванулся. Тогда я с размаху ударила его лицом о бетон. Раз. Второй. Третий. Хрустнул носовая кость — из разбитых ноздрей хлынула кровь, заливая рот и подбородок. Он кашлял, давился, но всё ещё сопротивлялся.

Удар ещё раз.

Зубы со скрежетом въехали в цемент, и он наконец обмяк. Только тогда я смогла плотно примотать его руки к туловищу — виток за витком, намертво. Потом ноги — лодыжка к лодыжке, колени вместе. Он лишь беспомощно хрипел.

Я оседлала его на пояснице, всей массой вжимая в бетон. Колени упёрлись ему в рёбра, вынудив выдохнуть остатки воздуха с сухим свистом. Наклонившись, я вцепилась пальцами в его сальные, спутанные волосы на затылке и резко запрокинула его голову назад.

Он мелко, судорожно дрожал всем телом.

Я достала тюбик цианоакрилатного клея.

— Ты заклеил мне глаза, — выдохнула я. — Ты слышал, как я задыхаюсь, и продолжал. Теперь твоя очередь.

Большим и указательным пальцами я силою раздвинула его веки. Правый глаз открылся полностью: склера в красных прожилках, зрачок сжат в точку.

Он попытался зажмуриться, но я держала намертво.

— Смотри.

И выдавила клей.

Густая, маслянистая жидкость потекла из носика.

Сначала она залепила ресницы, и я провела тюбиком ниже, прямо к роговице. Ворон дёрнулся, но мои пальцы мёртвой хваткой фиксировали кожу. Клей растекался по гладкой поверхности, заполняя пространство между веком и глазным яблоком.

Ворон закричал.

Этот крик отличался от прежних — в нём звучала не бытовая боль, а первобытный ужас осознания.

Реакция полимеризации шла мгновенно, с выделением тепла. Глазное яблоко запекалось изнутри, ткани плавились, клей въедался в роговицу, уничтожая её структуру. Зрачок сжался и навсегда исчез под белой, бугристой коркой.

Из уголка глазницы вытекла слеза — судорожная реакция организма на ожог. Смешавшись с клеем, она ускорила схватывание, окончательно запечатывая глазницу.

Веко приклеилось к глазу навсегда.

Я убрала пальцы. Белый, мёртвый глаз застыл в полуоткрытом положении, не мигая и не отражая свет.

Я открутила колпачок со второго тюбика. Левый глаз Ворона ещё видел — живой, бегающий, переполненный животной паникой.

— Смотри, — прошептала я. — Смотри, как твой мир угасает.

Он заплакал. Рыдания сотрясали его связанное скотчем тело. Из горла вырывался жалкий, высокий тон — он скулил, как брошенный ребёнок или сбитая собака.

Слёзы и кровь из разбитого носа заливали подбородок. Единственный зрачок метался во все стороны в поисках спасения, которого не существовало.

— Пожалуйста... — вытолкнул он сквозь забитый рот хриплое мычание.

Я раздвинула его левое веко. Кожа была мокрой от слёз и скользкой. Ворон пытался сопротивляться, но мои пальцы держали крепче.

Выдавила клей прямо на радужку.

Зрачок растворился. Глаз мгновенно помутнел, став молочно-белым, как у сушёной рыбы. Теперь оба его глаза застыли неподвижными белыми полусферами.

Пальцы дрожали от дикого переизбытка адреналина.

Я сжала его челюсти и надавила на скулы, заставляя губы сомкнуться. Ворон замычал, бился подо мной, отчаянно крутя головой.

Я провела носиком тюбика по его губам и выдавила клей. Вязкая масса заполнила щель, намертво запечатывая рот.

Верхняя губа приклеилась к нижней моментально, взявшись белой плёнкой.

Он попытался закричать изнутри. Грудная клетка вздымалась, но воздуху некуда было выходить — крик застрял в гортани.

А затем его губы разомкнулись. С треском. С влажным, рвущим звуком рвущейся плоти.

Клей не выдержал внутреннего давления — или поддалась тонкая кожа. Губы разорвались: верхняя лопнула посередине, нижняя треснула по уголкам. Кровь хлынула потоком, а из ран выставились лоскуты обнажённой подкожной клетчатки.

Крик вырвался наружу — нечеловеческий, хриплый вопль.

Без промедления я наотмашь ударила его ладонью по лицу.

Тяжёлый, хлесткий удар отбросил его голову к бетону. Хрустнул выбитый зуб и покатился в темноту. Ворон замолк от шока.

Я взяла новый тюбик и залила клей прямо поверх разорванных, кровоточащих губ. Состав зашипел на свежей сукровице, запечатывая рваные края.

После этого я в несколько витков обмотала его голову скотчем — через рот, лоб и подбородок, чтобы окончательно зафиксировать челюсти.

Его мычание стало почти беззвучным.

Оставался последний тюбик.

Я прижала его плечи коленями, зачерпнула волосы на затылке и закинула его голову назад, открывая доступ к ноздрям.

Приставив носик к правой ноздре, я выдавила клей. Жидкость запенилась на крови и соплях, мгновенно застывая плотной пробкой. Ворон судорожно дёрнулся.

Я тут же запечатала левую ноздрю.

— С тобой покончено, — прошептала я и поднялась на ноги.

Ворон забился в агонии.

Его тело выгибалось дугой, затылок с глухими ударами впечатывался в бетон, пятки скребли по полу. Проволока на шее при каждом рывке всё глубже врезалась в горло, разрезая кожу.

Лицо быстро наливалось синевой. Воздуха не было. Клей запечатал нос, скотч зафиксировал рот, а стальная петля пережимала дыхательные пути.

Грудная клетка судорожно вздымалась всё реже и тише, пока конвульсии окончательно не утихли.

Я не обернулась. Не глядя назад и шагнула к Йотуну.

***

Йотун лежал у двери, привалившись спиной к бетонной стене. Ахиллово сухожилие было перебито — левая нога волочилась бесполезной плетью, оставляя за собой тёмный маслянистый след на полу. Но он не выглядел побеждённым. Он сидел, широко расставив колени, и смотрел на меня снизу вверх. Спокойно. Уверенно.

Огромный, как загнанный медведь. Грудь бочкой, плечи словно скалы, тяжелые узловатые руки с короткой фалангой и старыми шрамами. Такие руки созданы только для одного — ломать кости.

Я стояла перед ним, дрожащая, окровавленная, и чувствовала, как он сканирует меня взглядом — ищет слабые места. И находит.

— Думаешь, раз я остался один, не смогу дать тебе отпор? — прорычал он. Голос низкий, рокочущий, как глухой камнепад. — У меня ранена нога. А ты — сплошное увечье. Потому что родилась бабой. И соперничать с мужчинами не сможешь никогда.

Внутри меня что-то щёлкнуло. Не обида. Не злость. Ледяное, филигранное желание доказать.

— Разве я не продемонстрировала обратное? — спросила я, медленно обходя его по дуге и держа дистанцию. — Или ты в это время был в отключке, здоровяк?

Я не улыбалась. Я смотрела на его руки, на его плечи, на его тяжелое, неповоротливое тело.

— Давай-ка потанцуем, — выдохнула я. — Уверяю, ты ляжешь.

Он усмехнулся — широко, клыкасто, как уверенный в своей силе хищник.

— Танцуй, сучка. Я посмотрю.

И он поднялся. Несмотря на перебитую ногу. Опираясь на здоровую ступню и прижимаясь спиной к стене, он выпрямился во весь рост. Воздух в подвале мгновенно сгустился. Он заслонил собой подвешенную лампу, и его огромная тень накрыла меня целиком.

Первый удар я почти пропустила. Тяжёлый кулак пронёсся в миллиметре от виска, сбив прядь волос. Я услышала свист рассекаемого воздуха, отшатнулась и ушла вниз.

— Медленный, — прохрипела я.

— Но тяжёлый, — отрезал он.

Его второй удар пришёлся прямо в бетон. Крошка брызнула в лицо, острые осколки царапнули щёку. Он промахнулся на сантиметр, но стена задрожала, а на бетоне осталась вмятина.

Я нырнула под его замах, скользнула к верстаку и нашарила тяжелый ржавый молоток.

Йотун разворачивался медленно, как танк на болоте. Левая нога волочилась, мешая держаться. Он накренился набок, и вся его устойчивость рухнула.

Я ударила первой.

Молоток встретился с его правой ладонью, которую он выставил для защиты лица. Металл впился в кости, раздался хруст переламываемой толстой сухой ветки. Он взревел утробно, по-бычьи, и согнулся пополам.

— Потанцевали, — выдохнула я и со всей силы заехала молотком ему в висок.

Он осел на пол, и его голова с глухим стуком ударилась о бетон.

Я стояла над ним, тяжело дыша. Он открыл глаза — мутные, затянутые пеленой шока.

Я опустилась на корточки рядом с его правой рукой и развернула её ладонью вверх.

— Ты говорил, что я сплошное увечье, — прошептала я. — Давай посмотрим, что будет, когда я сделаю тебя таким же.

Удар в центр ладони.

Молоток встретился с костями с влажным, глухим звуком. Пястные кости не выдержали — они треснули. Ладонь расплющилась, кожа побелела от страшного внутреннего давления.

Йотун взревел, но вырвать руку не смог.

Второй удар в то же место.

Пястные кости разошлись, острые края сломанных осколков выперли изнутри под натянутой кожей. Из-под ногтей брызнула кровь.

Третий удар.

Кости окончательно рассыпались в мелкий щебень. Я слышала, как они скрежещут друг о друга в развороченной плоти. Ладонь превратилась в бесформенную кровавую лепёшку, из лопнувшей кожи выглянули белые края фаланг. Пальцы вывернулись под дикими углами.

Йотун не кричал. Он смотрел на то, во что превратилась его рука, и молчал.

— Это за мою кисть, — отчеканила я.

Я перевела дыхание. Свинцовая усталость ломала плечи, но я переключилась на его левую руку — здоровую, всё ещё способную размозжить мне череп. Нашарила гвоздь-сотку. Длинный, стержневой, в маслянистой смазке.

— Ты наступил на мою руку и перекрутил каблук. Ты слышал, как мои кости превращаются в крошку, и улыбался. Теперь моя очередь.

Приставив остриё гвоздя к его запястью — прямо в сухожилия сгибателей — я обрушила молоток.

Удар.

Гвоздь пробил сухожилия с чавкающим звуком, скребнул по кости и приковал руку к бетону. Мышцы судорожно сократились, и кисть Йотуна навсегда потеряла чувствительность.

— Терпи. Это только начало.

Второй гвоздь — в предплечье. В самую гущу мышц.

Третий — выше, к локтю.

Четвёртый — прямо в локтевой сустав. Металл вошёл с хрустом, локоть неестественно вывернулся, и предплечье повисло на вбитых стержнях.

Пятый гвоздь — в плечевую кость. Удар — гвоздь застрял. Ещё удар — и он ушёл в бетон по самую шляпку.

Шестой гвоздь — в плечевой сустав, туда, где рука соединяется с туловищем.

Удар.

Из разорванной суставной сумки хлынула жёлтая суставная жидкость, смешанная с кровью.

И Йотун закричал. Впервые за всё время. Остервенело, дико, как зажатый в капкане зверь.

Шесть гвоздей прибили его руку к полу от запястья до плеча. Она стала частью бетона.

— Ты говорил, что я не смогу соперничать с мужчинами, — прошептала я, глядя на него сверху вниз. — Посмотри на себя. Ты лежишь у моих ног. Прибитый к полу. Как кусок мяса.

Я поднялась. Всё тело ломило. Посмотрела на свои руки — по локоть в чужой запекшейся крови. Они дрожали в лихорадке.

Вокруг лежали они. Четверо. Те, кто вошёл сюда, чтобы сломать меня. Они превратились в изувеченные тела, в лужи крови и судорожно дышащую плоть.

Я сделала это. Своими руками.

— Что я сделала?.. — прошептала я.

Голос сорвался. Ноги подогнулись, и я упала на колени. Бетон обжёг кожу. Внутри поднималась ледяная, уничтожающая пустота.

— Что я сделала?!

Я вцепилась пальцами в волосы, пытаясь заглушить надвигающееся безумие. Я помнила каждый удар. Каждый хруст. И самое страшное — я не испытывала отвращения. Я хотела этого. Каждую секунду.

— Я чудовище... Я стала чудовищем.

Я рухнула на бок, свернувшись в позу эмбриона на окровавленном бетоне. Слёзы текли по щекам, смывая сухие корки крови. Из горла вырывался только сухой, беспомощный хрип.