Империя контрактов: Наследник Парадокса

Он сделал паузу, прошёлся вдоль кафедры.

— Скажите мне, господа студенты, что, по-вашему, самое ценное в контракте с духом?

По залу прокатился лёгкий шум. Кто-то выкрикнул: «Сила!», «Контроль!», «Умение подчинить!».

Збарский усмехнулся.

— Нет. Самое ценное — это понимание цены. — Он обвёл взглядом притихших студентов. — Кто мне скажет, чем платят стихийники?

С места поднялся крепкий парень с алой нашивкой.

— Огонь — болью. Вода — эмоциями. Земля — усталостью. Воздух — временем жизни.

— Верно. Садитесь. — Збарский кивнул. — А телесники? Факультет Воплощения?

С их стороны поднялась невысокая девушка с коротко стрижеными волосами.

— Кровь, память, контроль над собственным телом. Мы отдаём то, из чего состоим.

— Именно. — Збарский прошёлся вдоль рядов. — Менталисты? Факультет Объединения?

Ида поднялась. Её голос был тихим, но твёрдым.

— Мысли, тайны, стабильность рассудка. Мы отдаём то, что делает нас нами.

Збарский кивнул и перевёл взгляд на группу в тёмно-серебряных нашивках.

— И наконец, факультет Грани. Кто ответит?

Поднялся высокий, болезненно-худой юноша с тёмными кругами под глазами. Он выглядел так, словно не спал неделю.

— Мы платим самой реальностью, — сказал он глухо. — Пространство забирает ориентацию. Время — наши годы. Вероятность — удачу. Материя — нашу физическую форму.

В зале повисла тишина.

Збарский обвёл всех взглядом и остановился. Его лицо стало жёстким.

— Запомните этот момент, — произнёс он. — Запомните, что сказали ваши товарищи. Потому что это — не теория. Это то, с чем вы будете жить каждый день. И если вы забудете о цене, если начнёте злоупотреблять силой, которую даёт вам дух, то

Он сделал паузу.

— вы перестанете быть собой. Вы станете тем, чем стал ваш дух. Или тем, что от вас останется. Вообще есть в нашей науке такая теория, что духи — это люди, которые не справились, злоупотребили силой, данной им.

Он снова прошёлся вдоль кафедры, и его взгляд на мгновение задержался на мне.

— А теперь откройте тетради. Начнём с классификации контрактов по уровням

Интересно, а чем буду платить я?

Я достал ручку, подаренную Вадимом, и раскрыл тетрадь. Позолота на пере блеснула в свете, льющемся из окна. Череватов, сидевший рядом, покосился на неё, но ничего не сказал.

Лекция началась.

«Понравилось? Добавьте книгу в библиотеку, чтобы не пропустить продолжение!»

Глава 4

— Надеюсь, вы поняли, что я хотел донести до вас, — профессор Збарский закончил свою лекцию. — Ваша задача, к практическим занятиям прочитать главы один, два и три из учебника, на который я ссылался в начале лекции. Также вам необходимо подготовить конспект этих глав.

Студенты зашумели и начали собираться. Все обсуждали полученные знания. Лекция была вводной, поэтому особо ничего нового мы не узнали, но всё равно было интересно, а местами даже немного страшно.

Збарский приводил множество примеров, рассказывая о том, что происходит с непутёвыми магами, которые злоупотребляют силой духов.

— Студент Соколов, подойдите ко мне, — позвал меня Андрей Семёнович, когда я уже собирался пойти вслед за Данилой.

Я подошёл. Збарский протянул мне лист бумаги, сложенный в четверо. Я взял.

— Это ваше расписание, составленное с учётом ваших особенностей.

Я с любопытством заглянул в лист, пробежал по клеткам глазами: экономика, право, фехтование, история России и магии, теория контрактов.

— Тут же нет ни одной специальной дисциплины.

Профессор приподнял бровь.

— Я имею в виду, что у всех факультетов есть специальные дисциплины, а у меня всё, кроме магических практик.

Он пронзил меня хмурым взглядом.

— А вы не понимаете с чем это связано, Всеслав? Ваши способности неизвестны, ваш дух вам не подчиняется, вы можете ручаться, что при его использовании, он не вырвется и не разрушит здесь всё? Или если цена окажется слишком высокой, и вы погибнете?

Я поджал губы, обида рвалась наружу. Данила мне рассказывал, что у них целых три магических дисциплины, а у меня одна, и та только в теории, пометка практика была только напротив фехтования, у некоего месье Дюваля.

— Поэтому мне не надо ничему учиться кроме истории и экономики?

— Пока да, — сказал Збарский, собирая со стола бумаги, — я предлагаю закончить этот бессмысленный спор, Всеслав. Решение принимал не я. Кстати, через пятнадцать минут у вас назначена встреча с ректором. Было бы неправильно на неё опаздывать.

Я удивился.

— С ректором? Зачем?

— Неужели вы забыли о ночном происшествии?

Я покачал головой.

— Как себя чувствует господин Застрожный?

— Уже лучше, он жив, но, как я и предполагал, он остался пустышкой. Семья от него, конечно, не откажется, но какой-либо карьеры он не сделает. Это печально, Кирилл был весьма подающим надежды юношей. Думаю, вам пора к ректору.

Он, наконец, собрал свои бумаги и, не прощаясь, двинулся к выходу.

Я же отправился на другой конец академии в кабинет ректора. Слава Богу, на память я не жаловался и ровно через десять минут я уже дошагал до ректорского кабинета. Дверь в его кабинет была приоткрыта.

Решив, что войти без стука будет наглостью, я побарабанил костяшками пальцев по косяку. Никто не ответил. Тогда я открыл дверь и осторожно заглянул. В кабинете никого не было.

Я потоптался на пороге, размышляя, что же делать. В конце концов, мне сказали, что ждут меня через десять минут, а прошло только пять, может быть ректор ещё не освободился и мне стоит подождать. Но какой смысл ждать в пустом коридоре, если можно сесть и спокойно дождаться Илью Романовича.

Я зашёл в кабинет и сел в кресло, в котором сидел в прошлый раз. В голове роились беспокойные мысли. А что если подумают, что я напал на Застрожного? Что будет, если меня выгонят из академии?

Размышляя о превратностях судьбы, я бродил взглядом по кабинету. В прошлый раз я не обратил внимания на обстановку, а посмотреть тут было на что.

По периметру стояли стеллажи с книгами и всякими безделицами. Что-то, наверное, особо ценное хранилось под стеклом, что-то лежало просто так на полках. Я поднялся и подошёл к одному из шкафов, разглядывая предметы.

Коллекция Киреевского показалась мне странной, я всё пытался понять систему, но её не было. Среди игральных карт лежали монеты, рядом с подсвечниками лежали статуэтки балерин и клоунов, дагерротип Императора Григория соседствовал с миниатюрным портретом какой-то дамы. Зажигалки, игральные кости, вилки и ложки.

— Пытаетесь найти смысл во всём этом, молодой человек?

Голос Киреевского заставил меня вздрогнуть. Я обернулся и увидел его улыбающееся лицо. Поклонился, как того следовали правила этикета.

— Прошу прощения, господин ректор, — сказал я, краснея, — дверь была открыта, и я решил подождать внутри, а тут заметил

— Ничего не объясняйте, молодой человек, — замахал морщинистой рукой он, — я всё прекрасно понимаю, тем более дверь оставил специально открытой на случай вашего прихода. Как вам первая ночь в академии?

Грустная улыбка тронула старое лицо Киреевского. Он прошёлся по кабинету и остановился возле меня, заглянул в глаза.

— Не самая приятная, верно?

Я согласно кивнул.

— Как же всё это не вовремя, — вздохнул он, снимая с полки какой-то предмет.

— Знаете, что это?

В руке он держал самую обычную пуговицу.

— Это улика, — не дожидаясь ответа, сказал он.

— Её обронил нападавший? Его получится по ней найти? — я почему-то обрадовался этому стечению обстоятельств, словно дело уже решено.

— Вы знаете о том, каким духом я владею последние двадцать лет?

Я покачал головой.

— Я ласково зову его Архивариус, — ректор положил пуговицу на место и направился к своему креслу, на ходу он указал мне на другое, — раньше у меня были другие контракты, но человеческое тело не вечно и за всё приходится платить, некоторые ресурсы у нас заканчиваются, сегодня вам говорили об этом на лекции. Так вот, двадцать лет назад я поймал Архивариуса и он оказался очень полезным в некоторых делах, среди многих его достоинств есть одно

Ректор закашлялся, налил воды, из стоявшего на столе графина. Голос у него уже начал хрипеть.

— Вот видите, я уже развалина, — усмехнулся он, — так вот, особенностью моего духа является то, что он умеет читать память предметов. И эту пуговицу мне принёс профессор Збарский, это пуговица с мундира бедного мальчика, которого ты нашёл.

— Вы знаете, кто на него напал? — я ёрзал от нетерпения на стуле, но ректор не обратил внимания на мой вопрос.

— Этой же ночью я попробовал прочитать память этого предмета, и он мне ответил. Пуговица поведала мне не так уж много интересного. К сожалению, память предметов нестабильна и зависит от многих факторов –материалов, ценности, размера. Как вы понимаете, простая оловянная пуговица не из тех реликвий, что помнят что-либо долго.

Он снова потянулся к стакану с водой. Голос его делался всё слабее.

— Я не знаю, зачем мальчик пошёл в западное крыло, может быть на свидание, но я знаю, что видела пуговица.

Я весь превратился в слух. Наклонился к ректору, ожидая, что сейчас он скажет мне, кто это был.

— Сначала она видела коридор, по которому шёл Кирилл, потом он упал, а потом появились вы, Всеслав.

Выцветшие глаза ректора вцепились в моё лицо. Я обескураженно смотрел на него.

— Но этого не может быть, я не делал этого Я просто хотел помочь, — мой голос дал петуха, сорвался.

— Успокойтесь, мальчик мой, — он поднял руки, — никто вас и не обвиняет, просто эта безделица не видела момента нападения, потому что его не было. Рядом с мальчиком вообще никого не было.

Я выдохнул. Всё это время я напряжённо сжимал подлокотники кресла. Пальцы противно заныли.

– Всеслав, я хочу вас предупредить. Завтра в академию приезжают следователи из Тайной канцелярии, чтобы расследовать этот случай. Понимаете, к чему я клоню?

Я осторожно кивнул, хотя не особо что-то понимал.

— Я не скажу им, что я увидел, не беспокойтесь, но они будут вас допрашивать и вы должны быть осторожны.

Очередной приступ кашля скрутил ректора, на этот раз он был долгим.

— Я устал, мальчик, — дыхание его было тяжёлым, — моё тело уже не совсем в порядке, остался только разум. Иди и помни, что я тебе сказал, и, пожалуйста, не вмешивайся ни во что. Ты должен овладеть своим духом, понимаешь?

Да, — сказал я, и, кланяясь, спросил, — я могу быть свободен, господин ректор?

Он прикрыл глаза в знак согласия.

Из кабинета ректора я вышел полным злости и обиды. Мало того, что меня не допускают к нормальным занятиям, не разрешили жить с нормальными людьми, родители меня терпеть не могут, так ещё и начнут подозревать в нападении, которого я не совершал.

О методах Тайной канцелярии ходит много слухов и не все они самые приятные. Я не знал, что мне и думать.

Я брёл по пустым коридорам академии, не разбирая дороги. Студенты сейчас сидели на занятиях или готовились к вечерним лекциям в библиотеке. Только западное крыло встретило меня привычной тишиной и затхлым воздухом.

«Что, хозяин, задумался о бренности бытия?» — Парадокс проснулся внезапно, впрыгнул в моё сознание и захихикал

— О том, что меня завтра будут допрашивать сотрудники Тайной канцелярии, которые могут вывернуть мой разум наизнанку, — буркнул я себе под нос, подходя к своей двери.

«О, это весело! Менталисты — те ещё затейники. Однажды один такой пытался прочитать мысли моего предыдущего носителя. Знаешь, чем кончилось?»

Тут до меня дошло, что Парадокс раскрыл хоть кусочек своего прошлого, я замер перед дверью.

— До меня у тебя был носитель?

«Да, мы здорово с ним повеселились», — хохотнул Парадокс, — «от канцелярии мы долго бегали, но потом пришлось дать им по зубам. Давно это было»

— Когда? — я весь превратился в слух, но Парадоксу, видимо, уже надоело общаться и мой ответ так и повис в воздухе.

Тяжело вздохнув, я вошёл в свою комнату. На столе я тут же увидел свёрнутый листок бумаги. Я развернул и прочитал: «Студент Соколов. Отработка наказания сегодня в 19:00. Кухня главного корпуса. Спросить Степана Андреевича. Збарский».

Я посмотрел на часы. До ужина оставалось много времени. Сейчас у меня по расписанию должно быть фехтование.

Занятия по фехтованию проходили в крыле факультета Подчинения, на специальной арене. Я быстро собрался, переоделся в более удобную рубаху, накинул сверху мундир. Путь до восточного крыла лежал через центральную галерею. Здесь было людно, студенты спешили на занятия, сбивались в кучки, обсуждали что-то своё. При моём появлении некоторые замолкали и провожали меня взглядами.

Из толпы меня выцепил Данила, обычно жизнерадостный толстяк был печален.

— Граф, на вас лица нет, что-то случилось? — я улыбнулся ему, пожимая протянутую руку.

— Ничего, — меланхолично отозвался он на ходу, — просто я не самый спортивный юноша в своей семье.Он похлопал себя по объёмистому животу.

— Отец, конечно, пытался заставить меня заниматься, начали французского преподавателя, но меня хватило недели на три. Я встал в позу и сказал, что больше не буду. Тут так не получится.

Я вздохнул:

— Я тоже не особо спортивный, — решил я поддержать товарища, — мне учителей не нанимали и фехтовать не учили особо. Пару приёмов братья показали, а так

Мимо нас в окружении своих друзей прошествовал Ланской, он окатил нас таким презрительным взглядом, что мне стало смешно. Я во весь рот улыбнулся князю, но тот моей улыбки не увидел, удалялся с гордо поднятой головой.

— Не любит он тебя, — Череватов проследил за спиной Ланского, — что ты ему такого сделал, что он на тебя взъелся?

Я пожал плечами:

— Не знаю, может, ему кажется, что зазорно учиться вместе с обедневшим дворянином, а между прочим, мой род постарше его будет. Только вот мои предки всё просадили и прокутили.

Поплутав по коридорам факультета Подчинения, мы наконец-то оказались там, где надо

Фехтовальный зал встретил меня гулом голосов. Высокие окна пропускали солнечный свет, пол был устлан пружинящим настилом, а вдоль стен на специальных стойках покоились рапиры — десятки клинков, от простых учебных до богато украшенных, с позолоченными гардами.

Я огляделся. Студенты уже разбились на группки по факультетам. Стихийники держались особняком, телесники разминались в углу, менталисты что-то тихо обсуждали.

Череватов тяжело вздохнул и встал рядом со мной.

— Сейчас начнётся, — прошептал он. — Говорят, Дюваль гоняет до седьмого пота.

Я хотел ответить, но не успел. В зал стремительно вошёл мужчина, при виде которого все испуганно замолчали.

Месье Дюваль оказался невысоким, сухощавым, лет пятидесяти на вид. Тонкие, словно нарисованные усики, живые, искрящиеся глаза, идеальная осанка. Он двигался с грацией хищника — плавно, экономно, и каждое его движение дышало скрытой силой. На боку висела рапира.— Построились! — скомандовал он, и его голос, с заметным французским прононсом, прокатился по залу. — Живо, живо, mes étudiants! Мы не на балу, чтобы прохаживаться, comme des paons[1]!

Студенческие кучки пришли в движение и превратились в две длинные шеренги. Я встал рядом с Череватовым. Ланской занял место в центре, картинно выпрямив спину. Дюваль прошёлся вдоль строя, придирчиво оглядывая каждого, потом остановился и заложил руки за спину.

— Прежде чем вы возьмёте в руки рапиру, вы должны понять одну важную вещь, — начал он, и его акцент делал каждое слово чуть мягче, но оттого не менее весомым. — Фехтование — это не просто умение махать железкой. Non, non, non! Это искусство. Это — душа аристократа.

Он выдержал паузу, обводя нас взглядом.

— Сейчас модно говорить, что будущее за огнестрельным оружием. Пистолеты, ружья Пф-ф-ф! — он пренебрежительно махнул рукой. — Любой трус может нажать на курок. Любой лавочник, любой крестьянин. Где в этом честь? Где мастерство? Выстрелил — и готово, даже в глаза противнику не посмотрел.

Он выхватил свою рапиру, и клинок сверкнул в солнечном свете.

— А фехтование — это разговор. Диалог чести. Вы смотрите в глаза сопернику, вы чувствуете его дыхание, вы читаете его мысли по движению клинка. Это искусство, достойное благородного сословия. Запомните это, mes étudiants. Тот, кто владеет рапирой, владеет собой. А тот, кто владеет собой, владеет миром.

«Сколько гонора, — хмыкнул Парадокс. — Честь, благородство - смех, с пулей в голове железкой не помашешь».

Я поджал губы, чтобы не ответить надоедливому духу какой-нибудь колкостью.

— Однако, — продолжал Дюваль, — прежде чем вы начнёте вести благородный диалог, вы должны привести свои тела в порядок. Это поможет вам, как будущим магам. Для многих — это важно. — Его взгляд задержался на Череватове, и тот сжался, — смертельно важно. Поэтому начнём с разминки. Десять кругов по залу бегом! Tempo, tempo[2]!

Студенты нестройно загудели, но под тяжёлым взглядом француза быстро зашевелились. Первые ряды побежали вдоль стен, остальные потянулись следом.

Я побежал вместе со всеми. Первый круг дался легко. Второй круг — тоже ничего. На третьем я заметил, что некоторые уже начали сдавать.

Череватов пыхтел позади, как паровоз, и к четвёртому кругу заметно отстал. Постепенно все начали замедляться, лишь десяток студентов с разных факультетов. К моему удивлению, наравне со всеми бежала Ида. Она летела впереди меня, легко, лишь серебристая коса била по спине. Я тоже не отставал, в какой-то момент я нашёл в себе силы, чтобы догнать её, поравнялся.

— Леди Ида, — на бегу поприветствовал я её, пытаясь отвесить на ходу элегантный поклон, из-за чего споткнулся и тут же отстал. Мелькнула лёгкая улыбка на сосредоточенном лице. Я быстро оправился и вновь догнал девушку.

— Можно побегу рядом? — слова тут же сбили дыхание, но я сцепил зубы и в этот раз не отстал.

Ида только улыбнулась и сделала рукой какой-то жест, который я трактовал как разрешение.

«А ты не такой дохлый, каким кажешься», — ожил Парадокс.

Я не стал комментировать, а размеренно бежал рядом с леди Идой.

Не успел я как следует устать, как наступил последний круг.

— Suffisant, pas mal![3] — скомандовал месье Дюваль.Мы остановились и замерли, стараясь отдышаться. Ида стояла спокойно, словно не пробежала сейчас десять огромных кругов. Кроме нас с ней полные десять кругов без остановок пробежало десять человек, три из которых девушки, среди которых, конечно же, был и князь Ланской.

Мы стояли в стороне. И смотрели, как бежали остальные. Многие уже сдались и еле ковыляли пешком, вторые пытались двигаться перебежками переходя с бега на шаг и обратно. Череватов, меня приятно удивил, он не остановился и даже не перешёл на шаг, хотя его бег был чуть быстрее шага какой-нибудь древней графини. Данила весь покрытый красными пятнами, мокрый, словно только что нырнул в озеро, бежал. Медленно, но бежал.

— Отлично, молодой человек! — месье Дюваль тоже обратил на него внимание и крикнул — ne tarrête pas! [4]

Спустя ещё десять минут последние доскреблись до финиша. На студентов было страшно смотреть. Лица, полные ужаса и страдания. Кто-то сидел на полу и тяжело дышал, кто-то кашлял, некоторые просто лежали прямо на полу.

— Вы прекрасно бегаете, Всеслав, — Ида стояла возле меня и смотрела своими глубокими синими глазами.

— Не так хорошо, как вы, — я улыбнулся девушке, — откуда такие навыки?

— У меня были хорошие учителя, мне с самого детства говорили, что чем ты сильнее, тем дольше ты сможешь пользоваться духом. Они слишком сильно влияют на наши тела и наши души.

Разговор наш прервал Дюваль:

— Построились!

Он прошёлся вдоль всей шеренги, заглядывая каждому в лицо:

— Плохо, очень плохо, господа и дамы. Вы — цвет Российской Империи, а пробежать не способны и километра. Вам должно быть стыдно!

Наконец Дюваль закончил осмотр рядов, хлопнул в ладоши.

— А теперь — разбейтесь на пары. Берите учебные рапиры. Посмотрим, кто из вас умеет не только бегать, но и держать клинок.

Студенты зашевелились, выбирая партнёров. Череватов тут же прибился к какому-то щуплому пареньку с факультета Объединения. А я остался стоять один.

И тут ко мне подошёл Ланской.

Он был облачён в безупречно сидящий костюм для фехтования. В руке он небрежно держал учебную рапиру. Его взгляд скользнул по мне, оценивая, и на губах заиграла знакомая ехидная улыбка.

— Соколов, — произнёс он, и в его голосе зазвучала холодная, почти ритуальная вежливость. — Не составите мне пару? Уверен, это будет познавательно.

Я посмотрел ему в глаза. Там, за внешней любезностью, пряталось что-то хищное. Он явно хотел поквитаться за утреннюю пощёчину, но обставить всё так, чтобы выглядело случайностью. Учебный бой — идеальный повод.

— Почту за честь, князь, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Мы встали в позицию. Дюваль подошёл ближе, с интересом разглядывая нашу пару.

— Отлично. Правила простые: касание — очко. До трёх очков. Без магии, только сталь и мастерство. Я буду следить. Начали!

Студенты, стоявшие вокруг нас, тоже начали расходиться по парам, зазвенела сталь

Его выпад был быстрым и точным, в нём чувствовалась выучка, годы тренировок с лучшими учителями. Я едва успел отбить, клинок скользнул по моему, издав противный скрежет. Князь тут же сделал шаг назад, перегруппировался и снова пошёл в атаку.

Он был опытнее. Намного опытнее. Каждое его движение было выверено и отточено. Но я заметил то, чего не ожидал — я был быстрее. И сильнее. Тело, закалённое беготнёй по василеостровским дворам с городскими мальчишками, реагировало само. Я уклонялся там, где не успевал отбить, и кончик его рапиры раз за разом рассекал воздух в сантиметре от моего мундира.

«Неплохо, хозяин, — одобрил Парадокс. — Ты как вертлявая мартышка. Он не может по тебе попасть. Продолжай в том же духе».

Ланской начал злиться. Его движения стали резче, агрессивнее. Он сделал серию быстрых выпадов, тесня меня к стене. Я отбивался, чувствуя, как горят мышцы, но не уступал. Звон стали разносился по залу, и краем глаза я замечал, что другие пары остановились, наблюдая за нами.И тут случилось то, чего я не ожидал.

В очередной атаке, когда Дюваль отвернулся к другой паре, Ланской сделал неуловимое движение левой рукой. С его пальцев сорвалась крошечная огненная вспышка — не атакующая, но ослепляющая, направленная прямо мне в глаза.

Я инстинктивно зажмурился, но было поздно — яркий свет ударил по зрачкам, и на мгновение мир погрузился в белую пелену.

И в это же мгновение внутри меня проснулась ярость. Не моя. Чужая. Холодная и безжалостная.

«Ах ты крысиный выродок, — голос Парадокса прозвучал не в голове, а, казалось, во всём теле. — В спину? Магией? Когда не можешь победить честно?»

Я почувствовал, как моя левая рука сама пошла вверх. Пространство передо мной пошло рябью, словно воздух над раскалённой мостовой, и огненная вспышка, не достигнув цели, отразилась обратно.

Ланской вскрикнул.

Его собственная магия ударила ему в грудь, отбросив назад. Рапира вылетела из руки, и князь рухнул на пружинящий пол, хватаясь за мундир, на котором тлел маленький, но заметный ожог.

— Ты!.. — зашипел он, поднимая на меня полные ненависти глаза. — Ты мухлюешь! Используешь магию! Я знал! Я всегда знал, что ты — шарлатан!

В зале повисла тишина. Все взгляды обратились к нам.

Дюваль оказался рядом мгновенно. Он навис над Ланским, и его обычно искрящиеся глаза стали холодными как сталь.

— Что здесь произошло? — спросил он, и акцент исчез, остался только металл в голосе.

— Он использовал магию! — выкрикнул Ланской, тыча в меня пальцем. — Он ударил меня магией! Вы же запретили магию, месье! Это нарушение!

Дюваль медленно перевёл взгляд на меня.

— Соколов. Это правда?

Я стоял, всё ещё чувствуя, как в груди бурлит чужой гнев. Парадокс молчал, но его присутствие ощущалось как туго сжатая пружина.

— Он первым использовал магию, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — князь Ланской пытался ослепить меня.

— Ложь! — Ланской начал подниматься, но Дюваль жестом остановил его.

— Помолчите, князь. — Француз подошёл ко мне, заглянул в глаза. Его взгляд был острым, пронзительным. — Я не видел, кто начал первым. Но я чувствую остаточную магию, которая исходит от вас обоих.

Он повернулся к Ланскому.

— Ваш дух — огненный, nest-ce pas?[5] И я чую запах горелой ткани от вашего мундира. Но я также чую — он снова посмотрел на меня, — нечто иное. Нечто, чего я не могу назвать.

Дюваль выпрямился и громко объявил: